растёт луна, притягивая приливы
и красную ртуть в сосуде термометра.
когда автор молчит - говорит переводчик

[к предыдущему посту:]
[640x480]

долгое время мы удивлённо смотрели друг другу в глаза
он сидел на краю ванны
я мыл голову пеной для бритья

Habibi Aniram, я восстановил по памяти как мог. Вот рабочие варианты.

I. Августовский визит

в мою комнату
тягой разноцветных крыльев
залётную гостью внесло
пожалуй, она была крупнее пчелы,
покружив под потолком бесшумно
нашла путь к окну открытому
и улетела

я переводил рассказ Чехова
на столе стоял стакан пива
моя комната, книги, мой обычный мир
на тюлевой занавеске лучи августа

только на мгновение гостья стала
свидетельницей моей жизни
и за окном растворилась
словно навестившая меня
и исчезнувшая возлюбленная

II. Августовский гость

ко мне впорхнул визитёр
крупнее пчелы, с пёстрыми крыльями,
и воспарил беззвучно
над томиком с рассказами Чехова,
которые я переводил,
над стаканом пива на столе, над книгами
(низкие лучи на тюлевой занавеске
- вот моя комната, мой обычный мир)
и в окно вылетел

августейший гость, соглядатай мой,
миг отдал визиту
и скрылся
в точности как недолго кружившая над моей жизнью
и теперь ушедшая возлюбленная

III. Августовский гость

в мой дом проникло летающее насекомое
тучнее пчелы, в цветном уборе
сквозняком, не гудя, обшарило
пространство комнаты
найдя путь к окну
вылетело
я переводил рассказ Чехова
моя комната, мои книги, кружка пива на столе -
мой обычный мир
только на мгновение
свидетелем его
стало это насекомое,
в точности как на мгновение
вошедшая ко мне
и покинувшая меня возлюбленная
только луч августа застрял в сетке тюля

(1. Ağustos konuğu

Odama bir an giren uçucu bir böcek
-Arıdan irice, kanatları renkli-
Dolaştı bir süre, vızıldamadan.
Sonra bulup yolunu pencerenin
Çıkıp gitti
Bir öykü çeviriyordum Çehov´dan
Masamda bira bardağı
-Odam, kitaplarım,olağan dünyam-
Tül perdede ağustos ışınları
Tanık oldu yaşamıma
Bu uçucu böcek, sadece bir an
Çıkıp gitti sonra
Tıpkı yaşamıma bir an katılan
Sonra yitip giden bir sevgili gibi)

Судя по "Униженным и оскорблённым", на времена Достоевского пришлось плавное вытеснение термина "сочинитель" термином "писатель". Хотя Ф.Михайлович часто предпочитает первый термин, и девочке Нелли Ваня говорит, что он не "правду пишет, а выдумывает".
Ф.М., как известно, был в России первым профессиональным писателем, то есть первым стал получать за свои романы деньги; в длиннотах его утопаю и не замечаю времени в метро по дороге с работы.

Вместе с тем, вспоминая Чехова, спохватываешься: русскому писателю нужно обзавестись усадьбой и ружьём: он должен уметь охотиться. Надобно узнать, что такое запечённый скворец с пшённой кашей. Надобно застрелить и запечь скворца.

 (...)
 

В редакции, как в театре, есть свои карманы и кулуары. Все пишущие люди в ней - словно актеры. Нет, сравнение с вертепом и марионетками было бы точнее. Сего дня узнал поближе двух колумнисток - одну смущающуюся дебютантку, другую - прожженную журналиcтку-ориенталистку. Впечатление от обеих приятное. А третьего дня за неимением литредакторов правил инаугурационную речь Обамы.

 Вместо крещенских морозов - весенний гомон птиц и солнце, дневной снегопад переходит в дождь, на одной из работ выплатили гонорар, но до того мизерный, что я, вместо того чтобы купить бензопилу, газонокосилку и ножницы по металлу, ограничусь визитом в парикмахерскую. Моей единственной дурной привычкой осталось табакокурение. Все восемь дней здорового образа жизни были омрачены снами, в которых я ночью шёл за спиртным в магазин. Прошедшей ночью, например, во сне пил коньяк. (...)
Вчера предал Достоевского и по приходу домой не раскрыл "Униженных и оскорблённых", как хотел, а включил комедию "Развод по-американски". Ибо антидепрессанты затупили мне мозг.

В утренних сумерках кот
оглашает дом детским криком
хочется перепрыгнуть Лету

Наш отдел разместили в бюро интервьюеров-журналистов, и теперь я по громкой связи слышу то Кобзона, то Хасбулатова.

А то и сладкозвучный смех С.
"Где ты теперь сидишь?" - спрашиваю.
"Я там, где мой цветок".
"Хлорофитум?"
"Да". И очень внимательно смотрит на меня.

В типографии, в которой я проработал пять лет, было много рабочих с интересными судьбами.

Был человек, мой ровесник, которого водили в КГБ (он слушал "Голос Америки"), где сердитый старичок в сером костюме разговаривал с ним доброжелательно, а в конце беседы заключал тихим голосом: "Не ловите больше эту волну, пожалуйста, а то мы вас... расстреляем".

Был 50-летний отец-одиночка, бывший алкоголик, воспитывающий двух несовершеннолетних дочерей. (- Как ты ушёл от жены? - спрашивал я его. - Обыкновенно, взял шапки и пошёл, - отвечал он. - Почему "шапки"? - интересовался я [в русской идиоме "решительно уйти" - "шапка" в единственном числе]. - Так у меня их много...) Его история про цыгана, который завернул в кнут стог сена, рассказанная во время обеда, вошла в рассказ "Улица Революции". Забавно: когда я показал ему этот эпизод, напечатанный уже в журнале, он отнёсся к этому невозмутимо; когда жизнь так побьёт, как побила его, не особенно удивляешься такой ерунде.

Был парень, который провёл детство в Казахстане. Его историю тотчас я подхватил, потому что она была настоящей, но в духе Метерлинка ("Слепые"). Во-вторых, сам я провёл детство в Монголии, и азиатские степные реалии мне знакомы. Редактор только исправил имя туземца (Чойболсан) на Чулуундорж, т.к. первое имя носил видный монгольский коммунистический деятель, проще говоря, революционер.

Ландшафт МАТЕРИНСКОЙ ПЛАТЫ я намеренно выписывал в терминологии фотолаборатории. Здесь: детство в стиле индастриал. Допрашивать носителя этой истории было непросто: у парня было восемь классов образования, при этом его школа часто закрывалась из-за отсутствия отопления. Он был тёмен и недоверчив, мне приходилось в обеденные перерывы с карандашом в руках выдёргивать у него кое-какие подробности (технология добычи цветмета) и топонимы (настоящие названия рудников и шахт). Я сверял всё с географическими картами и электротехническими справочниками. ...

Среди офисных коллег более замечательных историй я не слышал.

В детских пионерских лагерях, лишённый матери, с помощью натянутой - как на каркас - на собственное тело простыни конструировал гроб. Параллелепипед, которому покойно расставленные локти задают конфигурацию ромба. Удовлетворение достигалось от четкости его граней.

В нём было светло и чудно, совсем не душно; делалось это в тихий час днём.

Не случайно ли в Крещение стал вспоминать, что я сделал первым - прыгнул с парашютом или лишился девственности? Не случайно. Потому что прыгал я именно в январско-февральские дни, не достигнув и 15 лет, а свою девушку заинтересовал именно парашютистским значком и захватывающим рассказом о прыжке, который едва не стоил мне жизни. Нелепо сейчас признать, что из этих двух событий наиболее запоминающимся оказалось первое.
 Хотя между первым событием и вторым была безусловная связь. Нас возили в переполненном кузове грузовика с бортовым знаком "Люди" на лётное поле или в аэродромную столовую, мы сидели на деревянных лавках, "ЗИЛ" раскачивался на ухабах, хлопал брезент, мои колени неизменно оккупировала одна старшеклассница, блондинка, и я ломал голову и теперь уже никогда не смогу точно знать, выдавало ли меня возбуждение через мой ватник.

Катето отвори очи и видя на масата завитата в месал икона.

Това беше обточена с пергамент дъска с укорителен образ на Божето, нарисуван с туш. Когато образът избеляваше, майка и го намазваше с олио и той веднага се проясняваше. На горещото чело на Катето във вързопче от памучна кърпа се топяха кубчета лед от хладилника. Чертите на лицето и бах изтънели от дългия сън, в който тя остана много дни. Две дебели лелки, дошли от Казан, шетаха зад завеската, отделяща червения ъгъл от кухненския кабинет.

Катето заговори с Божето, и заговори скромно и състрадателно.
- Това ти ли си, Боженце? – тихо питаше тя.
- Аз съм, дъще моя, - отговаряше образът.
- Кажи, Боженце, ти ли си за нас главния?
- Да, детенце, аз дойдох в този свят да се намъча и възнеса, за да застана над вас.
- Защо позволи да те мъчат, та ти си толкова силен?
- За пример, дъще, за спасение. Да могат повечето хора спокойно да живеят и леко да умират.
- Ами ако аз например позволя с мен да направят каквото си искат, така че да се измъча и възнеса?
- Ти не бива, няма да се справиш, много боли. Аз съм голям, мъж съм.
- А защо разказа за болката си, нали мъжете трябва да мълчат за нея?

Божето помачка подпухналите си превързани длани и промълви:

- Ти не познаваш тази болка, ти още си агънце.
- Разбира се, моята болка е мъничка, но нима заради това моята болка нищо не значи, защото хората толкова много са слушали за твоята?
- Ти, детенце, искаш да натовариш живота си, преди да си го изживяла. Аз съм малко над трийсетте и преди теб вече съм направил, каквото трябва да се направи. Ти живееш простена, а искаш да бъдеш виновна, и всичко наоколо, сега, целият този свят, изглежда оскърбителен, несбъднат. Но ти си се родила с болката на майка си, родила си се напълно отмъстена, отплатена. Дай ръка и ме следвай, защото тайната се откри първо на мен.

...Бесконечное, глубокое, теплое, спасительное счастье – сидеть возле колыбели своего ребенка, напротив матери.

Здесь есть что-то и от чувства: теперь дело не в тебе, а ты только того и хочешь. Другое чувство у бездетного: все время дело в тебе, хочешь ты того или нет, в каждое мгновение, до самого конца, в каждое разрывающее нервы мгновение, все время дело в тебе, и все безрезультатно. Сизиф был холостяком.

...По некоторым мелочам, называть которые мне стыдно, у меня сложилось впечатление, что последние посещения были хотя и, как всегда, милыми и беспечными, все же несколько утомительными, несколько натянутыми, как посещения больного. Правильно ли это впечатление?

Может быть, ты нашла в дневниках что-то, что решающим образом говорит против меня?

13.01 Хроника на ваканцията, правдива и зла
Какво да ви кажа: почивката в собствена селска къща – съвсем не е почивка, ако функционалността на къщата не е отработена така, както в немски часовников механизъм. Особено ако отдихът е свързан с ежедневни празнични пирове, с тези пуйкопатици, с червен хайвер, с керван от коли пред вратата, с прегряване на гирляндните жици на живите многометрови елхи, с пързалянето с кънки, с разходките, с банята и търкалянето в снега. Страшно много сили отиват за експлоатацията на жилището.

През деня се събуждах в Золотово, изгонвах котарака на двора, правех си чай, после седях в сауната, обтривах се със сняг и идвах на себе си. Прибирах и застилах дивана. Размествах картините из цялата къща. Един път се наложи да си правя чай на ютията.

И си дадох дума да не се връщам към московския дневник, и вземах в ръка молива. Но... Някъде трябваше да уплътня прозореца, за да не духа, някъде да окача конвектор, на друго място да зачукам перваза, да сменя розетката. Да донеса и разтопя в кофата сняг (да пусна водата от кладенеца не се реших). Да огледам мимоходом в кухнята, не е ли оставил предишният стопанин в долапите малко водка. Водка имаше, но изцяло замръзнала (което не можеше да се каже за светената вода в пластмасова бутилчица). Прегледах и библиотеката на стопанката. Една от книжките, за вредата от пиянството, взех със себе си в сауната. Косата ми настръхна от прочетеното, и тук си спомних, че забравих да купя на 1905 година шапка за баня.

Друга книжка – разказите на Чехов взех със себе си в Москва, и на първо място прочетох, по пътя за работа, хумористичната "Средство срещу запой”.

И внезапните 20-градусови студове, и мистичната тревога пред абсолютната нощна тишина (над селото не прелитат даже самолети), и готическата горска стена зад прозореца, и приказният месец със звездите по върховете на елите, и огньовете на приказно разцъфналите по Рождество върби, и отражението на гирляндите на черния лед над вира, и фойерверките – всичко това изчезна из един път, макар да си казвах: запомняй това, запомняй всеки детайл.

Вечерите ходех до съседнато село да вечерям, по пътя срещах коледари. А там – подредена маса, шампанско, дами на токчета, руска печка, баници и т.н.

И сега какво? Върнах се от чистите снегове в този градски мравуняк. Пред Зоопарка три крана развалят елхата. На мачтата на уличното осветление часовникът е побеснял: минутната стрелка върви като секундна – хукнала.

Днеска е нула по Целзий, от покривите капе, по улиците мръсотия.

16.01 Странен доктор
предписа ми пет различни вида радостни таблетки. Нейромультивит, фенотропил, мексидол, тенотен, пантогам. Нищо седативно, успокои ме той (аз тръгвах за работа).
Не ми е жал за тези $100, но защо ми е скришом в пушалнята да гълтам хапчета? И без тях се превивам от смях в метрото, като чета "Погребете ме за(?) перваза” (заради това нещо, написано от автор на 26 години, даже изоставих "Унижените и оскърбените” с протяжните монолози и, както сега се казва, с хленченето). Не, докторе, тука не си прав.

Аз постигам радостта без хомеопатия. Радвам се на падналия сняг (Москва е напудрена и кристално чиста); на колежките С. и М., приветливи въпреки моята външна отчужденост (вж. Юрий Михайлович Поляков: "Когато сядам зад бюрото, аз забравям, че съм женен...”); на огромното количество сладко, за което изведнъж станах лаком (в частност на донесения от брат ми от Египет шоколад); в обедната почивка – на ароматното агнешко, което ми приготви моят ангел, напомняйки ми да не го ям студено, защото ще ми се "слепне стомахът” (точно както казваше баба ми) и пр. и пр.

16.01 На 1905 година
Най-щастливото място от моите работи като напускам, няма да се измързеливя, ще отида до центъра, ще купя някакъв хубав филм, бял хляб, чисто масло, сладки, слънчогледови семки, вкусна вода и за малко ще забравя думи като: сектора Газа, транзакции, двувалутна кошница, девалвация, "Искандер”, Собчак, Бондарчук и пр. и пр.

Или по жени? Не, по жени е нерентабилно.

По дяволите, в наше (защо „наше”? – мое) време, отвиквайки от романовото мислене, нямаш никаква възможност да прочетеш на един дъх – за една нощ – без нито един път да влезеш в mail-а – палейки една свещ от друга – откъсвайки се само за пушене – не трепвайки от сигнализациите на търговските коли – роман. Какво да говорим за това пък да напишеш роман? Нима за това трябва да остарееш? Когато времето на живота от само себе си ще се забави? Аз имам предвид, разбира се, живо и едновременно ветхо – като фреска – произведение... Героят на което – мономан – прави романа монолитен...

Мой ангел иногда приводит меня в свой дом на улице Р. и говорит, что привела сюда "с дальним прицелом". Что такое "дальний прицел", я обнаруживаю, опомнившись, только утром: полночи я чинил телевизионную антенну, а потом перевешивал дверцы шкафчиков на кухне.

 (...)

16.01 Хайку 71. Слагам ги в джоба си

Моето икономическо чудо:
в Голямата Депресия
да спя с безработна

10.01 Хайку 70. Реакция Васерман

Седемдесетото хайку
не ми се удаде и на 21-я ден
като семит, се наложи и това да оставя

10.01 Валпургиева нощ

За мен януари беше красив.
Престъпният ми мозък ликуваше,
когато се борех с бесовете, и душата,
добила кураж на Рождество, в този месец,
в корена на който звучи името на сина ми,
разтърси се в приказната история,
видя бляскащите искри на върбата
на нощното черно небе,
всичко прие и всичко отхвърли


03.01 Танка 009. Космическото мълчание на снеговете

от лошото хайку се ражда танка
това е шум от въздушен кораб
свистене на откъснали се от небето звезди
синя вкочанена пряспа
щурм на вятъра и вечност

31.12 Хайку 69. Съкращение

В разговор с жена ми отбранителното:
"Не се бой, аз ще те обезпеча”,
излезе че прозвуча зле


30.12 Хайку 68. На работа изплатиха хонорар

а аз все се бавя да ида до банката
пия "Тенеси”, което изпрати
от Варна Мария

Моё экономическое чудо:
в Великую Депрессию
спать с безработной

Что тут сказать: отдых в собственном загородном доме - вовсе не отдых, если функциональность дома не отлажена так, как в немецком часовом механизме. Особенно если отдых сопряжён с ежедневными праздничными застольями, с этими индоутками, красной икрой, караваном экипажей за воротами, перегревом гирляндных проводов на живых многометровых елях, катанием на коньках, гуляньями, банями с вываливанием в снегу. Очень много сил уходит на эксплуатацию жилья.

Днём я просыпался в Золотово, выгонял кота во двор, заваривал чай, потом сидел в сауне, обтираясь снегом и приходя в себя. Убирал и застилал диван. Перевешивал картины во всём доме. Однажды пришлось заваривать чай на утюге.

И дал я себе слово не возвращаться к московскому дневнику, и брал в руки карандаш. Но... Где-то надо было завесить окно пледом, чтоб не дуло, где-то повесить конвектор, где-то прибить плинтус, где-то поменять розетку на евро. Натаскать и растопить в ведре снега (запускать воду из скважины я не решался). Глянуть мимоходом на кухне, не оставил ли прежний хозяин в закромах немного водки. Водка была, но насквозь замерзшая (чего нельзя было сказать про святую воду в пластиковой бутылочке). Просматривал же и библиотеку хозяйки. Одну из книжек, о вреде пьянства, брал с собой в сауну. Волосы становились дыбом от прочитанного, и тут я вспоминал, что забыл купить на 1905 года банный войлочный колпак.

Другую книжку - рассказы Чехова захватил с собой в Москву, и первым делом прочитал, по дороге на работу, юмористическое "Средство от запоя".

И внезапные 20-градусные морозы, и мистическая тревога перед абсолютной ночной тишиной (над деревней не пролетают даже самолёты), и готическая стена леса за окном, и сказочный месяц со звёздами у верхушки ели, и огни сказочно распустившейся в Рождество вербы, и отражение гирлянд на чёрном льду пруда, и фейерверки - всё это сгинуло враз, хотя я говорил себе, заставлял себя: запоминай это, запоминай до каждой детали.

Ввечеру шёл в соседнюю деревню ужинать, по дороге встречая колядующих. А там - накрытый стол, шампанское, дамы на шпильках, русская печь, пироги и т.д.

И что теперь? Вернулся от чистых снегов в этот городской клоповник. У Зоопарка с трех подъёмников разбирают ёлку. На мачте уличного осещения часы взбесились: минутная стрелка пошла как секундная - побежала.

Сегодня ноль по Цельсию, с крыш капает, на улице грязь.

Семидесятое хокку
не удалось мне и на 21-й день
как семиту, пришлось и это оставить

из плохого хокку рождается танка
этот шум воздушного судна
свист сорвавшихся с неба звёзд, синий
чёрствых снегов сугроб
штурм ветра и вечность

В разговоре с женой обречённое:
"Не волнуйся, я тебя обеспечу",
показалось дурно звучащим

а я всё медлю пойти в банк
пью "Теннесcи", что прислала
из Варны Мария