Ницше не оставлял себе шансов: "Падающего подтолкни".
Рабле бы сказал: "У меня метеоризм, и видимо завтра будет ураган".
Испанский художник, не помню, как его зовут (он где-то сейчас в дали), сказал бы: "Я плевал на свою мать".
Маяковский бы вставил: "Я люблю смотреть, как умирают дети".
Французский коммунист Камю усмехнулся бы: "Пусть они встретят меня криками ненависти".
Ещё один, ныне пока живой русский перебежчик не преминул бы резюмировать: "Я ебал вас всех..."
Сартр бы дополнил: "Тошнит".

Это просто рефрен какой-то. И только я, Рысаков, досадую на свои вспышки мизантропии, со своим мелким страхом перед этими великими людьми.

- Ощущение, что ты обитаешь в серпентарии, усиливается досадными коммуникационными кабелями под рабочим столом, в которых постоянно запутываются ноги. Твое невозможное упрямство, анархизм и амбициозность и приведут тебя к тому, что ты станешь рекрутом.
- Ну и что? Что в этом плохого? Рекрут - тот же счастливец, что неиспечённый жених.

Это цитата сообщения -чучундра- Оригинальное сообщение

пц



В связи с кризисом в словарь решили ввести новую букву. Только Русский человек может понять глубокий смысл новой буквы...
[225x264]

я перестал любить свою работу по нескольким причинам, в том числе потому, что почти не вижу любимую, да что "почти" - не вижу совсем, то есть вижу слишком много утром набираю номер "100", чтобы узнать время и механическая кукла сообщает мне время с точностью до секунды, и думаю, насколько же это глупо и абсурдно, ведь точная сверка часов в современном мире возможна только с помощью электроники, а никак на слух, потому что пока эта кукла произносит "сорок пять секунд", наступает уже сорок шестая а потом я звоню ей и на мой вопрос "как твои дела?" она отвечает "ничё" и здесь тоже проступает полная бессмыслица, точнее, грамматическая бессмыслица неполного предложения, ещё немного - я я, как Одиссей, начну отвечать на вопрос "как тебя зовут?" - "Никто"

но я люблю деньги
[700x525]

И никто не заметил, как с наступлением холодов обозлились собаки. Поскольку мы выпускаем газету все позже и позже, я ловлю себя на мысли, что чувствую себя в относительной безопасности только в присутствии сослуживцев: в своем районе я готов обходить эти стаи целыми кварталами. Ночью Москва - мертвая бесснежная пустыня. Под землей в поездах одни вурдалаки. Меня опять заносит в шовинизм, от которого однако быстро излечивает случайно оброненная М. и справедливая фраза: "Не категоризируй это".

Великолепен е Северът. В този замръзнал край всяка болка е поносима. Великолепен е животът, докато го има.

В навечерието на урагана имаше снежна виелица. Вървях по улица Радужная в мъглата, с лице, полепнало от сняг. Като маскировъчен костюм беше побеляла грейката ми - „аляска”. Виелицата е нещо много мое. При нейното боботене, под воя на вятъра - със скорост 20 м/с. можеш да вървиш и да се смееш на глас – никой няма да те чуе, даже минувачът отсреща.

На какво се смееш? На неистовостта, точно като твоята.

От щорма, разбира се, леко ти прилошава. Наваля те слабост – какво слабост – бледна немощ те обхваща. Даже котаракът гледа през прозореца със страх и предубеждение.

Но като виждаш как по клоните на брезата синигерите лудуват, как на зиг-заг кръстосват пространството из двора, ти се приисква... даже не просто да живееш, а да започнеш живота си наново.

Така че, няма какво да се хвалиш: „Колко ниско съм паднал”. Трябва да признаеш пред себе си и да избереш: люснал си се на излъсканата корабна полуба, за да се спасиш, или просто си деградирал.

Като имаш предвид, че корабът ти е без мачти, имаш право да кажеш: „Просто съм се навел”.

Великолепен Север. В этом замороженном краю посильна любая боль. Великолепна жизнь, пока она есть.

Накануне шторма была метель. Я шёл по улице Радужная во мгле, с лицом, облепленным снегом. Как масхалат, была белой моя куртка-"аляска". Вьюга - это моё. Под её гул, под гул 20-метрового скоростного ветра можно идти и вслух смеяться: никто не услышит, даже встречный прохожий.

Чему смеяться? Неистовству, совпавшему с твоим.

От шторма, конечно, немного укачивает. Появляется слабость, - да что там слабость: бледная немочь осиливает. Даже кот в окно смотрит с предубеждением и страхом.

Но если следить, как на ветках березы резвятся стайки синиц, как они зигзагами прорезают пространство двора, хочется даже не то что жить, а начать жить заново.

Таким образом, нечего дальше хвастать: "Как низко я пал". Нужно признаться себе и сделать выбор: упал ты на клёпаную палубу корабля, чтобы спастись, или просто деградировал.

Учитывая, что корабль твой без мачт, ты имеешь право сказать: "Я просто пригнулся".

Флибустьеры, корсары, пираты... Как наше изнеженное мировое сообщество любит изящный стиль. Пиарит их на первых полосах газет. Посылает "Неустрашимого". Ещё одна яркая иллюстрация гламурного психоза. Это просто "Хижина дяди Тома" какая-то. И ведь никто не скажет тем языком, каким следовало бы сказать: чёрные впали в тотальную ребяческую безнаказанность (...).

22.11 Такова хубаво нощно настроение

Много отдавна една ми каза: след ТОВА изглеждаш някак виновен.
Не зная как да го обясня. Сега съм се променил. Но навикът да се извинявам за щастието, си остана.

22.11 Трябва да се заставиш да се обичаш

Гогол изгори цял том, а мен ме е страх. Такива л..на, разбира се, са тези две години текстове. Толкова е слабохарактерно да се опитваш да запазиш отгледаното за тези години. Толкова е досадно да не угаждаш, да не си в темата. Да не радваш. Да си недостатъчно интимен или свръхоткрит.
Да криеш или да се срамуваш от своя антисемитизъм и ислямофобия...
Но аз си оставам какъвто бях и ще бъда.
Бъдете добри момчета и момичета, господа! - с такива думи бих завършил своя дневник.

18.11 Цветята също желаят

Един приятел ме разсмя: „... Мисля, че причината е в усещането за неизвестност /за бъдещето на нашето издание/.
Мъжете сублимират в алкохол, а жените – в своята космата раковина”

Интересно, някои видове орхидеи могат да имитират самка (например на земната пчела), като отделят женски феромони и привличат самците за опрашване.

А се случва и друто. Късно през нощта тя разговаря по телефона с доставчика, а той слуша „Болеро” - то на Равел в изпълнение на „Манхатън Трасфер” (композицията е чисто вокална и е дълга 40 минути). Съчетанието на двете звукови писти е сериозна атака даже за абсурдистката психика.


18.11 Без заглавие

Пред Зоопарка вече строят елха и сякаш наистина: даже и да не може да се каже, че заваля сняг, то все пак може да се каже, че той се опита да го направи. От сутринта до сега съм преброил пет или шест снежинки. В дълбока несвяст се натресох, от миналата нощ ли или вече трети ден, при Н., в нейната комуналка. Тя ме предупреди, че в къщата има бебе. Така и не го видях и не го чух, но не можах да затворя очи от очакването, че то ще заплаче. Бебето е такъв плашещ архетип, какъвто е и клоунът. На сутринта ме обзе такава слабост, че на спирката „Славянский бульвар”, където по края на платформата е осветено, едва се задържах на крака: откриха я това лято и я затвориха под един футуристичен купол. На работа свърших основното и избягах, едва се добрах до вкъщи. Търся си оправдание във всичко – в пълнолунието, в кръвното, в пристъпите на анемия, но това са глупости. Както и това,че от около две седмици не се съм пипвал жена. Нелепостта на последните събития, нелепицата на еп изоди от живота ми се усилва и от това, че като се събудиш, усещаш самообладание и макар бавно, но си връщаш силите. Ставаш, отърсваш се и продължаваш. Почти четирсет и осем часово безсъние и несънуване: днес спах с прекъсване два пъти по 45 минути, събуждах се в пот и запомних само статистическата картинка, но и тя беше от серията коректорски рефлексии. Избягах от работа, когато се наложи да изчета текста за премиерата на Балабанов „Морфий” по Булгаков и когато в пушалнята ми стана зле от спомените за последните произшествия.

Это цитата сообщения Гей-удолбаный-в-хлам Оригинальное сообщение

Петербург. Текущие события.



Я снял комнату до Нового года на станции метро "Звёздная" за совершенно смешные деньги. Так что в ближайшее время я петербуржец, и ебись оно всё кониками. В своё время я дарил Москву, так что почему бы не быть наоборот, с Петербургом. Я уже победил блядский когнитивный диссонанс, и пришёл к выводу, что я патриот Москвы, но поклонник Петербурга -- это типа как жена и любовница. Ничего хорошего, разумеется, из этого не выйдет, но зато хотя бы есть выбор и свобода манёвра, а в жёстком северном воздухе такая свобода, такая свобода... Про обе опции могу написать много чего, но пока не буду.

Сегодня звонил Real Sugar. Я чуть с кровати не свалился от неожиданности. Он поинтересовался, не утопился ли я в Обводном канале, как обещался, потому что не пишу в лирушечке, и не звоню, и вообще, непонятно, куда проебался. Дарлинг, дарлинг, я проебался на проспект Гагарина, и не собираюсь выёбываться оттуда до Нового года как минимум (если не выебут нахуй, конечно, но это маловероятно). Окрестные магазины уже выдают Хольстен только по талонам и с чёрного хода, как в СССР. (Ах ну да, ты же не помнишь СССР -- в общем, всему хольстену в окрестностях настал пиздец и апокалипсис, если у дрожжей есть такое понятие) Последние несколько суток я проспал с температурой, но, вроде бы, пронесло -- воспаление лёгких ещё только в проекте. Ещё имею тебе сообщить, что это пятый этаж пятиэтажки, и, таская туда каждый вечер мешки с пивом, я скоро, может быть, стану меньше курить, и наработаю себе отменные упругие аппетитные ягодицы, но я их тебе не дам, потому что ты за 600 километров от меня, ты далеко, и я устал писать писать тебе письма по-французски.

Но всё равно было было дьявольски приятно, что ты позвонил.

И любимым моим произведением был роман ВОР Пантелеева. Там, где он выкидывает из "воронка" заточку. По-прежнему как рыба в воде - в самых злачных местах. По-прежнему ночую в малинах. По-прежнему не могу ударить, прежде не приласкав. И вырывается эта злосчастная привычка - сидеть в зэковской позе и жестикулировать. Прочитывать в воровском жаргоне иврит и поэзию.

Есть волшебные названия произведений.

Жизнь взаймы.
Человек, который смеётся.
Невыносимая лёгкость бытия.
Ад во мне.

В нынешнее время, кажется, принято как-то считаться с читателем, а считался, ли, скажем, с читателем Пруст, обреченный, сидя в пробковой комнате? Почти нет. Однако пропиарил дело Дрейфуса. Включил в литературный контекст.

Это всё равно что сейчас: в вечное погрузить несчастного Ходорковского, обаятельного типажа, но справедливо персонально наказанного. В тюрьме его гнобят, сажают в карцер за то, что отказывается освоить профессию швеи, что не закладывает руки за спину.

Сидеть в одиночке, когда о тебе думают тысячи человек: это дороже денег. Когда твоё освобождение решается велением правительства, этими карликами, помни об этом: тысячи человек с тобой. Но не более.

Давным-давно одна мне говорила: после ЭТОГО у тебя какой-то виноватый вид.
Не знаю, как объяснить. Я сейчас изменился. Но привычка извиняться за счастье осталась.

раз, два, три – нищо не е станало. Странно. А пък хороскопът ми обещаваше мъмрене. И макар че не аз издъних вратата в наборната и женската тоалетна, не аз потроших пожарната инструкция, не аз возих колежката из нощна Москва в количка от супермаркета (аз само помагах да качваме бордюрите), - да слухтиш за интерпретации на банкета в пушалнята си е страшничко. И чувстваш, че те гледат накриво, едни странни усмивки... В отдела по произшествията пак трещят.

Не считаю зазорным поздравить писателя повторно. С помощью Маши на болгарском.

Мне кажется, "болгарский" и "благодарность" одного корня. Я обязан ему, что почувствовал себя сильным. Что увидел сильного.

Кувалдин, първият ми издател, ме взе направо от улицата. Отношенията ни, заради мои лични неуредици, се прекъснаха, но аз го помня, както пилето - винаги - помни първия си пилчарник. Оказва се, че той си води дневник в ЖЖ – живо списание.

и вредных насекомых используется это
[525x700]

Всичко, което изглежда важно сега, толкова скоро престава да бъде важно. Още Кастанеда учеше: Да се разделим с важността. И по този начин наркотично синтезира догмата на всички религии, в това число и догмата на постмодернизма, в която ясно прозира будистката съзерцателна позиция: всичко е равно на всичко. И в този смисъл как да постъпиш, ако ти е писано – не даже да си поет, но да имаш поетическо виждане за света? Да престанеш да се бориш с бог, с вечността, да престанеш да се бориш за бога, за вечността? Да започнеш да се страхуваш и от бог, и от вечността? Всичко това руската душа не го позволява. В равнината на моята родина, в това безбрежно пространство на блата, сипеи и пустош аз съм излишен: туземец. Трябва да хвана гората.

Я часто вспоминаю о девчонке, которая встретилась мне в путешествии в одну древнюю славянскую столицу. По дороге в Полоцк. Она говорила, что поёт в церковном хоре центральной церкви Витебска (не помню названия).

Это так возымело на меня действие: я как будто прочитывал Александра Блока.

Неумело описал нашу встречу в одном рассказе.

У нас ничего не было, она мне показала родину сюрреализма Витебск.

Не городские места, нет, пятачки суши - где стоял Наполеон и работал Малевич, вокзал, смотровую площадку, западную подо льдом Двину, берлинского вида зоопарк с озверевшим от весны львом.

Сразу три сотрудницы вышли на работу в коротких юбках. Работать невозможно. Хочется в кабак. (...) Жаль, очень жаль. Ведь сегодня последний рабочий день. Ну, разве немножко соткать денег из воздуха? Совсем немножко...