На широком белом подоконнике - красный цветок греческой герани с миниатюрными лепестками - дамскими ноготками, а ещё бутылка "Буратино" и стакан с толстым дном (наверное, под виски), чаша из коричневого стекла с немного увядшей антоновкой, пачка "Винстона" и экран вот с этими буквами, здесь написанными. Шпарит чугунная батарея, приоткрытая дверь с сорванным шпингалетом свободно пропускает не по-осеннему нежный, хоть и студёный ветер, освежающий лицо. За вертикальными жалюзи - балкон довольно просторный, незастеклённый, со стоящим дыбом велосипедом, сушится на верёвке бельё, огни окон дома напротив мерцают от колеблющихся веток. Октябрь. И вроде бы заглядывать вперёд довольно поздно, но почему-то кажется, что вся жизнь была неправдой, а правда впереди, начиная с сейчас. Если правда - это чистое безоценочное и счастливое созерцание и покой, то так и есть. Жизнь только робко начинается, колеблющаяся, как этот мимолётный лист.

Многоуважаемые дамы и господа, мне приснилось, что я летаю - парю и рею над просёлочной дорогой Электроугли - Горьковское болото. Дорога совсем пуста, я плыву со скоростью аэростата, но без всякого аэростата, - плавно, на высоте около километра над землёй, и смотрю на эту дорогу - прямую и знакомую, по обеим сторонам которой жёлтые поля. И мне хорошо.  Может, я насмотрелся видов с птичьего полёта - крымских гор, сфотографированных этим летом, может, ещё что, но очевидно, что неправду говорят, что если летаешь во сне, значит растёшь. Ну какое растёшь - усыхаешь скорее. Прицепленный к моему поясу какой-то страховочный тросик цепляется за линии электропередачи, а мне всё нипочём.

Флюоресцирующая по вечерам серость, пламенеющая готика клёнов, зевотная синергия уныния и стужи. Серость и розовые мокасины. Ночью метрополитен превращается в парижский. Серость и фиолетовые кочаны декоративной капусты на ВДНХ. Серость и немецкая строгость лучевых липовых аллей в Кусково. Шикарный вид, как сказал бы Япончик. На дорогах, как в общем и целом по стране, возвращение 90-х. Поневоле задумываешься: Москва - вечно пополняемый новичками конгломерат, в котором общественные (местные) договорённости не успевают выкристаллизовываться, потому что культурные модели поведения, привнесённые из Европы, похериваются хамством и ухарством транзитёров. Редко удаётся, но иногда нестерпимо любопытно взглянуть на очередного пилота после его финта на дороге или на автора элегического осеннего листа на номерном знаке. Эпидемии дурновкусия и депрессии захватывают всех и долго сходят на нет. Вылинявшая реклама на бортах "Газелей" - ухоженная леди с розовощёкой дочерью на фоне кусков ветчины. Вчера на проспекте Мира: "ВАЗ" с бояном на заднем стекле "Ненавижу дачников". Cегодня на Сельскохозяйственной: евроглазый менеджер в иномарке, стекла наглухо закрыты, поворотник не включён - пытается влезть справа, а голову повернуть стрёмно, оппоненту в глаза посмотреть. Не мужик, а улитка. Рыжеволосые, называющие себя в соцсетях блондинками, на красных ландо и в чёрных грузовичках тоже любят объезжать справа. Правый ряд вообще парадоксально привлекательнее в плане объезда пробок, хоть и рискованнее... Да не кричите вы так, а то простудитесь, сказал бы Япончик.

Утром в конце сентября, когда природа в торжественной тишине раскладывает золотой пасьянс, хорошо думается о бабах и о Пушкине. Если подойти к вопросу без всякого ханжества, то первоначально, до полного физического пробуждения, думается всё-таки о Пушкине. А именно: ежели б Пушкин жил на каком-нибудь 12-м этаже панельки где-нибудь в Выхино-Жулебино, стал бы он нашим всем? Ежели б среди роскошной осенней ночи била по его барабанным перепонкам сигнализация пафосного внедорожника во дворе... а он выскакивал бы голый в тапках на балкон и застывал бы, как Каменный гость, терзаемый мыслью: чья это так орёт... не окислилась ли клемма в аккумуляторе? Антиутопия, скажете вы, он родился в своё время, поэтому сейчас вечно современен. Но кто сделал его вечносовременным, задумываюсь я. Не литературоведы ли? Не есть ли он символ, придуманный технологами во имя символа? Отчего голос его - благородный, чистый, ненадтреснутый - почитается за образцовый в литературе? И самое главное - вечен ли его образ? Думается, что вечен, и сейчас погиб бы он таким же молодым, без единой морщинки на великом челе, с всё ещё пышной шевелюрой, в разборке, которой причина была бы, конечно, la femme, или пал бы в дорожном конфликте - пробивалась бы через пробку карета скорой помощи, а он лежал бы на обочине и просил бы морошки...

Н.В., от которой я на днях получил письмо, что в небе пролетела комета и она вспомнила обо мне, молчала лет шесть или семь. Я ответил ей сразу, и вот мне приснилось её очередное письмо, в котором она обещала мне по-украински, что мы непременно встретимся (мне часто приходилось лезть в словарь, когда я получал от неё письма).

И я не суеверен, но совсем недавно в одном баре я уронил со стойки стакан с вилками, эти вилки рассыпались по полу, бармен нахмурился и сказал, зря вы это сделали, а один из посетителей помог мне собрать их.

Она приснилась мне в образе Н.К. - женщины одиозной и сейчас, кажется, загнанной жизнью в угол, - в образе, переходящем в образ М.Б. - коллеги, с которой мне наиболее комфортно общаться в нашем департаменте. Есть женщины, которые в обществе ведут себя либо слишком продуманно, либо необдуманно, и середины не бывает, но они крайне восприимчивы, а значит, чувственны, и мне доставляет удовольствие общаться именно с такими женщинами, потому что высоко ставлю спонтанность. И такая М.Б., и такие образы - часть моего мифотворчества, иногда даже складывающегося не только на бумаге, к тому же ещё Альбер Камю сказал (правда, словами своего героя - сутенёра), что женщины - это свобода...

Итак, мне приснилось, что я вернулся из командировки в Город мастеров, где я не имел своего угла, и поэтому направился в общежитие, в комнату, которую занимала Н.В, она же Н.К., она же М.Б. Типичным для подобных снов было то, что двухкомнатный номер общежития был полон разных людей, и у меня не было возможности остаться одному. Искомой моей подруги в номере не было, гости вдруг, не сговариваясь, затеяли оргию, и только прелюдия её, как бывает в снах, была жёстче, чем в порно; я дал знак одному из своих знакомых, что не участвую в ней, и собирался удалиться.

Но потом Н.В. появилась, и в сердце моём разлилась нежность, которая бывает сильнее любви, потому что нежность не всегда оттенок любви, а порой самостоятельное, укоренённое чувство, я вам это говорю, иногда даже принимаемое за любовь, и кто знает - в ряде случаев более стойкое чувство, потому что те, к кому нежен, и уезжают навсегда, и предают, и выходят замуж, а нежность остаётся непоколебимой. Такую нежность в чистом виде дарят феи сновидений. Но почему взамен формулы "я люблю тебя" невозможен эрзац "я нежен к тебе" - потому что этот эрзац грешит предложностью, оставим эту филологическую тему.

Н.В. появилась, не обращая внимания на меня, прошла в свою комнату. Я выбежал на улицу...

Сегодня странное слово - "берлинго-темари" взбудоражило меня, почти поставив на грань спасительного безумия, а вчера вкушал одиночество, припечаленное мытищинской осенью.

 

Каждый раз, покидая полуостров, чувствуешь себя потерпевшим кораблекрушение или отвергнутым любовником. Зубная щётка вынута из стакана. Дорожные сумки стоят у порога, вещи переложены ветками лавра, сверху - ни разу за отпуск не надёванные брюки клёш, багажник загружен балластом из круглых камней, ещё не просохших от морской воды. Сидишь под фонарём – во дворе ли, на нижней веранде ли – и мужественно ждёшь, когда этот торжественный ужин, эта ночь закончится, чтобы утром, простившись с морем, держать путь сперва на Ялту, потом на Алушту, потом на магистральные пункты - Харьков, Белгород, Орёл, Курск, Фатеж, Чернь, Тулу, Серпухов и т.д. Знаешь, что не скоро займётся новая заря в твоём сердце, не скоро зигзаг Кассиопеи потеряет южную магию в московском небе. И не скоро – да никогда, пожалуй, не забудешь, как свистел от шквального ветра свисток, срываясь со шнурка на твоей шее, когда ты гулял по обрыву в шторм. Ночь перед отъездом с полуострова – такой же водораздел годичного цикла, что и новогодняя ночь, но ты полон предчувствиями не просто тревожными, а отчаянными, потому что слышишь не бой курантов, а звон гонга из черной пустоты моря, в которой разлилась расплавленная медь Луны. Прочь от вечного крейсера Ай-Петри в холодный спящий край.

Не спится: то ли ослепляет воображаемая нагота Луны,

невидимой за чернилами туч, 

то ли стучит в висках молочный улун. 

Или просто физиология восстаёт

против сна. Сначала под утихающий плеск шин

городское пространство шпионом Сноуденом 

крадётся через балконную дверь.

Потом в спальню закатывается красный запах арбуза

с Северного рынка и проникает креозотный лязг

Москвы Сортировочной,

наконец, втекает когда-то слышанный аромат

из будуара одной художницы...

 

Эта ночь позитивна, как некролог. 

Как стриптиз, эта ночь паскудна.

Счастливы те, кого сон увлёк,

Кто проживает ночь беспробудно.

Год выпуска – 2009-й, бережная эксплуатация с 2010-го. Объём двигателя – 1200, мощность – 62.0/84.0. Обслуживался в сервисном центре официального дилера, в ДТП не участвовал, один владелец. Сборка – Южная Корея. Механика, 92-й бензин, пробег 68 тыс. км, водительская подушка безопасности, сцепление новое, тонированные задние стёкла. Комплект колёс с зимней резиной. Небольшой скол на лобовом стекле, незначительная царапина на кузове (заднее крыло). 300 тыс., возможен торг. Автомобиль в безупречном техническом состоянии. (СВАО, Москва) [700x464]

Путин, множащий сущности и плодящий смыслы, подарил нам национальную идею, о которую сломали зубы придворные учёные. Известно было с самого начала, что выдумать её невозможно, она должна была сама прийти. И она пришла, но снял с неё покров Путин. Всем слоям населения страны подарил готовую, блещущую бесконечной новизной. Имя её младенческое и реликтовое - свобода. Свобода собраний, свобода слова и самовыражения, свобода от административного давления и вообще от засилия бюрократизма, свобода от вульгарной пропаганды, свобода - эмансипация русских, денационализируемых в россиян. Нет необходимости подыскивать теоретическое оформление этой идеи - его подскажет обратный ход резьбы закручиваемых гаек.

 

Это были упоительные июньские дни в Москве, когда лужи были окаймлены сначала тополиным пухом, потом липовым цветом; где-то в тенистых городских углах ещё цвёл жасмин. В библиотеке Шнеерсона, собирая материал для своего исследования о сценах клоунады в творчестве Кафки, я заснул над изучением талмудического трактата, и приснился мне сон, точнее, охватило дремотное предчувствие греха с домработницей. Знаете, я видел её лишь единожды, но и этого довольно: я спускался по лестнице, спеша на службу, когда она, позвольте, спешила ко мне, чтобы я по телефонной договорённости передал ей ключи. Я вам скажу, глубина женского декольте с пролёта четвёртого этажа особенно головокружительна, если женщина на площадке третьего, и за одно только это простительно её опоздание. С той поры незримое присутствие М., теперь уже владеющей ключами от квартиры, будоражило меня, но будоражило только в качестве незримости, презумпции неприсутствия, если можно так сказать. Раз в неделю она приходила в те часы, когда я был на службе, убиралась и уходила, а вечером... Это неприсутствие страшнее тайных свиданий. Или, скорее, оно родственно тайным свиданиям, поскольку везде и всюду оставляет следы, словно расставляет знаки - не всегда вовремя замеченные. Например, сегодня, в дождливое утро, я медлил проснуться, сонно созерцал розовые пионы на комоде в вазе под картинами с тбилисскими и ялтинскими ландшафтами, потом поднял глаза к потолку и обнаружил, что на лампе торчит декоративный элемент - деревянная дужка, видно, М. протирала лампу и, как всегда с ней бывает, свернула её...

 

Когда смолкают все оратории, в сфере небес
возникает соло.
Это голос благоденствующей птицы,
она насвистывает тихо: "Фюйть",
как тот ассириец на Приморском бульваре
в Городе Белых Акаций
в мае тысяча девятьсот... простите, две тысячи тринадцатого.
Сейчас июнь, на даче
газон пахнет лугом, зенитом лета.
До  ржавчины скисла сирень,
алые трещины на бутонах роз,
разинуты пинкфлойдовские зевы ирисов.
Сонливо гремит ведро за плетнём,
обвитым девичьим виноградом,
собаки собираются возле кухни,
среди них улыбчивый зенненхунд Одиссей.
Слышно, как соседка по телефону ругает дочь,
называет её потаскухой - накурила в доме, детей побросала...
Вероятно, гуляла в будни.
Если посмотреть с холма, где один за другим
разрываются сердца маков,
в сторону горизонта,
- горизонт ещё не скоро.
Не скоро дотянется моя рука
до мелитопольской черешни в голубой тарелке -
апофеоза жизни.

Лето началось в субботу. В эту первую летнюю ночь - не полуночную, а предрассветную - смолкли, словно прижатые мёртвым часом, соловьи, и их сменила не очень громкая перекличка - чёрт его знает, чья, но сорокам рано, сороки начинают не раньше пяти - иволг, наверное, и я почувствовал бы, что проснулся в раю, если бы проснулся только от птиц (но проснулся я также от представления, что проснулся в Иволгинском дацане, а она играет на моём инструменте - превращая его то в смычковый, то в щипковый), вскоре после переклички голоса выстроились в хор, в песню, в которую тоскливо втянулась кукушка, а потом вступили молодцеватые соловьи, и ко всем присоединилась какая-то индивидуально насвистывающая важная птица. Началась оратория. Розовый туманный месяц в небе повис. Первый поезд прошёл за лесом. До полуденных стрижей ещё столько жить. 

"Если тебя что-то и способно погубить, то отнюдь не женщины, а отношения с ними, часто заведомо самоубийственные. Губят не женщины, а отношения с ними. Все женщины мошенницы, их естество - плотоядная приманка, и даже если ты сам отъявленный прохиндей, ловкость твоих рук ничто перед их изощрениями. Только бегство. Бегство без оглядки, благородство здесь - ванильная ересь". 

Я разговаривал с поручиком, когда она, в белом платье, прошелестела по паркету, приблизилась ко мне почти вплотную (я увидел её раскрасневшееся лицо; у неё краснеют только щёки и остаётся белым лоб, лицо от этого становится менее привлекательным, но вместе с тем чрезвычайно волнующим) и, не обращая внимания на поручика, сказала прерывающимся голосом: "Я лгала вам, Митя, но теперь всё кончено, меня с ним больше не связывает ничего. Это была блажь, наваждение, это было совсем другое, совсем не то, всё кончено, мы свободны". Мои губы вытянулись то ли в улыбке, извиняющей её поведение, то ли в попытке начать с "увы"... Увы, но я не свободен.

Поручик, знавший про мои отношения с графиней N., сказал в сторону: "Пойду обрадую графа". 

Надо признаться, в юности казалось, что материнство и сексуальность несовместимы. Со временем начал понимать, что материнство и есть сексуальность.

Одесса, на Морском вокзале, май 2013-го.

[700x465]

Сегодня разбудила еврейская скрипочка и баритон из бара "Гамбринус" (Бернес ли, Северный - не поймёшь), вчера - барабанный бой: моряки прошли по Дерибасовской, среди них были и морячки в синих юбках. Ночью - прогулка вокруг городского сада: запах орегано из пcсевдогреческих таверн, душистые гольфстримы белой акации в прохладном майском воздухе возле клуба для истеблишмента на улице Гоголя, крепкий парфюм слишком очевидно незанятых девиц, ходящих парами. Закостеневшее в мегаполисе обоняние очнулось, вняло всей палитре, и я зажмурился, как зажмуриваюсь, когда.... 

На Ланжерон!  Или всё-таки на Аркадию?

Известно, что в эти дни ваш покорный слуга - метафизический одиночка, обретаясь в меблированной квартире между Греческой площадью и площадью Веры Холодной - на Дерибасовской, 31, 40, вход в арку слева от бара "Гамбринус", по утрам на выходящей во двор террасе - закрытой, имеющей вид зимнего сада, пьёт кофе из маленьких, как напёрстки, чашек, слушает колокола с Соборной площади и шум детей во дворе и чувствует себя неофитом. Он думает пойти на море, захватив с собой Гамсуна - потому что в счастливейшую пору своей жизни необходимо читать Гамсуна. Серьёзность его намерений в отношении Южной Пальмиры усиливается с каждым днём, хотя его московский менталитет ещё сопротивляется этой серьёзности. Но города - как женщины, и если с ними случилась хоть одна ночь... 

Когда у тебя выпрямляется душа, будто она никогда не была изувеченной, когда на сердце твоём даже в полнолуние ни единого пятна, когда смятение твоё чисто, как сон, когда просишь у небес не лучшего для себя, а себе положенного, когда вместе с тем тебя тешит иллюзия, что не мир глобален, а ты глобален, и следовательно, тебе положено лишь лучшее, когда у тебя разрываются ноздри от весенней чувственности, а ритм твоей жизни наконец синхронизируется с бешеной пульсацией твоего сердца, и если чихнёт мотор, то только от паводковых брызг или вербной пыльцы, когда ты не можешь остановиться, закурить на кухне, всматриваясь в давно изученные магниты на дверце холодильника, чтобы провести ревизию этим сумасшедшим апрельским ночам, - тебе хочется сказать окружающим, прищурив хитро глаз: а хрен ль вы думали? - совершенно не держа в уме, что окружающие если и имеют интерес  к тебе, то только связанный с надеждой однажды похлопать тебя по плечу с плохо скрываемым мрачным удовлетворением: а хрен ль ты думал?

Подкрадывается ко мне Иосиф Виссарионович и cпрашивает громко, как спрашивают дети, чтобы испугать спящего: "Ты где?"

- Я здесь, - отвечаю я. 

- Нет, ты не здесь.

- Это я в фантазии своей, может, не здесь, а так здесь. Не могу же я управлять своей фантазией.

- А ты научись. Иначе мы тебя расстреляем.

Смотрю я: никакого Иосифа Виссарионовича нет, а голос его есть, всё ещё звучит во мне.

столько по весне красоток, что думаешь: ибёна вошь, ну почему я единосущен!