...если я и говорил: только бы тебя не разорвали собаки, - если и молил небеса об этом, то прошло ещё несколько дней, и они (эти дни) сделали свое дело - я представил, что тебя приютил кто-то, представил, когда собрался писать объявление ("персиковый британец с белой грудью..." - дальше и не знал, что писать: потерялся? - нет, сбежал? - да однако у тебя и особых примет нет, кроме одной: ты особенная, приметная, но маскирующаяся сволочь и ты уже наверняка ввел кого-то в заблуждение, что это не так, - вот почему мы сошлись), а также представил себе, что ты вспрыгиваешь кому-то на колени, и ревность изъязвила мое сердце, и досада взяла за мою прошлую сентиментальность; таким образом, вспоминая даже ту сцену, в которой мы ночью, под звёздным небом и висящей над верхушкой ели луной, под светом "летучей мыши" сидели на скамье перед домом, я - взмыленный перед холмом перекопанной земли, ты - в тревоге перед ночными заморозками, - не проклиная тебя, все же скажу так: если ты не просто пошел по бабам, если ты выбрал такую свободу, которая освобождает тебя от меня, если твоя полигамность всего лишь прикрытие дурновкусия, то пусть тебя лучше разорвут собаки... я, заметь, не употребляю слова "предательство", ибо это столь же рабское, как и преданность, и ты прекрасно знаешь, что не это я хотел от тебя и не это в тебе видел, и все, что мне сейчас не хватает, - твоей тени на фоне терракотовых обоев в гостиной, тени одиночества в тьме египетской, тени сфинкса...
По дороге из Кудрино в Золотово, когда проходишь помойку, видишь три берёзы. Что за странная русская привычка - завидев их в подпитии в чистом поле, подходить к ним и, как-то особенно присмирев, целовать их бересту. Любовь к ним тоже имеет расовый оттенок, чёрт побери. Плюс это самые сладострастные деревья во всем мире, и с ними не сравнится даже бесстыдница в Воронцовском парке, потому что сладострастие белых деревьев - особенное, стыдливое. Посадить берёзу возле столовой уже не удастся: сок пошёл.
Помню предолимпийскую Москву, точнее, как меня вывезли в летний лагерь под Воскресенском, то есть за своеобразный 101-й километр. В такси пел Юрий Антонов "Листья жёлтые". Будет ли столица перед "Евровидением" такой вылизанной, милитаризованной? Мне понравилось, как Данилко вчера в "Газете" сказал, что многие относятся к этому доброму и в общем-то укрепляющему дружбу между народами конкурсу как к соревнованию, и кто-то бежит за мылом и веревкой, когда его соотечественники занимают 10-е место. В сегодняшней газете вы не прочитаете - вырезали - две реплики Данилко ("Я был политической жертвой" и "Телевизионные заправилы больны на голову"). Данилко молодец, он акцентировал внимание на том, что почему-то скандалы "Евровидения" часто основаны на стравливании украинцев и русских. В этой связи соратники моего поколения, сильно зараженные политическим гротеском Дугина, часто не отдают себе отчёт, что он, Дугин, уводит в сторону от славяноцентризма (евразийцы морщились, когда я при них произносил слово "славяноцентризм"). Дугин ищет, как Диоген днём с огнём, Евразию, когда она уже есть: от Балкан до Владика, и нужно лишь установить границы де-юре, а чтобы покорить для неё южные регионы, совсем не обязательно разводить шашни с Назарбаевым и сыпать долларовый дождь на голову Кадырова. Таким образом, всю эту кажущаяся сложность, все эти интеллигентские игры воображения за картой Европы - всё можно разом похерить и вернуться к классическому принципу Достоевского-Баркашова: славяноцентризм и естественная интеграция. (Забыл добавить: или смерть.) Мотыгообразный крест земледельцев, рейды добровольных дружин на рынках, регулирующих поведение торговцев, государственные преференции коренному населению.
Единственный друг сбежал от тебя, спрыгнув с третьего этажа, единственная подруга уезжает в Цхинвал, свою женщину не видишь неделями, на работу носишь холостяцкую картошку в мундире, а на ногах - рваные мокасины с вырезанными из картона стельками, в отделе злобный главред, науськанный электриками, забрал чайник и приходится ходить к кулеру на кухню, где сидят заносчивые секретарши, плюс пришло сообщение, что между Золотово и Кудрино вспыхнул пожар: загорелось поле... Нет, не всё у тебя хорошо, Рысаков. Не всё так хорошо, как ты думаешь. Но зато ты увидел в метро, на "Рижской", такую красивую девушку, с такими серыми глазами и целомудренными губками, что жить дальше можно и даже нужно.
Первый роман - как первый секс: процесс-то, оказывается, давно идёт, и ты лишь запоздало констатируешь, что уже трахаешься. Всё засасывает в одну воронку.
С каким же воодушевлением принимаешь мысль, что точка в твоей жизни, когда ты, выражаясь экономическим термином, "достиг дна", уже пройдена!
потому что в привычках коченеет разум, я это говорю - самый известный из ныне живущих Рысаковых, поэтому мой дом утром наполнен оптимистистическими звуками сиртаки, а в коридоре стоит таз с "Белизной": я постепенно избавляюсь от твоих запахов, скоро в моём доме и на моих вещах не останется ни одной твоей корпускулы; самые же слабые звенья в цепи забвения - это ключевые места, где ты ходил за мной, где ты встречал меня, где ты требовал от меня полуночного ужина и где ты прятался от меня, когда я приходил взбешённый; я проанализировал последние дни, когда ты был со мной, и осознал, что что-то творилось в твоей душе, бездушный, и я не придал этому значения: во-первых, накануне я взял тебя в Золотово, по дороге мы встретили трёх щенят, я связался с Москвой, чтобы сказать, что Волчок ощенился (да, это смешно, сучку назвали почему-то Волчком), ты дрожал в дорожной сумке, а потом всю ночь где-то шляндал, я же был погружён в работу, в следующую ночь ты пришёл и требовал пустить тебя в дом, потому что был мороз, а животные не умеют согреваться работой, и я сказал тогда тебе, что в доме ещё холодней, потому что отключили свет, но скоро я закончу копать, и мы пойдём согреваться как-нибудь, видишь ли: ЖЕНЩИНЫ, С КОТОРОЙ НЕЛЬЗЯ, в деревне нет, а если бы и была, то у неё тоже кот, значит, тебе туда нельзя, потом мы сидели на скамейке при свете "летучей мыши", я смотрел на взрытую землю, от которой парило, на чёрный лес, на яркие звёзды, и мы вошли в дом, где, в чём есть, я забрался под одеяло, и ты нырнул следом; в эту ночь я подумал, что нет, наверное, сцены гуманистически более убедительной, чем та, когда человек и животное спасаются бок о бок от холода; и знаешь, я вспомнил только вчера, что когда мы уезжали, ты чуть было не порвал сумку, хотя прежде ты переносил её терпеливо, а когда я в очередной раз собрался в Золотово, ты орал на весь мой московский дом немотивированно, кажется, этот твой крик я слышал теперешней ночью: приходя с работы, я не включаю музыку - ни радио "Классик", ни радио "Алла", я слушаю улицу, но слышу только, уже под утро, как по всей Москве разогревают моторы миллионы нелегальных пришельцев
...
...если я и говорил: только бы тебя не разорвали собаки, - если и молил небеса об этом, то прошло ещё несколько дней, и они (эти дни) сделали свое дело - я представил, что тебя приютил кто-то, представил, когда собрался писать объявление ("персиковый британец с белой грудью..." - дальше и не знал, что писать: потерялся? - нет, сбежал? - да однако у тебя и особых примет нет, кроме одной: ты особенная, приметная, но маскирующаяся сволочь и ты уже наверняка ввел кого-то в заблуждение, что это не так, - вот почему мы сошлись), а также представил себе, что ты вспрыгиваешь кому-то на колени, и ревность изъязвила мое сердце, и досада взяла за мою прошлую сентиментальность; таким образом, вспоминая даже ту сцену, в которой мы ночью, под звёздным небом и висящей над верхушкой ели луной, под светом "летучей мыши" сидели на скамье перед домом, я - взмыленный перед холмом перекопанной земли, ты - в тревоге перед ночными заморозками, - не проклиная тебя, все же скажу так: если ты не просто пошел по бабам, если ты выбрал такую свободу, которая освобождает тебя от меня, если твоя полигамность всего лишь прикрытие дурновкусия, то пусть тебя лучше разорвут собаки... я, заметь, не употребляю слова "предательство", ибо это столь же рабское, как и преданность, и ты прекрасно знаешь, что не это я хотел от тебя и не это в тебе видел, и все, что мне сейчас не хватает, - твоей тени на фоне терракотовых обоев в гостиной, тени одиночества в тьме египетской, тени сфинкса...
Ты сбежал от меня, когда я не взял тебя в Золотово, я несколько дней пахал землю, с наступлением темноты включая лампу дневного света, мне удалось раскопать много луковиц тюльпанов, я посадил жёлтую розу, отпустил бороду, выкачал из подвала с помощью специального оборудования воду (её набралось от талого снега 30 см), воткнул в открытый грунт ростки кабачка "Дядя Фёдор", посадил два гладиолуса, турецкие гвоздики, георгины и соорудил малую альпийскую горку (растения я сперва накрыл минеральной ватой от заморозков, но методом трансцендентальных медитаций прозондировал, что заморозков не будет, и от ваты отказался, тем более что прель хуже стужи), а цветы для альпийской горки я взял у ЖЕНЩИНЫ, С КОТОРОЙ НЕЛЬЗЯ, живущей в Кудрино, эти цветы прекрасно перезимовали, женщина сказала: смотри, зазеленел папоротник, а я ей: он же искусственный (не правда ли, это чисто городская манера - добавлять в живые ансамбли декоративные букеты и плети, которыми обычно украшают ванные комнаты?), в общем, пахал я и день, и ночь, и меня от фанатического труда словно разбил паралич - каждое движение причиняло боль, видимо, я физически ослаб за последнее время, а в Золотово я почти не завтракал и не обедал, только запихивал в себя глазированнные сырки, чтобы не отнимать время от работы, запивая часто холодным чаем, иногда меня охватывала такая слабость, что наступала дрожь, как у диабетика, от ледяной подвальной воды и постоянного нахождения в резиновых сапогах я подхватил простуду и у меня разнесло губу, я приехал в Москву, часа два во мне продержалась толерантность, но когда я увидел в метро пьяных азиатов, она сразу прошла, так что я снова в порядке, мышь, которую когда-то подарила мне Маша Маркушева, я поменял на новую, ипомея стала совсем большая, все твои горшки я освободил от наполнителя и вынес на балкон, оба, миска стоит пока в кухне, а в холодильнике четыре "Вискаса", вчера вечером после работы немного покружил вокруг дома, насчитал 14 технических подвальных отверстий, но они все замурованы от терактов, все глухо, я несколько раз тихо звал тебя: "Зюзя", но мне показалось стыдным звать тебя интимным именем: у чёрной "Волги" человек, которого я не заметил в темноте за чёрной крышкой капота, странно посмотрел на меня; в самом деле, бывает же такое, что люди называют друг друга Зайка или Киса, но нет ничего глупее, чем - если у тебя потерялся кто-то - ходить по улице и звать его этими именами; знаешь, ужинать я ходил в Кудрино к ЖЕНЩИНЕ, С КОТОРОЙ НЕЛЬЗЯ, потому что она живёт одна, а в эти дни тоже был один, и я чувствовал, что ей одной страшно, хотя у неё живёт кот по кличке Ксеша, но как-то, уминая ароматный стейк с молодой картошкой (ЖЕНЩИНА, С КОТОРОЙ НЕЛЬЗЯ, пила вино, она приготовила мне постель в натопленной комнате, и на спинке стула даже висел халат для выхода к завтраку, кот лежал на шёлковой китайской думке), я осознал, что совершенно не знаю, как обращаться с котами, меня это сильно поразило - я опасался, что он выпустит когти, и удивляло, что он не льнёт к моим коленям, и вообще он показался мне каким-то снобистским (хотя снобистское всё ваше племя), а его мяуканье - каким-то утробным, низким: так мы любим своих детей, ненавидя детей чужих; в Москву же я вернулся с ещё более усилившимся ощущением того, что мы, идеалисты, на пути к совершенству проявляем недостаточную жестокость, и здесь я, как секретарь политсовета незарегистрированной партии "Р", в большом смущении: с одной стороны, активисты "НВ", которой я потомственно должен бы симпатизировать, призывают к развязыванию террора, с другой стороны, лидеры наиболее военизированных правых группировок говорят: собирайтесь и сидите дома при свидетелях, - я, конечно, не враг самому себе и не так наивен, чтобы полагать, что действия первых технически осуществимы и что столица пятого числа потонет в крови, хотя репрессии власти не остановят наиболее дерзких, исповедующих, что родина будет русской или ничьей, здесь нужно действовать осторожно и сохранять РЕСПЕКТ, не терять лицо - ведь всё вокруг кишит агентами, провокаторами и просто бескостными попутчиками, а для меня важно только одно: чтобы тебя не разорвали собаки
Я тоже жду воскресных 20 градусов, чтобы под джинсами - без термокальсон.
чтобы курить на балконе, повысив громкость радио "Классик" и взяв с собой на прогулку - для закаливания - дельфиниум, чтобы с утра в почте - письмо от какой-нибудь очаровательной подруги, чтобы в письме было не до конца ясно: соскучилась ли она, или так; чтобы, закрывая глаза в метро, видеть цветущую золотовскую сливу, а в шелесте тополя у окна угадывать приближение шелеста черноморских волн
чтобы твое кипение звучало в унисон.
В редакции работает уборщиком кособокий дядька. Меня пробивает на жалость, когда стоят в курилке рафинированные, не нюхавшие жизни юнцы-борзописцы, а он проносит мимо них 20-литровые баллоны для кулеров или макулатуру с их же тусклой писаниной. Катерина пишет Шмидту, что наш главный работал до этого в издании ***, которое закрылось оттого, что его никто не читал.
Я отрастил недельную щетину, чтобы проверить, что такое растительность на лице, и понял, что она резко излечивает от жеманства. Впервые я увидел её в зеркале в Золотово после рождественского запоя (рефлексия на эту тему ещё впереди). Неудивительно: только в этом магическом месте я мог обнаружить и поразиться тому, что, сам того не ведая, поседел бородой - сперва мне показалось, будто на моем подбородке НАМАГНИЧЕННЫЕ СЕРЕБРЯНЫЕ ОПИЛКИ, которые я даже пытался стряхнуть.
По дороге в Золотово на рынке и в магазинах продавцы толкали друг друга локтями: "Смотри, какого жениха везёт" - в специальной сумке через решетчатое окно на них смотрел мой умный кот.
Едучи на "Новокузнецкую", не чаю свидеться с ней без эксцессов: не было такого, чтобы без эксцессов - то бабку, торгующую тюльпанами, закрываю от ментов, то ещё что-то, а в этот раз было (чуть не написал: "быдло") холодно на площади перед метро, площади в общем-то милой (известной мне больше по корчме), ну и пошёл прогуляться, так как не знаю, где она работает и откуда должна выйти, свернул в переулочек - огибать "Новокузнецкую" по часовой стрелке, а стрелка и вывела к магазину "Семена", а в нем семенной картофель и газоны в ассортименте, железный и медный купорос, садовый вар (ну что, четвертовать меня, что ли: не садист я, садовод), и только на кассе спохватился, когда зазвонил телефон: ты где? - на Пятницкой, сейчас иду, - так и пришёл на свиданку с семенным картофелем, а она стоит с куличом, такая... русская, розовощёкая, говорит в офисе душно, окна нельзя открывать из соображений безопасности, зато летом можно выставлять, и тогда зовут молдаван, и всем приходится ловить по офису бумаги, а я понимаю, что русских девушек начинаю усиленно любить в церквах и в православные праздники - в лицах у них проступает какое-то высокое волнение, и говорит мне пойдём в "Грабли", я говорю пойдем, а уже позже, сидя на втором этаже, оглядывая чугунную лестницу, увитую поливинилхлоридным плющом, всегда напоминающую мне лестницу общественной бани из моего детства, говорю:
- Хорошо здесь.
- Да, бюджетно за счет самообслуживания. Для бизнес-ланча, может быть, дороговато, а для ужина самый раз.
- Вот куда хорошо-то с бабой какой-нибудь завалиться.
- Ну уж теперь сиди с женой.
Как вы относитесь к женщинам, обутым в модные нынче (или по сходящей моде) кеды? По-моему, женщина в резине - это плохо. Точно так же НЕ ПО-ЖЕНСКИ воспринимается женщина, озабоченная сменой зимней и летней резины. Женщина и резина - понятия гигиенически несовместные. Резина пахнет НЕЖЕНЩИНОЙ.
После Пасхи, побывав впервые на крестном ходу - в селе Ахтырка неподалеку от Золотово, посадив у себя под апрельской метелью белую сирень и сливу, понимаешь, что избавиться от сетевой зависимости (как и от любой другой) очень легко.
Когда я сплю один, я сплю с котом. Мне не нужно даже электричество. Перед сном я зажигаю керосиновую лампу, читаю книгу (что-то в духе Леонида Андреева, революционное). Или в саду, поставив ту же лампу на скамейку, долблю ломом мерзлый суглинок. Из всего физического, что нравственно - это только физический труд.
вчерашней ночью запускаю компьютер, но только согласно привычке, стойкой и застарелой, потому что знаю, что писать ничего не буду, так как этой весной подыскал себе другое одухотворяющее занятие, такое же безнадёжное (со стороны) и долгосрочное, как и сочинительство: разведение цветов для сада (вот ** спросила: ты любишь ухаживать за цветами? - я не знаю, что ответить, как если бы она озадачила меня вопросом, люблю ли я ухаживать за женщинами), к которым стали добавляться и овощи, например, огурцы "Петербургский экспресс", кабачки "Дядя Фёдор" и томаты "Челнок" (я должен признаться, что на Северном рынке у меня есть отличный консультант по растительным культурам, которые можно съесть - очаровательная девушка-неславянка; да я и сам скоро стану инструктором по агрофитнесу, потому что во всем пытаюсь проникнуть до сути), поэтому, повозившись немного с цветами и поставив подпорку для дельфиниума в виде зубочистки и погладив кота, который очень любит наблюдать за моими манипуляциями - и особенно с пульверизатором, тогда как обычно последний всех раздражает ("Ты мог бы полить из кувшина?" - спрашивал вчера мариец, а как ему пояснить, что о щадящем поливе мне настойчиво напоминала М. из Нарвы-Варны - здесь анаграмма), я открываю карикатурный репринтный журнал начала 20 века и читаю анекдот: у большевика спрашивают: "Какой вы интернациональности?", но здесь я должен прервать эту ретроспективную запись, потому что пришла новенькая, которую многому предстоит обучить
Когда бухал, был жаворонком и пассионарием. Проснёшься, бывалыча, где-нибудь на квартире. Как хорошо быть первым: и магазин открыт, и журавлиной тяжести и жалобности нет в душе. Выйдешь на улицу: молочное утро, кисельные тротуары. "Улицы пустынны и чисты" (Кафка). Как хорошо быть вторым: еще несколько часов фонтанирования и искромётности, и снова сон, яркий, залитый солнцем. Как хорошо весной. Как хорошо на одной шестой суши. Мысли полнятся, их значительно больше - как и кипучих сил, - чем можно было бы употребить для пользы. Как хорошо быть зрячим, немым, невесомым. Это утром. Это когда знаешь, что всё равно день потерян, списан, но и потеря, и списание отложены как будто на самую вечность - жадными глотками [здесь: какая-нибудь марка пива].
И ты спишь как упырь, но чутко прислушиваясь: вот за раскрытыми окнами прогремел железнодорожный состав, вот птицы снова затеяли перепалку, вот возится в горстке мусора недоуменный таджик... Вот она перевернула страницу. Ибо талант к рефлексии не пропьёшь, он всегда с тобой. Если ты не мелкий мошенник и он - по-настоящему криминальный...
Вестник из северной Пальмиры, мариец, привез сплетни из Мариинки. Про Татьяну Бородину (колоратурное сопрано) и Колю Баскова. Сидели до четырёх утра: он под водку, я под чай и рассаживание турецкой гвоздики. В какой-то момент я его стал раздражать пульверизатором, и он раскритиковал мой рассказ "Крысым", в котором он же и выписан - уж не помню в каком ключе, положительном или отрицательном. Говорит: слишком заумно. "Видно, что сам не знаешь, к чему ведёшь". Не знаю, да.
Откроешь журнал в метро - в периферии взгляда как заноза: колени. В колготках розовых, коричневых и синих. Руки исколоты дикой розой, всё болит - от трапециевидной мышцы до пятой точки: обрезал у тополя слепые ветви. Бывший хозяин (а назовём его условно: Агасферов) пять лет держал в пренебрежении 10 яблонь. Требуются садовый вар, наждачная бумага, акриловая побелка, ядохимикаты.
Космический туризм - блажь миллионеров и убеждённых пешеходов. Дачником идя ночью из сельца Ахтырка в сельцо Жучки, в сапогах не болотных, не кирзовых, но цвета хаки, смотрел в ночные, ещё хрустящие от заморозков лужи (полнолунные и почти беззвездные), на бурлящие - словно горные - черные речки под мостами, думал: я самый богатый среди бедных и самый бедный среди богатых, самый счастливый среди несчастных и самых несчастный среди счастливых.
В столице меня ждал вестник из северной Пальмиры. Я угостил его давно не востребованной водкой из холодильника, и он сказал мне: "Скоро белые ночи и, значит, чёрные дни".
Ровно в 21.00 Шмидт начинает жевать жвачку. Я думаю о крайней справа в ряду своих ипомей, которая занемогла то ли от сквозняка, то ли от полива студёной водой, то ли от бани, которую я устроил ей, накрыв её конусом от потерявшего ножку фужера (подоконники деревянные, под ними вовсю шпарят батареи, потому что за окном от нуля до минуса). Потом Шмидт запирается в туалете и разговаривает по телефону с одной из своих многочисленных пассий, а я убегаю домой.
Никому ни из родственников, ни из домашних не приходит в голову, что и садоводство, и Золотово - лишь часть большого литературного плана. Разве может называться "Большой Сделкой" какая-то покупка загородного дома? Нет. Как минимум я держу в уме за образец "Бабье лето" Адальберта Штифтера, одного из любимых авторов Кафки. А для того чтобы написать текст внешне непритязательный, как у Штифтера, не соблазняясь чистым интеллектуализмом, например, нобелиата Гессе, требуется умение разводить розы, создавать инфраструктуру дома и одиночество.