Хотел написать сатирический экспромт "Земледелие или смерть", но встретил в газете статейку Р-ва "Филология или жизнь" и как-то отпало у меня желание это делать. А ход моих мыслей был таков.

Путешествуя по тем местам, где райские уголки земли, где в мае снимают первый урожай апельсинов и в теплицах зреют бананы, я думал: ну как можно любить среднюю полосу, вообще всю эту русскую бездарщину - покосившиеся заборы, сивушный запах в вагонах, тотальное недружелюбие вместе с телячьей сентиментальностью, вообще эту русскую людскую РАЗНОСОРТИЦУ?

И положил себе запомнить, чем был озадачен тогда.

И спустя примерно два года, идя по дороге из деревни в город, сутки перед этим пробыв в одиночестве, я вновь задался этим вопросом. Но прежде всего отметил: да, люблю Россию. Люблю эти заборы, сивушность, щемячесть, вечную ПРОДРОГЛОСТЬ на холодном северном ветру. А почему? Да потому... (я поискал глазами) да потому что она такая... необъятная. А значит, столько можно над ней работать!

На крутых виражах Формулы-1 первыми приходят те, у кого лучше всего отрегулированы тормоза. И когда комментатор говорит: "К счастью, обошлось без столкновений", я перевожу это на поэтический язык убежденного пешехода - "Жизнь прожить - не поле перейти", где пересечённое поле - не трусливый способ срезать путь, но найти путь живописнее и лаконичнее. Пешеход конкурирует только с пространством, для него не играет роли качество трассы. Поэтому если убеждённый пешеход эволюционирует в сторону техногенности, он выбирает внедорожник.

Сегодня ночью написать сатирический экспромт "Земледелие или смерть".

Ведь действительно: когда теряешь кайф от жизни, то говоришь - жизнь несправедлива, а имея его, не так часто говоришь, что жизнь справедлива. Да ты сам по ходу дела несправедлив сцуко. Ведь о справедливости, когда что-то просыраешь, ты говоришь скрепя сердце, но с в общем-то положительным чувством, тогда как о несправедливости - со злобным.

Я не мазохист, я просто люблю находить кайф, его теряя. Философы называют это безграничным приятием бытия. Я вот даже отношусь к этим людям - которые с радостным и безграничным приятием. Конечно, я задаю себе беспрестанно экзистенциальные вопросы, от которых озноб по коже, но в целом я как-то доверяю справедливому началу, что ли. К примеру, когда мне надоедает строить из себя несчастного холостяка, и я делаю так, что рядом со мной - моя благоверная. Это хорошо. Я даже допускаю, чтобы она попробовала посадить бордюрный цветок. Посадить семенем. Она надевает перчатки и спрашивает меня: а их надевать рифлёной стороной наружу или внутрь? Я спокойно отвечаю: наружу. И она сажает. И это хорошо. (Есть гринписовские собаководы: если у них доберман, то с висячими некупированными ушами, а есть гринписовские садоводы, и ним относится моя благоверная. Она слишком сопереживает растениям, слишком беспокоится за розу Мистер Линкольн - появились ли у неё почки? не замерз ли в черёмуховые холода кабачок Дядя Фёдор? Чтобы умерить её беспокойство, я отвожу её к водопроводной системе и показываю: вот полдюймовая труба, я срезал её болгаркой и вставил временную заглушку из деревянного клина, который я вытесал из обугленной в костре ветки, посмотри: на клине появился росток, и к нему перманентно поступает вода! Очень поэтому сомнительно для меня звучит, что надо беречь и любить природу, не губить её: да она сама нас погубит. Потом. Если захочет. Кстати, где это я сегодня прекрасное прочитал: "Профессор так же плохо умел читать природу, как английский в своём университете". Ах да, в сегодняшней газете.

А вот и другой пример. Придёт к нам в отдел Кирилл Яр-ский, приятный такой детина, обругает шефиню, внушая ей, что нельзя писать: "теннисистка Динара Сафина", потому что можно писать "президент Путин", но нельзя "бог Христос", а она (шефиня) артачится, говорит, мол, стандарты газеты должны быть соблюдены, но в результате, конечно, шефиня пасует, ибо Кирилл - какой-никакой там спортивный журналист, но он творец! Творца просто так по носу не пощёлкаешь, правда всегда будет на его стороне. Налицо торжество справедливости в ущерб стандартам, и это хорошо. У нас в редакции помимо обязательных репортёрских жидков, несложившихся поэтов, провинциальных гетер, алкашей, а также мрачных лесбиянок и мужчин в шортиках полно курьёзных личностей: как и везде, в кризис повыгоняли приличных людей, а набрали тех, кто подешевле - по объявлению. У меня сердце обливается кровью, когда я захожу в журналистский зал, где всеми отодвинутый стоит горшок с хлорофитумом С.К., я вспоминаю её слова: "Где мой цветок, там и я", хотя, конечно, она вряд ли вкладывала в эти слова какой-то особенный смысл, но всё равно, здесь надо согласиться, звучит красиво, поэтически. И это тоже хорошо.

Ночью приходишь домой, ставишь чайник, спохватываешься: нет чая. Завариваешь травяной крымский, уж нет к нему бальзама, да и бог с ним. И хорошо: вспоминается Хаос в Воронцовском парке.

В обморочной электричке сначала стоял долго почти до Мытищ бесштрафа, ловко приготовив под локтем пятьдесят рублей и прикинувшись ветошью, потом рассматривал читающую сарафанчатую девочку, потом другую, не в моём вкусе, слишком широколицую и со слишком пухлыми катринденёвовскими губами (иногда губы бывают пухлыми не от чувственности, а от глупости), потом вдруг увидел среди несчастной нашей российской пассажирской публики старушку-карлицу из фильма "Асса" Соловьева (я не обознался, потому смотрел этот фильм не менее 10 раз), потом отстоял небольшую очередь в кассе "на выход", рассматривая двух спящих бродяг (один из них постоянно почёсывался, и были видны его исключительно грязные трусы), заплатил 42 рубля, спустился в подземку, потом пришёл на работу и подумал, что тогда наверное, перестаешь тосковать по своему пропавшему домашнему питомцу, когда думаешь: а не завести ли щенка, который болтается на даче и которого местные грозятся к осени

Пример техногенности современного бытоустройства: сакральную печь в доме бесповоротно сменил холодильник. Он был бы напоминанием о магической теории вечного льда, если бы со временем и лёд в нём не исчез. Мещанина сменил потребитель, но последний перестал даже спускаться в подпол за соленьями.

Острые приступы страха смерти на этой достаточно тоскливой неделе. Стремишься вроде создавать себе разгрузочные дни, накапливать энергию, а ночью вдруг сверкнёт в темноте перед глазами: до момента, когда, подобно деду, стиснув челюсти, произнесёшь: "Кранты мне" и отвернёшься от всех - несколько пятилеток. Удобно пересчитывать жизнь учёбой в институте, не кукушкой, нет: однажды твоя девушка - городская, под винными парами, растроганная соловьиной ночью, задала этот суеверный вопрос, а ты ждал с терпеливой усмешкой, потому что знал, что кукушка в той стороне леса - занудная, и разве что делает небольшие паузы - так, чтобы набить себе цену, чтобы сердечко чьё-то забилось тревожно; птицы вообще поют или токуют самозабвенно, я много раз проверял, подкрадываясь к тому же соловью безлунной ночью. Странно, что этой ночью так переполнена грудь, ведь на небе едва прорезавшийся серпик и цветут каштаны - сколько раз собирался принести их в дом, а всё народ рядом толчётся. А стоило бы: гостиная вся прокурена, сколько раз говорил себе - не курить в гостиной.

В условиях города, в пресловутой оторванности от вечного - гор, звёзд, возобновляемой жизни растений - необнадёживающая бессчётность.

Вчера ночью дождь шёл в Тбилиси, сегодня в Днепропетровске, завтра, видно, и в Москве будет гроза. Вероятность этого столь же велика, как то, что если твоя девушка вплотную занялась пролечиванием зубов, то значит, собралась беременеть и рожать.

Пользуясь техническими сбоями, не сел ночью за компьютер, а взялся за чтение бумажной книги. На такое себя нужно натаскивать. Мой отец в Монголии собирал библиотеку, я спрашивал его: когда ты будешь всё это читать? Он говорил: когда выйду на пенсию. На пенсию вышел 6 мая, а книги устарели, потому что были конъюнктурными, и переехали на дачу. Некоторые служат подпорками разваливающегося дивана. В основном саги. У меня до сих пор трогательное отношение к дачным книгам и дачному печатному слову. Я даже газеты сжигаю с оглядкой. На золотовской библиотеке я гадаю. На пепелище прошлогоднего костра ворошил пепел иностранной прессы, а потом удобрил им землю под английский газон.

летом, когда из одежды на тебе в общем только футболка и джинсы, - почему-то именно летом возникает позыв респектно одеться - хорошо, пусть не респектно, но с эффектным аксессуаром, чтобы помахивать им в воздухе или легкомысленно его пристраивать, сидя за столиком в кафе (за таким занятием хорошо импровизируется разговор), - в какой-нибудь шляпе, например, хоть и крымской соломенной, - и вот, выйдя в город, начать нужно с трамплина, а трамплин - на Воробьёвых горах, там деревянные трапы, там смотровая и изумительная тишина. Потом сесть на теплоход и миновав ЦПКиО сойти на деревянный причал у моста и побродить под стенами Новоспасского монастыря: пруд расчистили, берег укрепили и цветёт сирень; потом подняться по улице с масонским названием Большие Каменщики мимо несуществующего уже кафе "Сказка" и торца дома, на котором можно прочитать строчки Маяковского, на Таганку. А на Таганке, привычно зацепив взглядом толкучку филателистов, сбежать уже с горки по Верхней Радищевской к "Иллюзиону".  А далее, подождите, за "Илюзионом", за мостом - лазоревая церковь справа, пустоватый сквер слева, пустоватый оттого, что разбит перед громадой высотки у реки, и оттого, что невдалеке дребезжат трамваи, уходя на другой мост. И здесь уж не знаю у кого какие ассоциации и воспоминания, я сейчас не о них и не о где только не воспетой "Пельменной": нужно двигаться дальше, бездумно, чтобы как можно больше ухватить. Мало ли с кем там и здесь сидел, мало ли в какие лавки, подвалы и полуподвалы заходил? Узкую улицу к Славянской площади я не люблю, она суетная, вся в дешёвых забегаловках и рецидивах купеческой Москвы - бездарных гастрономах, и прохожу её быстро. А со Славянской - хоть на Варварку (но там уже делать нечего - там первый на пути вырванный зуб Москвы), хоть вверх по скверу и через героев Плевны, через подземный переход и по шумной дороге с видом на Политехнический - к Кузнецкому. А на Кузнецком можно посидеть в "Пирогах". Куда идти дальше, я не знаю, потому что ещё не ужинал, да и вообще: я сообщил сверх того, что вы меня спросили: "Как добраться до "Иллюзиона"?".

Три последних сна были не только не в формате моральной неустойчивости, но и не в формате замещённости, а были словно насмешки над этими форматами и пустили корни в действительность.

В первом я спешу в институт, где должна состояться предзащита монографии и меня ждут антисемит Сохряков и космополит Жаринов. Ассистентка, взволнованная и красивая, кавказских кровей, встречает меня на кафедре и провожает в сад, в котором из угла в угол ходит профессор Гугнин. Он собирается мне что-то сказать, но мне достаточно вольтеровского контекста, в котором мы находимся: предзащиту я считаю состоявшейся.

Вскоре я случайно обнаруживаю, что мой дневник в тот день, когда я должен был запротоколировать этот сон, посетила упомянутая ассистентка, а точнее, прототип её.

Во втором мне приснился Артаксеркс в образе далматина - Стивена, потерявшегося несколько лет назад.

После этого в следующую ночь я слышу крики кота во дворе, но лежу не шевелясь. Я достаточно нашастался по дворам в тщетных поисках.

В третьем я выиграл бой ввиду явного преимущества. Как в моём первом реальном поединке в одной спортивной школе, тренер противника выбросил на ринг полотенце. Бой, начавшись, не состоялся, а результат не удовлетворил меня, и я никому не сообщил о нём.

Утром в новостях узнал о беде Тайсона. Я очень жалею, что мой сын, в отличие от меня и деда, занимается командным видом спорта, где выигрывают не бои, а матчи.

На Юге бывший президент встал рано утром, оделся во всё чистое, поцеловал жену и детей и в 5.40, последний раз тронув наддверный колокольчик, вышел из дома в горы, где сбросился в пропасть. А потому что нынешний ему всё время говорил: "Что-то ты намармеладничал с Севером, смотреть на тебя противно!"

А на Севере решили вырыть 10-километровую яму, запустить в неё 5-6-килограммовую шашку плутония (что эквивалентно примерно 15-20 килотоннам тротила), да и подорвать её: посмотреть, что выйдет. Вышло хорошо - около 4 баллов по Рихтеру на материке и очень ровные концентрические круги, расходящиеся от эпицентра.

В сладострастие погрузиться легко: идёшь по рынку, а там девушка примеряет туфлю. Примеряет-то туфлю, но поднимает юбку, чтобы видеть, как это смотрится НА ВСЕЙ ноге. А потом идёшь на работу и начинаешь автоматически думать о технической простоте в такую погоду... Хуже воровства!

И всему этому ласковому паскудству, выражаясь языком книги, которую стараюсь читать в метро, потворствуют мужские взгляды.

Повторением трагедии является фарс, назначение которого - дегероизация (это если речь идёт о трагедии жизненной; книжная заканчивается кубком яда или эшафотом). Механизм фарса, по закону жанра, иногда даже приводит в движение занавес, и ты откликаешься на ложный сигнал, приподнимаясь с плюшевых кресел, ан нет: посиди ещё немного. Представление закончилось. Начинается разбор полётов (если это были полёты, а не бег по пересечённой местности с балластом на поясе).

Здесь герои играют неблагодарную роль. Здесь не герои даже, а персонажи. Здесь рапиры из фольги, кровь из сока клюквы, а вместо туши - чёрный карандаш. Но без этого разбора полётов твоё жизненное пике оставалась бы в рамках искусства. А зачем тебе это? Фарс доведёт до абсурда даже самую чистосердечную ложь трагедии и докажет тебе не только то, что пике не было, но что и в беге по пересечённой местности на твоём поясе был не балласт, а гексаген, правда, с подмоченным взрывателем.

Ноябрь
Что ходишь за мной тенью? Поел уже. Не можешь один в темной кухне? Нужен свет и звуки? “Аве Мария” и настольная лампа? Что увиваешься, мой обаятельный пассивный курильщик. Ты не умеешь быть один. И я тебе не нужен, ничего не говори. Тебе нужен свет и звуки. Ты любишь спать под них. Я же не беру тебя спать с собой, потому что не бываю пьян. Когда я буду пьян снова, тебя не будет рядом. Я буду сидеть под деревом на поляне возле церкви архангела Михаила, смотреть на городишко внизу и пить Белый мускат Красного камня. Из одноразового стаканчика. Зачем ты год назад пошел за мной? Зачем, убегая, возвращаешься снова ко мне? Зачем сейчас сидишь, отвернувшись? Да, я не купил тебе в твой день подарка, я был очень занят, магазины закрыты, я заканчиваю поздно. Но я сколько могу отстаиваю твою полноценность. Отбиваю от рук хирурга. А что за беда, не понимаю, чикнут семенники, они, верно, и болят у тебя. ОК, ОК, молчу.

Представь, шел с работы, дорогу перебежала черная кошка. Из темноты шмыгнула, под фонарем, и прямо перед ногами, как положено. Однако читал гороскоп на завтра – ничего не предвещает плохого. Что-то даже сулится любовное. Знаешь ты, животное, о любви? Вот Мопассан знал, и превратился в животное. Бабель об этом написал. Бабеля расстреляли. Писателей тогда расходовали как мух (или как собак, если тебе угодно), что говорить о простых смертных.

“Страть на меня патрон”. Я о любви еще днем сформулировать хотел. Вот что получилось. Любовь – это когда сдохнуть хочешь поперед того, кого любишь. Мудро? Или вашему брату ничего об этом неизвестно? Вам известны только оргии? Но это болезни. У меня от сифилиса на плече знаешь какой шанкр был? Ого-го. А чесотка? Я все лето проходил в перчатках. А этот, трах… как его, ез… ОК, ОК... Говорил же: кошка.

А еще любовь – это когда ты – вещь в себе. Когда и свет, и звуки, и вещая радуга над головой. Ты вот, смотрю, себя любишь. Облизываешь себя. Так мы похожи! Я бывает даже скучаю по самому себе и пишу себе письма. Бывало, собираюсь вылетать домой из какого-нибудь далекого города… - Чу! Моя любимая песня. Слышишь? “Ой, да во сне привиделось…” – в общем, перед вылетом пишу себе письмо, опускаю в почтовый ящик, и получаю его по прилету. А раньше, говорят, так ездили в Крым: отправят посылкой продукты, а сами поездом. Чтоб на себе не тащить.

Я вокруг себя вижу одну возбужденность. Знаешь, да, самочью что ни на есть возбужденность. Я сейчас объясню, почему меня это задевает, хотя меня это вовсе не задевает, поверь. Как бы тебе объяснить. Это когда у каждого очко пляшет расписаться в своей ничейности. Ага, примерно так. Ты в этом смысле молодец, мне нравишься. Фрикции эти, бегающие впустую по спине волны и с сумасшедшинкой взгляд – это ничего, для здоровья тебе найду, я обещал. У меня что-то у самого сегодня с самого утра руки дрожали. От голода. Я курил много, работал натощак.

В курилке девкам травил историю, которую на автомате уже 15 лет рассказываю, потому что не люблю и не умею рассказывать, а одну историю заточил для такого случая, чтобы веселить с гарантией. Девки любят посмеяться. А поскольку я рассказываю автоматически, я успеваю за это время их как следует разглядеть. В этой истории заложил паузу после слов: “...и я плюнул” – когда можно под прикрытием нечаянного взгляда – да! как ты! я не могу прямо спокойно смотреть людям в глаза! – залезть в ее душу и успеть выскочить, пока тебя не прихлопнули - бабы открываются, когда смеются, что-то в них открывается, это я тебе говорю. Еще надо следить, какая как смеется, здесь много нюансов, лень мне про нюансы, устал я. Мне ведь что важно: литературный продукт. Я смотрю на вымя, а вижу потроха. А что? – другим можно, а мне нельзя. Сейчас все - продукт. Даже банковские услуги. Могу я отыметь от них свой райский продукт? Заполучить словцо…  это ж только обманом выманить – и уже в своем подполье, в подпольном цеху перемывать - тысячи тонн словесной руды, как говаривал Пушкин. Вот и стою перед ними, как пшют, пока у них плацента не успокоится.

Это мой бич. Массовые сезонные психозы, приливы, бунт естества. Нужно успеть и тут и там. Это ничего, что прослыву наушником и интриганом, это потом. Не знают что ли, не чувствуют, что я охотник только за этим продуктом, и все равно покупаются.

Я иду по улице в футболке с надписью ЭЛЛАДА. Это продукт. Щас, погоди, схожу кофе сделаю и дорасскажу. Пока чайник кипит, продолжаю. Вот соврал же. Не по улице. В метро спускаюсь. По лестнице – хачевка вслед за мужем взбирается, чугунная как казан. И говорит ему – все, что я слышу - “За товаром плохо следит”. Во, думаю: продукт. Или – утром на холодильнике вижу свежий шри-ланкийский

Ной не пускал в свой ковчег русалок, сирен и рыб

а я хочу любить тебя, подобрав бережно

в 14 км от поселка Лиинахамари

в котле Балтики

мне не нужны, ты знаешь, афродизиаки

и пусть мне откажут в патетике Рэмбо и Брехт

с их cудами скрипучими пьяными

я хочу взять тебя штурмом

на 72-метровом малом противолодочном

если любить - то любить под дымом дизельным

утром в понедельник

когда ещё брезжит маяк Марса

и Селена освещает Nord Weg

когда  о_О - пищит ICQ

и вялый планктон плывёт к кулерам

любить на палубе

истоптанной сотнями пар шнурованных бот

морских котиков ДШБ-009,

на трапе, на расстеленном чёрном бушлате,

- это не гриб груб граб гроб,

а прокрустово ложе любви - 

с видом на первый норвежский фьорд

любить среди клепаных милитаристских форм

изранив руки о леера

любить в смардеке, зашкерившись от начкара

где трещат переборки

изгваздав себе затылок о подволок

любить ниже ватерлинии

do riecht so gut!

to army now!

любить под конвоем

ракетных катеров, минозаградительных тралов

любить - как поёт Земфира? - все твои трещинки

медяшки кранцы бросатели склянки

и отдать в твои руки, северная Афродита,

***

ДШБ – десантно-штурмовой батальон

смардек – между шкаф-ютом и ютом

зашкериться - спрятаться

подволок - потолок

Конечно,  Христос не был холостяком в том смысле, что в то время (и в тех кругах) тайная спутница и считалась супругой.

Посадил все болгарские цветы. Снилась почему-то М.Р., вырезающая из моих расссказов ножницами цитаты.

Посмотрел фильм про иллюминатов. Красивая итальянка и камерарий похож на моего мастера С.П.Т. Нёбо дерёт от покорна. [Попкорна. - Ошибка по Фрейду.]

На обед - суп по-крестьянски и опять осетинские пироги. Идут предсказанные дожди. На экране - "Замочить старушку".