Случи се един път - в късо халатче се наведе да погледне колко показва външният термометър. Отбелязах, че ми харесва да гледам как тя гледа навън. Сега ми казва: днес ще има глобално застудяване. И ме гледа многозначително. Накъдрихме я.

Сутрин идва при мен с питащи очи. А аз какво правя, например, сутрин? – да речем на 10 декември? - правя солянка. Задушавам зеле. Руска солянка, не украинска. Виждам, че тя е с някакво странно деколте. Надничам, разбира се, в деколтето, но си мисля – да не ми загори манджата, а тя казва: Знаеш ли, много ще ми е лесно да се обзаведа с любовник. Той ще ми подарява разни неща, а ти изобщо няма да забелязваш.

Такива ми ти работи. Нова блузка. Сигурно хилядната. Калпав дамски угодник съм аз.

От друга страна, например, чувам отстрани въпрос: А как се отнасяш към изневярата? – не ми е лесно да отговоря. Аз, разбира се, не съм физикът Ландау, но наистина съм чувствителен към жените. Към промискуитета се отнасям много добре. Към адултера – сурово и зле.

Сработват културата, гените и манталитетът.

08.12 Днес сутринта едва не приех исляма

Мисленето на арийците /северняците/ е лошо приспособено, забелязах вчера, към разбирането за неизбежността на наказанието. Даже за постъпки, които изглеждат невинни. При южняците това става понятно в темата за отмъщението, още повече – за натрупаната мъст, износвана до края. Никой християнин няма да заколи непокорния, който не се е подчинил на указанието да се моли. По този начин у северняка любовта съседства с греха, докато при южняка най-чисти приоритети са законът и тегнещите норми на бита, и наказанието се налага с човешка ръка. Северняците запрягат дълго и яздят бързо. Южняците дори не оседлават, за да препускат с всички сили.

„Един час размисъл е по-добър от 60-годишно поклонение”


09.12 Утринен митрик

- Колко пъти те молих да не пушиш в гостната, а ти пушиш. Нали тук ти е леглото.
- Аз мога ли да си позволя малко комфорт в този дъждовен декември и в дивото безобразие, в което сме затънали - аз ли, всички наоколо ли? С какво да се утеша? На какво да се насладя? В редакцията въведоха сух режим. Скарах се с добър приятел, който исках да видя като близък приятел – не заради жена, не. Заради женския фактор.
- Не ти ли се струва, че малко преиграваш?
- Знаеш, че в моята огромна, натрупана през годината умора, в тези мятания и лутания вече нямам сили да си кривя душата, да хитрувам. Днес сутринта изпратих до метрото Хлоя, върнах се без чадър под силния проливен дъжд, на краката ми – новите ботуши целите в кал. Мърморех и чувствах, че съм се смахнал, съвсем.
- Добре. Щом имаш преимуществото – сред болните да се чувстваш здрав – ползвай си го.

- Сколько раз тебя просил не курить в гостиной, а ты куришь. Ведь здесь твоё ложе.
- Но я могу себе позволить немного комфорта в этом ливневом декабре и диком безобразии, в котором погряз то ли я, то ли все вокруг? Чем мне ещё утешиться? Чем насладиться? В редакции ввели сухой закон. Я поругался с добрым приятелем, которого хотел видеть другом - не из-за бабы, нет. Из-за женского фактора.
- Тебе не кажется, что где-то ты переигрываешь?
- Знаешь, в моей огромной, свалившейся за год усталости, в этих метаниях и поисках уже не хватает сил, чтобы кривить душой, чтоб изощряться. Сегодня утром проводил до метро Хлою, возвращался без зонта под сильным проливным душем, ноги - новые сапоги купались в грязи. Сетовал и чувствовал, что совсем стал шальным.
- Хорошо. Если у тебя есть преимущество - среди больных людей чувствовать себя здоровым, - пользуйся им.

Чудесно е да живееш в съгласие със самия себе си. Да се промъкнеш при жена, докато тя спи, да вземеш ботушите от обущаря, да пуснеш Жо Дасен, да се полюбуваш на Артаксеркс, докато прескача от перваза върху дъската за гладене или галопира из коридора.

Седя в тъмната гостна, леглото - неоправено, повдига ми се от обажданията на случайни хора, от техните извинения и молби; в гърба ми през стъклената врата неуютно свети лампата от антрето, спомням си Бродски с неговата хладна констатация за самотата, залепената на стената със стотачка – дали да не я отдера и да отида в публичен дом? да се обеся? да се напия усмъртително? – но но но но но – защо?

Цяла камара факти прерових в книгата на Гинес и намерих най-най. Най-самотното дърво на света, най-любимото ми, по-точно, родствено на любимия ми бор, най-рейтинговото дърво по това време.

Според Бродски: виждам дървото, но не виждам гората. Чувам как свисти иглата (игличката).

Ела. Намерили са я някъде по бреговете на Арктика. Растяла сама. До най-близкото дърво имало 200 километра.

Мышление арийцев (северян) плохо приспособлено, я заметил вчера, к пониманию неотвратимости наказания. Даже за поступки, кажущиеся невинными. У южан это схвачено в теме мести, более того - мести отложенной, вынашиваемой до конца. (...) Таким образом, у северянина любовь соседствует с грехом, когда как у южан чистыми приоритетами являются закон и веские правила быта, и наказание вершится человеческой рукой. Северяне запрягают долго, ездят быстро. Южане даже не оседлывают, чтобы скакать во весь опор.

"Часовое размышление - лучше 60-летнего поклонения".

05.12 Танка. Кимерия

Лятото лани в Крим 72–годишен ветеран от Ангола
ми каза: всичките са еднакви
стига се занимава с глупости
не му повярвах тогава.
Провървя ми – видях жена му.

06.12 Танка. Зверь

Ако просто остана сам –
изключвам епистоларния жанр –
това все още ще е нищо. Но сега:
да гризеш своята кост, защитавайки я.
Обкръжен от врагове. Обкръжил враговете

Жълт циферблат в трофейния
стенен часовник, малко паръждясал
с две черни хралупи за единствения ключ
Бабче, нали ще победим? Ще ги убием всичките
Абе, няма. Нека останат

Это цитата сообщения nesoglasie Оригинальное сообщение

не самое одинокое дерево на свете

 

[524x698]

 

Если бы я просто остался один -
исключая эпистолярный жанр -
это ещё было бы ничего. Но теперь:
грызть свою кость, её защищая.
Я окружён врагами. Враги окружены мной

Летом прошлого года в Крыму 72-летний ветеран Анголы
сказал мне: все они одинаковые
так что перестань ерундой заниматься
я не поверил ему тогда.
Но мне посчастливилось видеть его жену.

Так славно жить в ладу с самим собой. Подобраться к женщине, пока она спит, забрать сапоги у скорняка, скачать Джо Дассена, полюбоваться, как Артаксеркс шагает с подоконника на гладильную доску или как галопирует по коридору.

Я сижу в тёмной гостиной, неубрана кровать, мне тошно от звонков случайных людей, их извинений и просьб; в спину неуютно светит сквозь застекленную дверь свет из прихожей, я вспоминаю Бродского с его хладной констатацией одиночества, приклеенной к стене сотней - не отодрать ли её и не пойти ли в публичный дом? повеситься? напиться вусмерть? - но но но но но - зачем?

Груду фактов в книге Гиннесса перерыл и нашёл самое-самое. Самое одинокое дерево на свете, самое любимое мной, точнее, родственное моей любимой сосне, самое рейтинговое сейчас во всем мире.

По Бродскому: я вижу дерево, но не вижу леса. Я слышу, как свистит игла (иголка).

Ель. Её нашли где-то на побережье Арктики. Росла одна. До ближайшего дерева было 200 километров.

Слушать этот музыкальный файл

Слушать этот музыкальный файл

Мысли мои приняли причудливый вид, я почувствовал, как мною овладевает странное желание напугать эту даму, погнаться за ней, причинить ей какую-нибудь неприятность...
...Я стою и смотрю ей в глаза, а сам тут же придумываю имя, хоть никогда его и не слышал, - имя, скользящее и волнующее: Илаяли.
Она подошла ко мне совсем близко, я вскидываю голову и говорю веско:
- Вы потеряете книгу, фрекен.
Говоря это, я слышу стук своего сердца.
- Книгу? - спрашивает она свою спутницу и идёт дальше...
...Через несколько минут я уже стоял у витрины, шагнул ей навстречу и повторил:
- Вы потеряете книгу, фрекен.
- Но какую книгу? - спрашивает она в испуге. - О какой книге он говорит?
И она останавливается. Я злорадствую, видя её смущение, растерянность у неё в глазах восхищает меня. Ей не понять той отчаянности, которая движет мною; у неё нет решительно никакой книги... но она всё-таки ищет в карманах своего платья, смотрит себе на руки, вертит головой, оглядывается назад, напрягает свои нежные мозги... Она то краснеет, то бледнеет, на лице её одно выражение сменяется другим, я слышу, как тяжело она дышит; и даже пуговицы её платья смотрят на меня, словно испуганные глаза.

Всичко хубаво се случва утре. Не, не днес. Днес в главата ти е боклук, а прекрасно е само утрешното. Когато ще се купят маратонките и анцуга, и аз най-накрая ще стъпя на тая теракотова пътечка на стадиона, която с такова въжделение гледам, когато се връщам от работа. По нея, осветена от уличните мачти, навъртат кръгове среднощните бегачи.
Колкото по-близо е Рождество, толкова по- упорито е усещането, че тези рефрени „ще умра от декемврит” и „тази зима пак не се побърках” ще стихнат и ще потънат в предновогодишната суета.
И целият предновогодишен мрак ще се помни със съсиреците от нелепи вечери и нощи, с ненадейните пробуждания – сутрин, денем, вечер; с поредицата преглътнати разочарования; с изядените с кучешка лакомия сутрешни чорби, празните разговори под сводовете на ампирните куполи; с фиктивните движения на душата... С развинтените нерви, но с така и незавинтените крушки в банята. С визитите на майка ми с нейното садистично „хапни си кюфтенце”.
С продупчения ботуш, с пътуванията във вагони, претъпкани с азиатци. С разходките под дъжда, с глупавите мокри елхи. С нощните прочити на книгата на Гинес. С внезапните приливи на нежност към хора, познати и непознати.
Научих се да не възприемам зимата като зима, научих се да не чакам от нея нищо такова, каквото предчувствах, каквото си бях намислил. Лесно ми е да си призная, че навсякъде и във всичко се лъжа. Но това е, защото не се пазя.
Зад прозореца ли? На улицата? Непрестанно лошо време, това е. Готов съм да нарека този сезон – лошо време, а не зима, този месец – лошо време, а не декември, този ден – лошо време, а не четвъртък.

...Либо нас перережут цветные.
Либо мы их сошлём в иные
миры. Вернёмся в свои пивные...
...Я не воспитывался на софистах.
Есть что-то дамское в пацифистах.
Но чистых отделять от нечистых -
не наше право, поверьте.
Я не указываю на скрижали.
Цветные нас, бесспорно, прижали.
Но не мы их на свет рожали,
не нам предавать их смерти.

Всё хорошее случается завтра. Нет, не сегодня. Сегодня мусор в голове, а прекрасно только завтрашнее. Когда будут куплены кроссовки и спортивные штаны, и я наконец вступлю на терракотовую дорожку стадиона, на которую так вожделенно смотрю, когда возвращаюсь с работы. По ней, освещенной уличными мачтами, наматывают круги полуночные бегуны.

Чем ближе Рождество, тем более стойко ощущение, что эти рефрены "я умру от декабрита" и "в эту зиму я опять не сошёл с ума" оборвутся и потонут уже в предновогодней суете.

И весь предновогодний мрак будет вспоминаться сгустками нелепых вечеров и ночей, нечаянных пробуждений - утром, днём, вечером; чередой проглоченных разочарований; съеденными с жадностью собаки утренними щами, пустыми разговорами под сводами ампирных куполов; фиктивными движениями души... Взвинченными нервами, но так и не ввинченными лампочками в ванной. Визитами матери с её садистическим "съешь котлетку". Дырявым сапогом, поездками в вагонах, набитых азиатами. Прогулками под дождём, глупыми мокрыми ёлками. Ночным штудированием книги Гиннесса. Внезапными приливами нежности к людям, знаемым и непознанным.

Я научился не воспринимать зиму как зиму, научился не ждать от неё ничего того, что предчувствовал, загадывал. Мне легко признаться, что везде и вокруг я обманываюсь. Но это потому, что я не защищаюсь. Что за окном? Что на улице? Сплошное ненастье, и всё. Я готов назвать этот сезон - ненастьем, а не зимой, этот месяц - ненастьем, а не декабрём, этот день - ненастьем, а не четвергом.

...Някога наивно мислех, че си персиец, и те нарекох с името на един персийски цар. А ти се оказа розов британец. Такива ми ти работи. Не те пусках в леглото си, защото спя или много неспокойно, или така дълбоко, че или ми пречиш, или не си ми нужен.
Днес например цяла нощ четох в кухнята, наред, книгата на Гинес и призори със страх поех към гостната. Страхът се оказа основателен. Не ми се удаде да заспя. В началото ми действаше неясен шум отгоре, който аз, все пак, за първи път през последната година, разшифровах: съседското куче скача от фотьойла на паркета, надушило в тишината на къщата моето движение. Кучето е сиво и мръсно, много пъти съм виждал как също такава сива и мръсна Шапокляк го извежда на улицата, обикновено тайно, по нощите. След някое време, на разсъмване, звуците затихват, чувам само скриптенето на пружините в матраците на въртящите се насън или ставащи до клозета обитатели, шума от пускането на водата, виковете на минаващите под прозореца пияни на непонятен език. Накрая всичко затихва, но мисълта се изостря. Старае се да се залови и за най-малкия звук, защото тази тишина е преддверие на още две изпитания: идването на боклукчийската кола и скърцането на несмазаните талиги на азиатците. Зад цигарата в кухнята забелязвам, че в прозорците се развиделява, а аз добре съм се напоил с чай. Както и да се стараех да го правя по-слаб, той ми пропъди съня. Нова вълна страх ме връхлита, очаквам тропането по стълбите, хлопането на вратата на входа, писъка на сигнализациите и шума на включващите се двигатели. Отново се скривам в кухнята, забивам нос в книгата на Гинес. И отново лягам да спя, и откривам, че възглавницата, пълна с дунапрен, ми е страшно неудобна, защото изскача изпод ръката ми. За да се разсея, включвам любимата си еротично-приключенска фантазия за убийството на Миша Саакашвили (чети: за лов на мишки). Защо еротична? Аз извършвам това убийство с помощта на потресаваща красавица – агент. Ще кажеш – играя си на разузнавач, и ще бъдеш прав. Някъде в тбилиските дерета фантазията ми омръзва и аз се пренасям на Балканите. И ето тук сработва Косовският прецедент: заспивам на епизода, когато седя на една пейка до болницата, до мен се приближава девойка и пита: „Данас ниjе jако то
пло?” (Не е ли много топло днес?”) Аз я гледам ококорено и отговарям: „Данас jесте jако топло” (Днес наистина е много топло.), – и се събуждам целия в пот...

Утром подумалось, что величайшей моей ошибкой было использование в хокку местоимения "Я".
[600x389]

Обычная московская сценка на Краснопресненской. В темноте, где шныряют крысы, где светится на беломраморном здании надпись КИН ЦЕНТР, к нам подходит пьяная дива с белым конём (Е. в это время покупает в ларьке "Чёрного козла") и просит: "Помогите снять подкову с коня". С. протягивает ей десятку, десятку она берёт, но повторяет просьбу: "...ему трудно ходить, погнулась подкова". С., поколебавшись, соглашается и снимает перчатки. Я отхожу в сторону, приготовясь смотреть цитату из Феллини.

М. держит коня под узцы, пьяная дива поднимает коню заднюю ногу, С. пытается стащить с копыта ущербленную подкову; это не удаётся ему. Тогда он просит у кого-то ключи, чтобы подкову поддеть, ключи застревают в подкове. Владелец ключей начинает нервничать. Нервничать начинает конь. М. гладит ему морду и разговаривает с ним. Подходят зеваки: "Хороша лошадка". "Это конь, а не лошадка". "Ты уверен? А может, это мерин?" "Чем отличается конь от мерина: у коня есть, у мерина нет".

Вскоре я говорю: "Нужна монтировка или пассатижи, так вы её не снимете". "Где их взять?" - бесится дива и матерится, и бьёт кулаком по крупу коня. "Спросите у автовладельцев".

Когда всё заканчивается, и спасена, правда, только связка ключей - извлечена из подковы, - ко мне подходит с "Чёрным козлом" Е., наблюдавший эту сцену начиная с середины, и с мукой в лице обращается ко мне: "Я щас сойду с ума, её-богу". Трудный был день вчера.