Опасно-стихийная теперешняя жизнь, опасно-стихийный Шнитке - чем хорош он сейчас для меня, что снимает мрачную берлиозовскую патетику. Цепь последних совпадений не поражает: они свидетельствуют о тесноте моего образа мыслей. В относительно пустом настоящем - столпотворение сюжетов прошлого.

Во-первых, Италия. С одной стороны, нерукоподатная, по выражению Соловьёва, нетерпимость к итальянцам на пароме "Голден Принц". С другой - всё увеличивающийся интерес к ней. Вчера от нечего делать пересматривал римские фотографии одного из братьев. 

Вслед за написанным "человека можно убить зубочисткой" посмотрел 3-ю серию "Крестного отца" и увидел сцену убийства дужкой очков серого кардинала. По радио утром - итальянская ретроэстрада. Свежо, как встреча с Викторией на зелёном островке напротив Иностранки много лет назад.

(...) П. предлагает ехать в Полоцк, где Западная Двина и Софийский собор - не поеду. Точнее, поеду. Потому что выбирая музыку из старых кассет утром, попадаю на Шнитке. А его очень любит проживающий в Полоцке мой профессор.

В-третьих, сон о пустом отеле с его лабиринтами и сортирами, навеянный прекрасным фильмом "Однажды в Америке". (...)

Я никогда не заматерею. По-прежнему всё будет вызывать у меня удивление. По-прежнему вместо взрослого аналитического подхода у меня будет работать детский бедантизм, а в бизнесе торжествовать чувство наивности.

Эта мысль приходила мне в голову, когда я встречался с бывшим хозяином моей ныне золотовской резиденции. Невысокий дяденька на детском "Пежо", хозяин заводов и пароходов. Плохо помню, как увидел его в первый раз. Я приехал к нему на московскую квартиру, отдал задаток, и мы ударили по рукам - без нотариуса, без свидетелей, написали только бумажку с цифирью, чтоб запомнить. Кризис дышал мне в лицо, бабки горели в кармане, а документы с его стороны не были готовы. Дяденька разъезжал по командировкам и часто исчезал. Прошёл год и более. Сделка сорвалась 1 апреля. Потом были применены кое-какие медитативные технологии. Наконец документы были собраны, но продавец поднял цену.

Я, конечно, взял на кухне нож и немного походил с ним по квартире. Золотово я не мог упустить уже никак. Если меня до сих пор и удивляет, что из окна выходят миллиардеры, потеряв значительную, пусть и трагически значительную часть своего состояния, то в тот момент я как никто другой понимал бы их.

А то, что за нож схватился, - это полуправда. Нет, в подобных случаях я беру спицу или разводной ключ: могут обыскать по дороге. Здесь не кордебалет, а в голове человека много тонких костей, и его можно убить даже зубочисткой. Но к, приближаясь к пресловутым 40 годам, начинаешь понимать Аль Пачино в "Крёстном отце": "Врага не надо убивать, это искажает его образ" (плохой перевод, надо попросить среднего брата очистить его). Таким образом, я согласился с новой ценой.

В один прекрасный день, проснувшись на квартире в Филях, я взял бабки и мы поехали с младшим братом и доверенным лицом за город. Я не спал всю ночь, а учитывая, что квасил перед этим нещадно, чувствовал себя очень плохо. Однако я успел увидеть, какой всё-таки фантастический вид  открывается на Москву-Сити в свете резкого, но ещё тёплого осеннего солнца.

На Ярославке, за считаные минуты до начала Сделки, то ли из-за горячности брата, то ли из-за прорыва в цепочке медитаций, возникла эта стычка с угрозой оружием так называемого нелетального исхода, то есть нелетального применения.

Когда мы уже подъезжали к конторе риелтора, остановил постовой. На брате была голубая рубашка вся в кровище. Постовой дал добро ехать дальше; по каким мотивам он не заинтересовался нами, не знаю. У конторы я сказал брату: сиди, сцуко, в машине, мы тебя потом отмоем. Брат сказал, дайте мне салфетки и купите воды, я сказал: щас, щас, сделку закроем, и всё будет, только не высовывайся.

Может, и правильно, что он всё-таки высунулся. Я подхватил свой портфельчик, поздоровался со стоящим на крыльце несколько бледным продавцом, и мы зашли в контору.

Брат потом поехал обратно в столицу, по дороге купил новую рубашку, перекусил в магистральной забегаловке, а я позвонил в редакцию и отменил свой рабочий день, нажрался и впервые завалился спать в Золотово на втором этаже, задрапировав окна тростниковыми вьетнамскими жалюзи.

Это ничего, что мне сегодня приснилось, что мой забор сосед разобрал на дрова. Чем мрачнее сон, тем ярче обыденность.

 

 

 

 

Всё-таки не понимаю, кто здесь хозяин: ты или я? При моём появлении так стрижёшь ушами, с таким видом подбираешься к моим скрещённым ногам... да ты крадёшь у меня энергию, рыжий вор, как крадёт энергию эта скрипка. Ты нарушаешь этот... как его? - фэн-шуй моей комнаты: выключите Вивальди, и ты - брысь под стол!

А вместе с тем спина моя устала: сказываются пять лет работы на производстве. Это сейчас я валяю дурака на Большой Грузинской, а прежде валял на Авиамоторной. Там ввиду близко пролекающей казанской железнодорожной ветки густонаселённый татарский квартал. Впрочем,  много там и примешавшихся к татарам армян. Работа на Авиамоторной была для меня буфером, или, лучше, чистилищем, в котором я болтался, ещё не до конца веря: неужели я покинул производство и перешёл к мальчикам в сорочках?

Вспоминаю это как сейчас. Моим шефом (шефчиком) был член национал-социалистического общества, юноша приятный, с бледным, если не сказать зелёным, лицом (он много работал). Моей коллегой (я работал корректором) была девочка Люда. Она состояла в обществе экологическом, называла себя "почти афроамериканкой", хотя была мордвинкой из города Владимира. Был парень из Харькова, был один малохольный - из Малаховки, девчонка из Махачкалы, несколько москвичей и Сергей Попов (последнего я выделил, потому что, мой кот, сегодня день рождения изобретателя радио, да-с). Это было флексографическое производство, в нём  был отдел пре-пресс, в котором я обретался. Держали производство татары, тискали этикетки для "Татнефти" - во всём этом Вавилоне я, конечно, за полтора года работы не нашёл себе ни друга, ни подруги по интересу. В первый же день подался в цех к печатникам (я увидел там курилку - и что ж, подошёл покурить, побазарить). Но мальчики в сорочках из моего отдела намекнули мне, что стоять с рабочими не следует, есть особенная курилка, возле бухгалтерии. А ведь, знаешь, у печатников - самая высокооплачиваемая рабочая специальность в Европе, и эти, работая на современных машинах, получали, пожалуй, больше мальчиков в сорочках... Но с тех пор я стал ходить в комнату возле бухгалтерии. Я сразу заметил, что эта комната переделана из душевого зала: пол из плохого советского кафеля воронкой сходился вниз к центру, к зацементированному отверстию. В комнате было два окна: одно чистое, другое заколоченное и до непроницаемости мутное (я даже моделировал реплику столяра, которую он мог бросить пристающей к нему с просьбой отжать рамы уборщице: "Им и одного хватит"). За окнами был до боли индустриальный вид, а под ними - кусты сирени. Неприятно было в апреле стоять у мутного окна тогда, когда у чистого стоял кто-то другой, из водителей-экспедиторов, например.

 Ну вот, таким образом я стал надёжно (и по сей день) слит с планктоном.

***

Он ждёт у печки: воплощение отрицательного обаяния. 

Почти апрель, на улице дождь с градом,

ещё пахнет сырыми шубами, но уже и грибами.

В совершенно гоголевской конторе

чистенькая евреичка

с сумочкой словно из кинохроники

времён Великой депрессии

к микроволновке несёт свои тарталеточки

и в суматохе жмётся к стеклообойной

перегородке.

Что ты боишься, деточка?

Сверкая золотыми торцами еженедельников,

страусино вышагивают

члены редакционной коллегии.

Она крадётся дальше по коридору

через ряд принтеров общего доступа,

отключенных кулеров, кофейных автоматов

- кончились тучные годы:

он ждёт у печки. И возвещает

операцию "Первоцвет".

В руке его -

нелетального исхода

стартовый пистолет.

Даже у такого витального человека, как ты, порой возникает сомнение в неспособности к самоубийству. К этому сомнению, что странно, толкают ни боль, ни ярость, а третьеразрядные чувства, происходящие от выгорания перворазрядных. Злая тоска от пошлости кругом и везде не вступает  в голову, а наваливается на душу. Надо бы выйти на воздух, но на улице много людей, в одиночестве же с собой трудно сладить. Прежде всего, нужно, конечно, прекратить всякую умственную игру - с идеалами, идеальчиками, идеалищами. Не накачивать себя  музыкой тебе известной: она как сироп, впитала в себя сок тех лепестков, которые уже облетели. То есть это может быть "ГрОб", если это тебе по нраву, но тонуса он всё равно не добавит, потому что существо твоё словно облеплено слепой звуконепроницаемой оболочкой. Трудно быть с самим собой, трудно, трудно. А как же монахи в пещерах Киева? Но в пещерах они повторяли заученную молитву, а тебе надо молитву придумывать, и каждый раз заново, потому что одну и ту же не приспособить под разные финты судьбы. Да ещё и такую молитву, которую бы, с одной стороны, не услышали пошлые уши, с другой - чтобы те услышали, кому надо. А в молитве защиту от дурака не включишь.

Вот, дождавшись, когда стемнеет, ты выходишь наконец на воздух, бессознательно cворачиваешь в знакомый переулок и спускаешься в подвал открытого магазинчика (то ли это овощной, то ли салон цветов, то ли лавка зеленщика из литературы прошлого века), встаешь в очередь, например, за саженцем розы. Отгони эту навязчивую мысль: закрой глаза на то, что роза называется "Чёрной вдовой". В ночном цветочном магазине много сюрпризов. Вот старушка разговаривает с продавцом, покупает семена огурцов тепличных и грунтовых, лук-порей, а ведь в старушке-то самой жизнь еле держится. И очередь движется еле-еле (эй, не спи!): вереница словоохотливых старух, старики в дурных пальто и с огрубевшими от лопаты руками, все топчутся за семенами для рассады и спрашивают у продавца, доживут ли эти семена до весны? - ты высматриваешь свой саженец, облитый воском или садовым варом, удивляешься, когда к тебе оборачивает своё мёртвенно-бледное как у лилии лицо молоденькая дама, и тогда вдруг выбегаешь прочь из магазина, чтобы не оказаться во главе этой процессии.

Это цитата сообщения I-Angy Оригинальное сообщение

Русским посвящается

игра слов

 

[700x525]

Лучше одна новая постоянная подруга, чем новый постоянный читатель, что мне с читателя взять? Сапог им не зашьёшь. На улице мартовский снег, как подмоченный сахар хрустит под ногами. Я протянул в клозет колонку от трёхпрограммника, курю и слушаю радио.

(...)

Кота, как коня, не похлопаешь по крупу, но ты, мой Артаксеркс, встречаешь меня в гостиной, добровольно соскочив со спинки дивана, вероятно зная, что от меня продолжительной ласки не жди: где-то в приливе нежности я могу придушить, придушить до твоего предупредительного писка, не более. Но плохие времена прошли, когда я пил и мог даже швырнуть тебя об стену. И после этого, помню, ты крался ко мне постель и засыпал в моих пьяных объятьях. Нет предателя хуже животного, но нет и друга верней тебя.

Мне нравится твоя беспринципная преданность, не замешанная ни на какой благодарности. Терпеть не могу благодарности - это от человека. Ты, конечно, галопируешь вслед за мной на кухню, но у меня нет никаких сомнений, что ты продашься за еду. Потому что ты вор: что тебе не дадут, ты сможешь украсть. Ты существо вне пола и уж точно вне морали, но, пока я твой хозяин, я и обрезать тебя у ветеринара не буду, ни воспитывать тебя, ни воспитываться тобой тоже. Твой голос нельзя транскрибировать, твоё поведение - регламентировать, это по мне. Помнишь, я спрашивал тебя, есть ли у вас бог? У нас есть, и мы его довольно удачно популяризировали. Правда, незаметно популяризация вышла на первый план. Мы больше внимаем проповедям, чем отдаёмся поискам.
В гостиной висят две картины с зимним лесом. Я собирался выбросить их или сжечь, но потом подумал: пока за окнами зима, эти картины как окна, поэтому следует подождать, когда будет лето: может, проявится их особый шарм - в несвоевременности.
Сальвадор ушёл, какая тишина здесь. Какое чистое зеркало от пола, перед ним греческая ваза, а в ней сухостой - не какая-нибудь разносортица, а, вероятно, букет полевой травы, полезной для домашнего воздуха. Посиди у меня на коленях, пушистый зверь, надобно бы заварить чай, но посиди ещё, мы две пешки на нерасчерченной доске, ты и я - убеждённый пешеход.

Почему именно тогда когда нужно сделать хороший кадр, нет под рукой фотоаппарата?
Почему когда хочется утром, проснувшись, услышать "Полёт валькирии", понимаешь, что вся жестоковыйная музыка разбежалась по случайным знакомым?
Почему, когда дарят мыло в банный день, оно оказывается к слезам?
Почему, набирая в поисковике "сколько на свете женщин", он выдаёт "сколько на свете теней"?
Почему даже ссучившаяся клавиатура (когда же куплю чёрную?) дребезжит как рояль тапёра в третьеразрядной закусочной?
Почему, когда показывается первое мартовское солнце, Вивальди напоминает о том, что гремящие потоки весны могут быть постылей молчаливой, сосредоточенной осени?

Осени с замшелыми камнями, паром изо ртов плотников, вздёрнутыми над землёй стропилами, хе-хе: и никто не поймёт, строится здесь дом или эшафот.

нунафигатызабеременела?нафига

планировать надо было

посоветуподругипририсовалачёрточкунапонтвзятьменя?

?наулицеполоводьеиезуитскоеи

заипотекуплатитьзавтрабежатьвбанкневчембля

ауменяхудыеботинкинунафига

гдекалендарь?кактеперьвылавировать?

позариласьнамуниципальноежильё?польстиласьнаматеринскийкапитал?

надо было планировать

овуляции 

циклы

незнаю

центр репродукции

яжевпоследнийразвродебыневтебя

планировать надо было

обожедетскаякухняпрививкипамперсыочередьвдетсад

можетвсёобойдётсякогдапоследнийразбылидела?

 

 

Ключ в замке проворачивался, но дужка не поддавалась. Сальвадор попросил у меня газету, я дал ему свежий номер, который читал в электричке. Он чиркнул зажигалкой и факелом стал прогревать заклинивший механизм.

- Надо тебе придумать какой-нибудь колпак, чтобы не попадала влага.

Я топтался на довольно узкой колее, продавленной автомобильными шинами, и желая ему чем-то польстить, спросил, оглянувшись на его дом, жёлтый как желток и увитый рождественской гирляндой:

- Твой дом брусовой?

Его присутствие начинало меня мучить.

- Каркасный.

Я хотил его ещё спросить, не боязно ли жить рядом с лесом, но не спросил, а стал рассматривать другие дома, в свете прожектора на белом снегу - как игрушечные, покрытые искуственными аппетитными красками. Среди всех их выделялся мой дом, как я заметил, единственный обращённый окнами на юг и север, а на восток - глухой стеной. Я представлял себе, что если развернуть дом на 270 градусов, южное фасадное крыльцо окажется на западе, то есть встанет ко мне лицом.

- Готово, - сказал довольный Сальвадор, и как-то очень скоро попрощался со мной и удалился прочь.

Всё очень просто: у него своя Гала, своя галактика. Аутодафе с газетой, которое он проделал на моих глазах, было нехитрым алхимическим действием: уничтожение огнём печатного знака помогло мне проникнуть в свой дом заново и уже не путём вора; освобождённым от грязной столичной информации, а моё воображаемое вращение дома согласно сторонам света лишь способствовало верной остановке ключа в механизме.

 

 

"12 ингушей (...) висят между судом и следствием" - именно так будет напечатано в завтрашней газете.

Невозможно было убедить никого - ни рядовых сотрудников, ни ответственного секретаря, закрывавшего своей задницей в тот момент другую амбразуру, ни шефиню, ни наконец издерганного главреда, что должно быть: "Дело 12 ингушей висит..."

Помимо этого - усиливающееся хамство во всех отделах, взрывы гормонов у всех от мала до велика.

Несчастного К.Р-ва, известного в московских кругах поэта, затыкают малообразованные верстальщики; и как он становится жалок в этот момент! Потому что мало быть поэтом - надо, коль уж полез в журналистику, уметь постоять за себя. Впрочем, мне его совсем не жалко. Есть человеческие существа, к которым только проявишь сочувствие в их унижении - а он и знать тебя не знает, ходит, носом чуть не задевая люстру. Таков Р-в. Дело не в благодарности или неблагодарности, а в душевной субтильности. Мне наплевать, что Р-в выглядит как сморчок, у него жиденькая бесцветная растительность на лице, карликовый рост, нелепейший псевдоним и книги стихов, которые мне трудно оценить, потому что... со стихами у меня непростые взаимоотношения: стихи - это же заведомый пафос, а это сразу настораживает, и чем меньше в стихах стихов (Бродский, Маяковский, верлибры, хокку), тем они мне больше нравятся. Повторяю, что мне плевать, что человек невыразителен, подловат, судя по характерным бликам очков и спрятанному за ними (очками) взгляду; удручают случаи, когда люди тонко организованные продолжают либо интеллигентничать в повседневной жизни, либо наслаждаться своей манией величия. Впрочем, бывает, когда мания величия органично вписана в человека, но тогда вскочи на стол, обхами всех, как Артюр Рембо. Или же иди в спортивный зал, как Мисима, чтобы превентивно ответить этой (...) Паше-верстальщику.

 

 

По мне, хороша только та женщина, которая может довести до безрассудства. Это когда хочется, чтобы дали миллион лет тюрьмы. Условно.

Говорит: мне снилось, что я целовалась. Я: с кем? Она: не могу восстановить в памяти, может, с каким-то актёром. Я: но всё равно, это плохо, сказала бы - с тем, кто был до меня. Она: нет, наверное, даже с тем, кто был до меня.

Постигается, что неразборчивые женщины редко вступают в счастливый брак, в то время как неразборчивые мужчины повсеместно разобраны по счастливым семьям. Потому что неразборчивость женщины - это распутство, а неразборчивость мужчины - варьирование от неприхотливости до выносливости... (...) приезжал в гости на 43-й километр Ярославской железной дороги к другому приятелю, Диме Соколову, добрейшему русскому. Он красил за эти самые $5 наружние стены дачного дома - платил ему отец. Я тогда присматривался к этим местам, но уж никак не мог подумать, что буду проезжать их после своих тридцати, возвращаясь из собственной золотовской резиденции.

Что же касается самой магической местности, которую я называю Золотово, то я уверен: она позволит мне сделаться богатым в самом подлинном смысле этого слова. Я охотился за ней всю жизнь как за Атлантидой, как за похищенной подмосковной родиной. Мои силы в ней удесятеряются - такое я чувствовал только на Крите. Она никогда не позволит мне исписаться (как, вероятно, некоторым известен страх перед простатитом, мне известен страх перед этой немощью). Таким образом, у меня есть две Атлантиды - основная (критская, вблизи острова Санторини) и малая. И в шутку, и всерьёз я поддерживаю геологическую легенду о том, что когда-то ледник протащил со Скандинавии в сторону Москвы золото, и по-прежнему в реке Икша, которая прорезает плато моей деревни, можно старым способом намыть его самородные россыпи.

 

 

 

 

 

Меня вновь и вновь разочаровывает писать постами.

Это как вместо здравицы произносить тост. Пафос не тот.

Очень странные критерии. Нельзя писать об антиобщественном.

А бывает, что антиобщественное так надоедает, что на него хочется ответить гламуром.

Вы показали бы свой дневник вашим детям? Я бы не показал. Но это критерий?

Или, скажем, литературный критерий? Что: писать так, чтобы можно было показать детям?

Сальвадор Дали, который сказал: "Я плевал на свою мать" - кому это сказал? Общественности? Журналистам? Маме?

Что важное я сейчас успею упомянуть, перед тем как завтра это станет неважным?

Что в метрополитене видел: у окошек касс стоят коробки из-под обуви для выбрасываемых при покупке билетов чеков.

Что день не задался с утра: я вышел из деревни и меня облаяла собака (надо будет купить электрошокер), а потом таксист сказал - стряхни снег с сапог, нальёт ведь, потом на станции Хотьково проезжал длинный-длинный состав-сухогруз с порожними вагонами, похожими на тележки, потом я сел в электричку АЛЕКС-ДРОВ, ехал и смотрел на леса, поля, в лесах столько поваленных сосен, из них можно такой терем отгрохать, а дальше, смотря на мартовские картинки за окном, не очень весёлые, я подбирал краску для своего дома - мне нравится фисташковая, но ведь вся родня будет против, вся родня восстанет, как будто я не хозяин: убедят, что у меня дурной вкус, а я бы покрасил и в канареечный - я люблю ядовитые, кричащие, вульгарные цвета... на станции Софрино испытал немотивированное  сексуальное желание (как импульс: телесные колготки женщины с ребёнком на руках), потом открыл и почитал СЛЕПОГО МУЗЫКАНТА Короленко и немного подумал о Все_реально, потому что она полячка, и так ехал до самой Комсомольской, где на турникете за мной просочился заяц, точнее, зайчиха - какая-то бесцеремонная баба, и я осознал, что включился в социум, потому что начал мечтать о введении закона саморасправы не только с собаками, но и с зайцами: вот, ехал я добрый, читал доброго, покамет скучноватого писателя, и началось... А на работе уборщица по ошибке отправила в мусор мой супермаркетовский пакет с обедом - и это не было мне, антихристу, последней оплеухой в этот день, всё ещё продолжалось...

 

 

Почему можно сказать: "выходцы с Кавказа", но нельзя - "выходцы с Алтая"? Я выходец из Москвы в деревне Золотово. Выходец из рабоче-крестьянской семьи в литинституте (из литинститута я не выходец, а отчислинец). Выходец из газеты "ГАЗЕТА" в газете "ВЕРСИЯ". Выходец из-за праздничного стола в газете "ВЕРСИЯ" на улицу 1905 года. Выходец с улицы 1905 года и встретивец со своей женой гулять по московским ресторанам. 

Не знаю, то ли придумал это слово, то ли подловил где-то. Если искрится шампанское,  лоснится матово-красная рыба, а вокруг - гендерные виновницы марта, у меня  затык.

Это цитата сообщения Maab Оригинальное сообщение

совсем, того...

Вчера утром написала в обычном моём дневнике, в тетрадке, ручкой, про моё влюбление в старые, зажиточные дома, ныне принадлежащие разорившимся родственникам. Расписала всё, так сочно.. С утра мысли-а почему комментариев нету???

[449x598]

Вот и меня подкосила испанка

планы на праздники - целоваться -

кажется, пошли насмарку.

...Судя по мнению птиц, сейчас март.

Весна - это не больно. Испанка лечится без анестезии.

Только хочется, взяв какой-нибудь спортивный снаряд,

пойти громить иммигрантские магазины.

 

Сначала, обременённая мной,

меня вынашивала мать, а теперь слон,

взмывающий к небу словно в фантазии сюрреалиста.

На площади Инвалидов, как обычно, рефрен

из "Крёстного отца", спешат коммивояжёры,

башни Зоопарка бьют склянки,

и вурдалаки пенитенциарной системы

спрятались в волчьем логове от гренадёров.

Я мечтаю о стране Басков, острове Свободы, незалежной Монголии,

Зелёном континенте, Поднебесной, Туманном Альбионе,

но не выкидываю в решётку окна пока

ни с кумачом, ни с fuck'ом, ни в римском приветствии руку

запеленутый киево-печёрский старец,

чуткий к каждому звуку,

дрожу в лихорадке. Не подумайте, что я больной

что в ковчеге-левиафане, полном гаврошей, клошаров, уродов,

в чреве китовом вынашивается новый Иов -

нет. Я Рысаков; не революционер, не бастард, -

своего часа жду, сын своего народа.

отправляя подруге письмо

с темой: "Ночное"

переключи регистр с латиницы