Было бы одно, если бы сегодня был плохой день - но сегодня был день насквозь неприятный, монотонный какой-то: такойчтоописатьегопоневолехочетсябезпробелов. Это тебе, наверное, не понять: ты ведь живёшь в сверхреалистичном мире и что тебе до подлинности-неподлинности, подлая твоя морда! А мне сегодня было умственно грустно - с самого утра, то есть с того момента, как я встал посередине кухни и задумался: заварить мне кофе или композиционный чай.
Да, я пью композиционный чай: розовые лепестки прилипают к стенкам фарфоровой чашки.
А потом пересадил хлорофитум к унылой пальме, подаренной мне свояченицей: пусть растут по-соседству, у нас уплотнение, нужно перед сезоном готовить рассаду - мальвы, например, а тары нема. У хлорофитума в корневой системе водоносные капсулы, похожие на те, в которых на рынке продают орхидеи. Я всё время хочу схитрить, украсить заоконную - законную - оную студенистость красками, заглушить зарождающуюся грустность. Не грусть, а грустность: наверное, так правильнее. Грусть - бархатная, баритонная, траурная, иногда интимная, иногда парадная. А грустность - никакая. Затрапезная и межсезонная.
Потом офорт одного художника заправил в раму - портрет Достоевского. Поставил рядом с портретом известного австрийца - чувствую: для их компании не хватает... Девки! Поставил им девку. Стало немного веселее, но всё равно - умственно грустно.
На работу явился как всегда опоздамши. У нас по американскому лекалу штрафуют: минута - 1$. Грустно. О чём я думал, пробегая мимо Зоопарка? О том, что сыну 12 лет, что он подающий надежды баскетболист, что тренер его ненамного моложе - родился 29 февраля, что надо бы перестать бежать, чтобы войти в отдел не запыхавшись, а с гордо поднятой головой.
Умственно грустно - это когда хочется уединиться с какой-нибудь б., Ксеркс, да всю ночь напролёт с ней проболтать. Ты думаешь - потому, что б. вкусно рассказывают? Нет, потому что благодарно умеют слушать.
Открою тебе ещё один секрет: умственно весело не бывает. На то и ум, сказал бы Достоевский.
Сальвадор рассказывал о дачниках, которых мне предстояло увидеть летом; их имена - Петька, Васька, Володька - напоминали имена кучеров, нахлебников и лакеев из старорежимных пьес. Он твёрдо обещал, что у меня хорошие соседи, а скопидомы, скряги, бобыли, гобсеки, живущие, по обыкновению, на краю деревни, - лишь исключение из правил. “Где ты покупаешь дрова?” – спросил я, в надежде брать с ним напополам машину и тем экономить (я сильно поиздержался в последнее время). Сальвадор добродушно улыбнулся и показал на лес. На мой вопрос, не возникают в связи с этим у него трения с лесничеством, он ответил, что было как-то дело, приходила бабушка-одуванчик, грозила штрафом, но для таких случаев он держит чеки из столичного магазина, торгующего - для держателей каминов - берёзовыми поленьями.
...Может у меня, как сказал бы Тургенев, слишком холодное сердце и слишком горячее воображение, но мне кажется, что автор фильма пытается вызвать у меня сострадание (героиня слепнет и не ищет помощи у кого-то, работает в ночную смену, собирает средства на операцию ребёнку), а меня это доканывает больше всего и я даже готов провозгласить: долой "высокое" искусство, я предпочту Ларсу Триеру Тинто Брасса, потому что нехорошо когда женщина просто курьёзна - не похожа на всех. Женщина должна быть ещё и красивой. Несмотря на Прощёное воскресенье, я остаюсь непримиримым поклонником платонической красоты.
...Бертолуччи ещё ничего, смотрится свежо, светотени, позы филигранны. Кровь по-блоковски театрально-терпкая, как клюквенный сок, а идею интерьеров я вообще использовал бы для воплощения в своём загородном доме: этакие лабиринты, стены в красной парче. Гомоэротизм умеренный, античный, почти литературный, в духе "Смерти в Венеции" (...)
Я так тоскую по кино, которого никогда не видел.
Кофе не берёт. Март.
Коллега орёт в трубку:
- Педали купили к "Салюту"?
Девку какую-нибудь расцеловать б.
Не берёт после вчерашнего случая.
Ночью смотрел, представьте,
"Мечтателей" Бертолуччи,
(кот мордой зарылся в ладонь),
и только утром заснул у стенки -
как по мне открыли огонь.
Ничего не изменилось с прошлой зимы: я возвращаюсь с работы, под ногами скрипят противогололёдные реагенты, как гречневая крупа (ре-ре: тут ассонансы, брат, и аллитерация), пичкаю тебя каплями Stop sex, себя же (se-се) ограждаю от просмотра (ра-ра) пошлых картин и дурной информации - но куда от последней денешься? - мечтая о берлоге - волчьем логове - прокрустовом ложе, где тонко вытягивается мысль и где ты (хотя зачем мне ты, своевольный?) всё-таки выступаешь в роли хранителя очага (осталось собственно соорудить сам очаг: наверное, на первых порах это будет буржуйка - пролетарская прожорливая печь, которую я уже заказал в городе Электроугли, осталось купить только несколько колен хромированной трубы и заслонку; жесть и асбестовая плита у меня уже есть), да-да, твой нежный персидский мех, твои горящие в темноте как уголья глаза принуждают воображать интерьер с гобеленами, позеленевшей медной люстрой, овальным столом, конторкой, на которой небрежно лежит комедия "Безденежье" Ивана Тургенева, стрельчатыми окнами, щипцами: каминными, для рождественского пирога и колки льда, сахара и... и чтобы на настенном ковре висело: холодное или огнестрельное - всё равно, так хочется взять хоть что-то из запасов твоего равнодушия и, коль скоро я сказал, что зачем ты мне нужен такой своевольный, запастись ласковым равнодушием / приятием бытия самому - на грядущие холодные зимы... потому что хоть на место буржуйки я когда-нибудь и поставлю камин, а финскую вагонку обтяну ибсеновским драпри вишнёвого цвета, эти благословенные обломовские минуты, минуты неги в пока ещё окоченевшем доме, где ты, мой друг, словно человек, обнимаешь и согреваешь меня, я буду вспоминать долго после того, когда понесу тебя в холщовом мешке, вооружившись штыковой лопатой, на тот холм, из которого бьёт родник, где пасека, поле подсолнухов, скотный двор и заросшие бурьяном остовы тракторов.
Мои родители запечатлели свою юность только как чёрно-белую, я свою - как чёрно-белую, цветную и цифровую, мой сын - только как цветную и цифровую, его дети запечатлеют - только как цифровую.
10.02 Искаш да бъдеш свободен - научи се да бъдеш ненужен
Начал читать комедию Ивана Тургенева "Неосторожность", чтобы вполне вспомнить структуру драмы и отдавать себе отчёт, как правильно в ремарках расставляются знаки препинания. Однако каково это: отрываясь от реплики Дона Бальтазара д'Эстуриза в маршрутке (138-й квартал Выхино - Кузьминки) слушать рассказ двух прошмандовок (судя по харкающим звукам в пересыпанной матом речи и усатым губам, метисок) о разборках с их ухажёрами. Одна из которых недоумевает, как это "типа" русский смел что-то "типа" сказать дагестанцу, "он что, самоубийца, что ль? его же порежут на куски и потом не найдут".
Проблема русских мне видится в том, что они попустительствуют демонизации, героизации, романтизации кавказского племени от Лермонтова и до самого до Гайдая. Подобные сказки впечатляют девиц.
Наденешь меховую шапку и бежишь к отходящему поезду - тут же садятся на хвост. Смотрят ясными лимитскими глазами.
- Откуда?
- Москвич.
Зато те, кто из Махачкалы, окликают на улице, называя братом.
Надо сменить фотку вместе с паспортом, т.к. бритоголовый на фотке не очень хорошо. Особенно на границе в Белгороде. И на Бич-Роад (не знаю, бреют ли в Европе заключённых?).
Тут вообще по жизни так. Устроишь себе ночной сеанс - в одного - фильм окажется непременно говном. Хуже того - в финале понимаешь, что где-то его уже смотрел.
Переходишь на богемный режим - спишь до обеда - обязательно утром звонит какая-нибудь невразумительная падла. Встанешь голодный, а здесь уже в одну рожу завтрак колом в горле.
Озарит ночью или под утро интересная мысль - лень её протоколировать, и вот она похерена. Приснится благословенный сон - вот он, нащупывается руками каждый его элемент - а на бумагу не ложится ни хрена.
А то случился день ангела. День ходатая перед Господом. Задумываешься: а где он, этот ангел? Почему преследует сплошное невезение?
Отправляешь международную посылку - непременно напишешь адрес кириллицей напополам с латиницей, заглавные напополам со строчными: авось дойдёт. А ведь дойдёт, что интересно. Мы не ищем лёгких путей.
Придешь в какую-нибудь контору, смотришь - чиновница сидит с лицом, как будто объелась какого-то яду. Ан нет, очередь доходит - и оказывается сукой, конечно, но сукой беспрекословной. Даже улыбается и говорит спасибо.
Такое селяви. Отмокаешь в ванной, надо бежать относить кое-кому баксы. И посещает нахальная мысль: а вот бы взять сейчас и повеситься. Но мама будет недовольна.
Тогда ставишь Рамштайн MUTTER и начинаешь учить немецкий. Die Mutter Gottes - богородица. Sich mutter fuhlen - чувствовать признаки беременности. Bei mutter Grun ubernachten - переночевать под открытым небом.
Я перемахнул через забор к соседу, при этом он немало удивился - ведь на мне было длиннополое пальто - и даже потянулся мне помочь...
В такой тишине, которая была вокруг, даже портсигар мой щёлкнул необычно. Впрочем, портсигар был новый, а в городском шуме я не успел в чистом виде расслышать его заправский щелчок. Мы закурили. Сосед назвался Михаилом (здесь и далее я буду стараться приводить подлинные имена), хотя для себя я определил ему имя как Сальвадор. Почему? Моя логика в подобных случаях очень проста. Рассказывая о здешних местах, он на минуту отвлёкся на звонок телефона и поговорил с женой, которую звали Галя. Выходит, и данное себе обещание о подлинных именах я не отменяю, и сохраняю за теми людьми, которые встречались мне в дальнейшем в этой деревне, имена, соответствующие их миссии - а для меня не было никакого сомнения в том, что эти люди - местные ли, пришлые ли - скорее уполномоченные судьбой проводники мне, чем просто попутчики.
Мы стояли на холме как на подмостках, освещённые светом далёкого прожектора, бьющего в самом начале улицы, и время от времени поворачивались от света или, наоборот, к свету, чтобы увидеть лицо визави и своё показать в разном, так сказать, тенеположении, или же затемнить выражение глаз, когда разговор принимал вдруг скучный характер. Последнее, вероятно, касалось больше меня, ибо Сальвадор был пьян (как он сказал, в свой вечерний моцион он зашёл к бывшему председателю Петровичу и пропустил с ним по рюмке) и вовсе не так, как я, избегал слепящего света сюрреалистического софита.
На работе: в тарелке с подсолнухами - кусок торта с дольками апельсина и киви.
Дома: продолжаю сибаритствовать, пересматривая за лузганьем семечек множество кинофильмов, начиная англосаксонскими и заканчивая откровенной пошлятиной, например, Андрона Кончаловского и др. (пробовал даже смотреть "Любовь-морковь"). Установил сабвуфер. Фильмами запасся, переночевав на Выхино в комнате, которая когда-то была моей.
Золотово: два мистических сна о встрече с Петровичем и камнях, добытых в подвале бункера. При благоприятных условиях обе истории следует подробно изложить сегодня же ночью.
Она: подарила два фильма - о человеке, который родился 83-летним стариком, и антифашистский, кажется, о движении Сопротивления.
Путешествия: Золотово - Ногинск - Горьковское болото. Гонки братьев на джипе и "Пежо", а также вытаскивание последней из кювета отняли у меня два месяца жизни. Ногинск очень хорош зимней ночью. Фиолетовая церковь, провинциальная, душевная иллюминация - наивный неон.
время второй четвертый час, а за плечами день почти религиозной молчаливой войны с начальством, заставь себя вернуться к психодраме, Рысаков. Ловким движением вора вытяни - двумя пальцами - зажигалку из кармана, так, чтобы не потревожить сон кота, которому снятся, вероятно, Египетские ночи, а пепельница... ну вот хотя бы этот пакетик из-под сигаретной пачки.
Действующие лица:
Адам Тлехурай
Женщина-ваза
Омбудсмен Лукин
Анирам, 32 года
Эго автора
Гастарбайтер
Невнятное стадо
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ. СЦЕНА 1
Эго автора:
Пьеса - это скелет мелодрамы. Это гнилые ветви затонувшего дерева на дне пересохшей реки. Набравшего столько воды, что не способного больше держаться на плаву. И только психодрама, подобно ливанскому кедру или дереву омбу из романа Жюль Верна, возвышается среди затопленных равнин. В пьесе есть что-то пёсье, безжизненное. Наш инструмент психичен, как инструмент стоматолога. Учитесь жить с ознобом - мы будем отрезать руки, ноги и языки всем действующим лицам, несмотря на возможные ghjntcnyst возгласы Невнятного стада.
Адам Тлехурай:
Я сразу заявляю, что не то чтобы отказываюсь во всём этом участвовать, чего, конечно, сделать не смогу, но просто так я не дамся. И... можно вопрос? Мне слово "омбу" понравилось. Не ввести ли нам в действие обмудсмена Лукина?
Невнятное стадо:
Понравилось, понравилось! Вводим.
Эго автора:
Радуйтесь, вырожденцы. Итак, добавляем: Омбудсмен Лукин, слащавая правозащитная сволочь.
Женщина-ваза:
Ах, злобный автор, и вы так выражаетесь - в Год Равных Возможностей. Знаете, например, что несмотря на то что я такая, меня охотно берут замуж. Я гладкая. Поверхностная. По интеллекту я хлеб.
Эго автора:
Только без Метерлинка. И теперь я, подобно Яго, буду просто Эго.
Адам Тлехурай:
Автор собрал здесь какую-то коллекцию уродов, словно для кунцкамеры, вслед извращённой фантазии Того, Который Заправлял Конец В Свой Сапог. Он же Вырубщик Евроокон.
Женщина-ваза:
И, знаете, сколько бы раз я не выходила замуж, мне хочется ещё и ещё.
Либидо автора:
Мужчины - с Марса, женщины с Венеры. Жёны в мехах, мужи в тигровых шкурах. "Можно", Тлехурай, спрашивают только дети и шлюхи.
Адам Тлехурай:
Сделаем Лукина человеком-самоваром, они будут прекрасной парой.
Эго:
Зверинец укомплектован. Предварительные договорённости закончены. Обсценную лексику маскируем, подобно Тому, Кто Заправлял Конец В Свой Сапог, латиницей. Ytvtlktyyj jxbcnbnt cwtye? pfchfyws/ Извините, мне звонят с телефонной станции - я задолжал за международные переговоры.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ. СЦЕНА 2
Эго:
Вернуться к вчерашней психодраме, зная наверняка, что в меняющемся мире очень трудно сохранить единство не только времени, пространства и цели, но и написания - какая польза мне от этого знания? Вчера я называл своих героев вырожденцами и гнал их со сцены (не подозревая, что то, что я называл действием, - лишь сцена, а действующие лица в ней - сценические тотемы, големы, невинные заводные куклы), сегодня я встал с другой ноги и всё-таки в некотором страхе от возможного нового звонка с телефонной станции, грозящего мне... впрочем, ничем не грозящего, кроме неудовольствия вновь услышать этот автоматический голос Секретаря.
Гастарбайтер:
Стало быть, рукы-ногы нам отрывать не будут?
Эго:
Этот вопрос должен быть отложен до выяснения, что такое Год Равных Возможностей, в торжество которого верит Женщина-ваза. И если я как бы не услышал здесь предложение обтесать Лукина, чтобы он мог составить нашей матриманиально озабоченной даме пару, это не говорит о том, что предложение меня не заинтересовало. Мы же не можем отрастить на Женщине-вазе, скажем, хотя бы одну руку, превратив её хотя бы в Женщину-кувшин, - проще вырвать конечности у омбудсмена. А над тобой надо думать: сам ли ты гикнешься, свалившись с обледеневшей русской крыши, или твою голову подкинут бездомные к зданию районной управы - по-любому судьба твоя будет незавидна.
Женщина-ваза:
Безрукий Лукин мне не нужен.
Эго:
Это первое вменяемое умозаключение, которое сделала эта, в общем, бесполезная женщина. Итак, начнём наши декамероновые вечера, друзья. Пусть Тлехурай - Человек Без Лица, Настолько Свой, Что Никто Бы Не Мог Подумать, Что Это Он - расскажет новеллу о голубом романтическом цветке Новалиса.
Адам Тлехурай:
Однажды в своём полуподвале под лампой дневного света я посадил Lobelia Erinus. В тот день ко мне приходили гости, среди них была одна итальянка с голубыми глазами, в цвете которых я увидел то, что вскоре увижу растущим из моих горшков. И единственное, о чём я сокрушаюсь сейчас, - это то, что я отнесся к ней с недостаточной жестокостью.
Эго:
При ней был муж.
Адам Тлехурай:
Я выделил им комнату, застелил им постель, предупредил, что ночью в совершенной темноте за отсутствием замков и запоров сюда захаживает персиковый
Из семидесяти девяти плохих хокку
можно создать несколько добротных танка
пусть враги боятся
даже в постепенной подмене слова ГОЛОЛЁД словом ГОЛОЛЕДИЦА
35 - это когда возвращаешься в оттепель с работы домой в необъяснимом спокойствии. 35 - когда успешно бережёшься упасть: снег в городе утрамбованный, чистый (там, где не проезжают моторы): воскресенье, люди в скверах соорудили с огромными бюстами баб. 35 - когда к вечеру перестало вьюжить, идёшь себе в новых джинсах, подаренных мамой (наверное, только она знает, как ты любишь клёш - не стиляжий, морской). 35 - когда заходишь в магазин, и продавщица говорит: здрастье. А ты ей: мне семечки от Мартина, бутылочку медовухи и LD-gold (какая, однако, фонетическая игра). 35 - когда из "Мечтателей" Бертолуччи и "Мюнхеном" Спилберга выбираешь Мюнхен. 35 - когда 35.
МАСТЕР СТУЛА, как сейчас вспомнил, написан в традициях магического реализма. Терминологически это литературное направление отстаивает (впрочем, можно сказать отстоял) профессор А.А. Гугнин, исследователь, в частности, славяно-германских литературных связей, куратор моей монографии о Кафке и Ф.Д. (кстати, я, по ходу дела, потерял её безвозвратно в электронном виде!).
Самым первым же представителем этого направления считается (кажется) австриец Альфред Кубин. Его произведение - "Город за рекой" - я, правда, не читал. Но один из издателей хотел назвать рассказ МАСТЕР СТУЛА что-то вроде: НА ТОМ БЕРЕГУ.
Я также придумал (а, точнее, присвоил, подсмотрев в газете и, конечно, в хронике происшествий историю подлинного человека) имя своему новому герою: Адам Тлехурай, и, как это часто бывает, под обаянием имени забыл о сущности задуманного рассказа. И это, думаю, отличное достижение последних дней моего 34-летия.
в окне отеля заcнеженная яйла Ай-Петри
сандаловые облака
пальмы как на обложке винила
Вспоминаю детскую страсть к строительству шалашей, когда вижу, что закуток, невольно получившийся из накинутого на гладильную доску и свисающего до пола покрывала, присмотрел для себя и обжил кот, и теперь это его убежище от меня же самого, когда я не в духе. Гладильная доска о высоких ножках; после глажения кот вспрыгивает и усаживается на неё, ещё тёплую от утюга, и смотрит в окно.
Кошки любят кровли и детские колыбели. Чердаки и подвалы.
Вначале я дал ему имя Артаксеркс, потом сократил до Ксеркс, потом назвал Зюзя, а сейчас кличу - Зюскинд. Благородное в нём, подобранном с улицы, на роже отъетой уступило бандитскому.
Вот воплощение буддистско-постмодернистско-маркесовского проекта: все равно всему, всё во всём. Принципа матрёшки: дом в доме.
Тут за забором, где я собирался посадить куст жасмина, мне показался огонёк сигареты: кто-то стоял на дороге. Я крикнул "Здрасте" прямо с крыльца, успев догадаться, что это деревенский сосед, и поторопился сказать ему, что не справился с замком и пришлось перемахнуть так. Я здесь новый хозяин.
"А-а, - ответил он. - А я смотрю - свет горит. Раньше не горел, а теперь - странно, думаю, дай-ка посмотрю".
Было неловко разговаривать с ним через забор, а тем более чувствовать его настороженность. Ведь деревня, освоенная уже много лет зажиточными городскими дачниками, зимой пустует. А учитывая, что ряд дворов её стоит вплотную к высоченной стене, если можно так сказать, очень неблагонадёжного русского леса, в такую ночь невольно с подозрением присматриваешься к чужакам. Я коротко описал историю приобретения дома, упомянув несколько имён, в том числе и бывшей хозяйки, чтобы, перестав быть для соседа загадкой, выведать что-нибудь и для себя полезное: до тайн Золотово я был всегда голоден.