Возле летней кухни, напоминающей мне купейный вагон (оконным рядом?), под черёмухой стоит настоящий Мойдодыр, а в хорошую погоду можно разглядеть деревню Кудрино на холме и даже дом ЖЕНЩИНЫ, С КОТОРОЙ НЕЛЬЗЯ. Дикий виноград дарит аллюзии с Крымом. В этой купейной кухне вчера в ночь хорошо смотрелся плохой бой Кличко с Чагаевым. Постигается, что глухая защита - неэффективный способ изматывания длиннорукого.
Может быть, это неумно и банально, но я иногда девкам говорю: а ты пойди в монастырь, к Богу. Проверка на живость реакции. Больше всего мне понравился следующий ответ одной из них: "Только не этим летом".
Только не этим летом, только не в этой жизни.
Когда я встречаю в подземном переходе безногую опустившуюся женщину, я иногда воображаю, что это условная моя бывшая возлюбленная, а как же иначе: женщина, которую я перестал любить или которая перестала дышать моим грозовым озоном, именно что должна стать безногой. А я? Я нет. Я слишком рефлексирую в любви, любовь изначально действует на меня антигуманно. Спрашивают: ты любишь страдать? Отвечаю: я не знаю, что такое - не страдать.
Постучали ко мне третьего дня в калитку, я открыл. Стоит под ржавой отцветшей сиренью П. с коляской, входит его дочь в белых туфельках. Я весь грязный, в глине, провожу их в сад. Выпить будешь? - спрашиваю П. (У меня в подвале батарея пива). Нет, спасибо, мне в Москву ехать. Сколько малому? Восемь месяцев.
И вдруг я начинаю разговаривать только с девочкой, потому что П. я в принципе не люблю, и он в курсе - мы разноплановые люди, и за глаза он называет меня Пиши-Читай.
- Это у тебя что? - спрашивает девочка.
- Томаты.
- А какого сорта?
- Э-э...
- А у нас черри. Мы с дедом посадили 28 кустов. А где у вас тут руки помыть.
Испачкала туфельки.
И как-то хорошо это всё смотрелось: девочка в белых туфельках в яблоневом саду. Девочка симферопольская, а я как раз сажаю дикий виноград. Да ещё оказалось, что они - гонцы от ЖКНС, которая ждёт меня, чтобы пересадить примулы.
Утром заходил добряк Геласимов, нацбест и человек года по версии GQ.
"Поиск искренности. Написать в новогодней открытке «Мама, я тебя люблю» не хватает никаких сил. Тогда начинаешь искать. Медленно и на ощупь. Как в переполненном вагоне метро ищешь место, куда поставить ногу. Осторожно. Стараясь не смотреть в глаза своему отражению. Которое тоже ищет. И ты не хочешь ему мешать. Стоишь почти на одной ноге и ждешь, когда между вами откроется дверь. Чтобы шагнуть друг в друга. Ощутить себя целым. Потом останавливаешься у колонны, вынимаешь открытку – помялась уже – и пишешь: «Я люблю тебя, мама». Кривым почерком. Потому что, стоя, неудобно писать. Ну, и вообще."
Как я уже говорил, дом мой, повёрнутый к востоку глухой кирпичной стеной, с пригорка, этакой смотровой площадки, замечается легко: среди шиферных и андулиновых крыш, распластанных в северном и южном направлениях - вдоль леса, его крыша показывает восточную плоскость, она сера и неприметна, лишена антенны и молниеотвода, но под коньком её - это ведомо только мне - сейчас гнездится бесхитростная птица с семейством.
Как бы рьяно я не осваивал своё жилище, теперь вижу, что ничего не сделал существенного ни за зиму, ни за начало лета. И нет мне оправдания, что рождественские и новогодние праздники я провёл в застольях и катаясь на коньках на чистом зерцале Ромашкиного пруда. Я поселился в этом доме на неделю с Х., и мне казалось тогда, что мы с ней напоминаем то персонажей голландского фильма "Стрелочник", то героев тайского кино "Пустой дом" - словно обоих нас жизнь заставила играть роли в том жанре, который вроде бы существует только в искусстве.
Ежедневное пьянство (длящееся, пожалуй, с того времени, как я, бросив работу в Москве, уехал жить в Крым), усилившееся в пик сказочных зимних праздников и провоцируемое хлебосольностью ЖЕНЩИНЫ, С КОТОРОЙ НЕЛЬЗЯ, в соседней деревне, а также то, что в жизни нечасто приходится неделю напролёт не видеть ни одного незнакомого лица, - всё это не могло не сказываться на моей расшатанной психике. Мне становилось страшно находиться одному в этом доме, когда Х. гостила у ЖСКН, потому что книги из библиотеки, которые я открывал наобум, звуки, к которым не привык ещё (на фоне абсолютной сугробной тишины), картины, висящие на стенах, старые амбарные замки с гроздьями ключей на подоконниках зарешечённых окон, другие предметы обихода теснились вокруг меня как мрачные знаки чужого, сопротивляющегося материала.
В то же время тогда мне стоило только подумать о чём-то непостижимом, как это материализовывалось на самом подступе к мысли: выражаясь словами одного автора-морфиниста, я мог "соткать из воздуха" любую искомость - часто это было книгой или выпивкой. А потому, постепенно приводя в порядок дом, в шкафах летней кухни я кстати нарыл неприкосновенные запасы старой, но ещё пригодной к употреблению выпивки, с помощью которой мне удавалось временно - до ночного загула в Кудрино - снимать дрожь в руках, чтобы заняться модернизацией в общем-то добротной электропроводки, а в библиотеке мне попалась книга По, и первым рассказом, на котором я открыл её, был ужаснувший меня явными интроспекциями с моей жизнью "Чёрный кот".
А вот у меня давеча спрашивают: "Ну как там, деревня, спивается?" - Какой несвоевременный вопрос! - "Спилася вся, и уже давно заселена новыми людьми, нет, не чурками и не цыганами, для них эта деревня дороговата и ввиду близости святых мест - Радонежа, Покровского монастыря, Троице-Сергиевой лавры, - наверное, отталкивала бы. А заселяется она в основном кулаками, и не такими поэтическими, как я, а приземлёнными русскими и евреями (последние обосновываются на краю деревни, возле Ромашкиного пруда, в шале и мерзопакостных коттеджиках, за заборами из нержавеющих щитов, в которые ночью бьют прожекторы и за которыми лают овчарки). Остались и династические деревенские, фамилии которых до сих пор встречаются в краеведческих книгах, Ворносковы, например, но те живут не сообща и какой-то тайной жизнью, словно старообрядцы. Поля окрест перестали засеивать, нарезали под загородные дома, которые споро собираются - большей частью из удобного бруса - бригадами среднеазиатов или молдаван, обычно состоящими из четырёх человек, бывает, получающих гонорары бензопилами: гастарбайтеры ходят или ездят по округе, втюхивая их кажому встречному-поперечному.
Однажды я работал в одной такой бригаде - из исследовательских соображений, деньги меня не интересовали, и тогда я был не убеждённым пешеходом, а владельцем прелестной "Тойоты Карины" (о, ванильный запах салона, о, фосфорное свечение приборной доски, о, Робби Уильямс на зимней дороге в заносах, по которой скачут русские тройки с колокольчиками в гривах, о, необъятное, открывающее всё небо лобовое стекло, о, оторванный на ямах ревущий глушитель!), этой японской штучкой, впрочем, я пользовался только для того, чтобы сгонять в Ахтырку или Жучки за пивом, а в то же время разыскал кратчайшую дорогу от Кудрино в Хотьково через лес и изучил всю местность от Детдомовской горки до Лесного озера, чтобы найти и обрести свое Золотово.
(...)
В школе нам объясняли из прозы деревенщиков, что затеси - это зарубки на дереве. И вот за прошедшие дни у меня несколько затесей, которые смогли бы распутать ассоциативные клубки памяти. Первая затесь - не фигуральная, а колоссальная: некто газонокосилкой повредил ствол моей яблони. Я сделал всё возможное, чтобы не превратиться в безумца-садовника и не отчитать виновного яростно. Я замазал рану и задумался о системе ограждений. Вторая: девушка в поезде зевнула в косу. Сначала она просто теребила хвостик длинных волос в руке, щекотала им лицо, а потом в него украдкой, словно в веер, зевнула. Естественные жесты так очаровательны. Третье: конечно, ещё одна девушка, мне всегда их мало, в поезде подземном. Она была в открытой обуви и когда я поднялся, чтобы пройти к выходу, в свою очередь приподняла пальчики ног с лакированными ноготками - и я осознал, что так она инстинктивно спасает пальчики от моих грубых мокасин. И четвертое, пятое, десятое... Здесь, мой друг, многое что можно сказать. Что сегодня не отправился на твои поиски. Сперва уж было направился, но ещё по дороге к дому из салона ожидающей пациента "Скорой помощи" так пахнуло больницей, что мне стало дурно и в глазах замерцало, хотя я, честно признаться, больше не пью энергетики; вероятно, такова была сегодня месть А., которая накануне мне приснилась умершей, а я сообщил ей об этом, и в середине дня у неё подскочило давление и она испугалась. А потом мне встретился сначала чёрный, потом рыжий, оба возле французской школы, где растут акации, и я подумал: вот они вылезли из подвалов, и сытый вид их показывает - может быть, и ты сидишь, нагулянный, где-нибудь в палисаднике, однако у самого дома какая-то дама спросила, не знаю ли я код своего подъезда. Кот подъезда не знаете ли. Такая нерусская и печальная, с туристической сумкой на колёсиках, мне нужно в 29-ю квартиру, говорит. Я её и впустил, а дома набросился на еду, которая (какая редкость в последние дни!) ждала меня в духовке. Ведь в Золотово у меня уже больше припасов, чем в Москве: сколько тратится сил в деревне, ты себе не представляешь, а здесь - что? Разве подвязать ипомею на балконе.
В деревне же и на сей раз у меня было много гостеванной родни, я почти всех разместил в доме, в котором примерно девять спальных мест, остальные пошли ночевать к ЖЕНЩИНЕ, С КОТОРОЙ НЕЛЬЗЯ. Из-за такого скопища мне пришлось снимать двери с петель, чтобы сымпровизировать скамьи за длинным столом в летней кухне. Мужчины сидели на этих дверях с полотенцами на бёдрах: в сауне разогнали температуру до ста пяти и беседовали о государстве Катар, что, кажется, на границе с Индией. Женщины же в сауну не хотели, не знаю почему, может, потому что лаванды, благовоний и специальных чепчиков не было. Или потому что они налегли на сухенькое. В то же время есть что-то тягостное в гостях - кто-то храпит, кто-то донимает разговорами. На соловьев, на разгорающуюся в небе луну как-то всем насрать. На следующий день я занимался водопроводом - на чердаке нашлись трубы в три четверти дюйма: самое оно для самотечной системы. Но они оказались все без сгонов, и ни одного бочонка, и муфты коротенькие. Сорвал-таки на одной резьбу - но ничего, прихвачу холодной сваркой - сосед кричит через забор: ты с обмоткой делаешь? Я: с какой ещё обмоткой? Прибежал с косицей пакли, собака, всяк здесь торопится надо мной опекунствовать, вроде я москвич и соответственно бездарь. Но в самом деле, пакли мне без него бы не хватило. Нет, сосед добрый малый, на мои осторожные вопросы, была ли тут деревня, отвечает: нет, не была, а был лес - и я сам, говорит, всё выкорчёвывал и комель берёзы, что росла на месте сарая, две недели жёг.
В общем, крутил, крутил я трубы, иногда присаживался на поляне среди цветущей земляники с незабудками, под елью, и соображал, что дальше делать с ландшафтом. Гости говорят: когда ты перестанешь копать, что тогда будешь делать? Я усмехаюсь и думаю про себя: я отхапаю смежную землю. И только Х. однажды странно сказала: "В правду что ли, золото ищешь, которое нанёс ледник?" - "Ищу, ищу, - отшучиваюсь я. - Помнишь, в сказке: орал, орал мужик, и выорал... Вот возьми фотоальбом с Прагой, на чердаке нашёл". И вот что ещё попутно выяснилось в эти дни. ЖЕНЩИНА, С КОТОРОЙ НЕЛЬЗЯ, нашла в соседнем селе краеведа, да и рассказала ему про меня. А что она могла рассказать - только то, что я ей своего наговорил. Краевед, в её передаче, весь взвился, достал карту, пальцем тыкает: "Нет такой деревни - Золотово. Есть Золотилово, она в другой стороне, не в этой..." И уж на это я промолчал. Во-первых, не такой я дурак, чтобы так явно свой план светить, а во-вторых... Давно ли ходил краевед в лес? И если в принципе ходил, как он объяснит происхождение кирпичных бараков у Лесного озера?..
Это цитата сообщения Who_the_fuck_is_she Оригинальное сообщение
Спасибо Революше!:*
Без комментариев.
Достаточно сделать небольшую паузу в написании слов, и уже снимается проблема пресловутости. И эфир пестрит разнообразием, и легко переносится абракадабра дня: та написала, этот сказал, сам где-то ляпнул, пришли-погостили и расшаркались. Всё новое в нашем агрессивном эфире вмиг окисляется, и ничего не поделать с этим: словесность рудна.
Лето наступает тогда, когда в воздухе в зной начинает пахнуть лугом, а птицы не поют уже ночь напролёт или поют устало, потому что на свет произвелось потомство, а его надо кормить будничными червяками. Лишь кукушка по ночам кукует всё так же методично и скучно. А под коньком моей крыши трясогузка свила гнездо и ныряет в него с добычей, предварительно оглядев округу. Я приезжаю в столицу и ловлю себя на том, что могу в сердцах и почти ругательно своих коллег по работе назвать "городскими".
Сегодня приснилось, что умерла А., оставив мне по завещанию всё, что у неё было - чемодан с текстами. Я даже пытался плакать. Как будто у неё была болезнь, и смерть её ожидалась, а наступив, прояснила, что для меня была А., которая, в сущности, есть для меня нелепость, но нелепость какая-то то ли важная, то ли нет, никак не разберу. Когда я думаю, что человек для меня важен, я присваиваю ему категорию нравственную, а А., пожалуй, безнравственна, но при этом и порочной её не назовёшь. Ведь бывает, что встречаешь человека непотопляемого и эту непотопляемость относишь к его чистоте, но чаще оказывается, что ему просто свойственно плыть по течению и только таким образом худо-бедно держаться на поверхности.
А. вновь уезжает, что снимает ещё на некоторое время эти нетяжкие вопросы. Впрочем, в этом сне А. как бы являлась ещё и квинтэссенцией всех моих прежних связей, и она лежала на моём плече (здесь требуется пояснение: после свершившегося во сне факта её смерти я вспоминал наше прошлое, которого в жизни у меня с нею не было - например, я не спал с ней), и я что-то ей долго рассказывал - зрелому мужчине есть что рассказать о своей жизни.
Вообще же надо вернуться к такому стилю ведения записей, в котором не присутствовали бы опасения в опрометчивости. Опрометчивость - лучший враг пресловутости. И пусть на рудном словесном материале глючит компас: есть такой надёжный навигатор, как воля к ориентированию.
Ко мне стойко вернулась детская привычка читать наоборот наружные вывески. Суеверие, конечно, но найденный палиндром - такой же счастливый знак, как монетка орлом или цветок сирени о пяти лепестках. Палиндромов мало встречается - они все наперечёт, и приходится ждать годами, чтоб найти свой, сокровенный. Сегодня на Ярославской дороге из названия Радонеж таким образом у меня сложилось: Женодар. На эту Троицу застал несколько свадеб в этом селе. Пол храма был устелен травами, хоругви украшены берёзками. И жених гарцевал на коне среди лимузинов.
Вообще я очень люблю слушать весёлый панк вроде "Монгол Шуудана". А сегодня по одной волне весь день крутили "Сектор Газа". Потому что от Рыбака скоро вырастут жабры. При этом так называемый деревенский рок мне неприятен. Особенно отвратительна песня Шувчука "У нас в деревне тоже были хипаны..." Юрий то ли Вениаминович, то ли Валерьянович поёт её голосом гнусавым, как у аквалангиста Макаревича. Шевчук и в целом похож на поджидка, но у него хорошая песня про террориста. Я давно не слушаю человека, имя которого у меня вырезано на запястье стеклом - Цоя, но когда я слышу его случайно по радио, это жесть. Б.Г. я прощаю за всё, что он с собой сделал, за альбом "Равноденствие", впрочем, даже у аквалангиста, справедливости надо сказать, у меня есть трогающая душу песня "В летнем парке...", однако тут дело, наверное, в моём особом пристрастии к песням про парки. Некоторым нравятся про школьные годы, а мне про парки или антишкольные песни вроде "Ви Нот Ниид Ноу Эдьюкейшн". Когда еду в метро, я, конечно, не слушаю музыку в плеере (для этого я стар), но в уме проигрываю обычно одну из двух мелодий: "Героическую" Бетховена или "Смерть всем цунарефам" не помню какой группы. На работе я слушаю то, что у меня здесь; в машине с ЖЕНЩИНОЙ, С КОТОРОЙ НЕЛЬЗЯ, - радио то ли "Дача", то ли "Удача", с таксистами - "Шансон", а так в последнее время моей любимицей стала Жасмин. Раньше была ГлюкоZа, а сейчас эта. В неё даже больше какой-то латентной надрывности. Слушаю ли я марши? Конечно, иногда утром я ставлю аудиокассету, купленную в Симферополе, со всеми интерпретациями похоронных маршей и маршей для медного оркестра. Очень люблю Джо Дассена. Недавно мне одна девка сказала, что не любит его, я прямо охренел. У меня чуть портфель из рук не выпал. Если бы у меня была дополнительная жизнь, я бы надел белые брюки и во всем бы старался походить на Джо. Правда, свою физиономию я оставил бы при себе, мне кажется, у него неподходящая для эстета и какая-то невыразительная курчавость. А так по жизни я немного был похож (как мне говорила упомянутая утром В.) на Кейва, не знаю, как сейчас, у меня уже не такие синяки под глазами. Артистически мне нравится Робби Уильямс, его я слушал в собственной машине, катаясь выпимши по грунтовым дорогам в окрестностях деревни Золотово. В Крыму в ресторанах заказываю "Сингареллу". Что ещё сказать..? "Хеллоуин" 85-го года у меня заиграла Симанян, а я у неё "Кюре" - что делать, когда расстаёшься с человеком, обычно оставляешь ему свою музыку.
Когда-то, кажется, совсем недавно, В. принесла мне под большим секретом листок, вырванный из дневника подруги. Нет, это было давно, и сетевые дневники тогда если и существовали, то не были ещё распространены. В нём был описан полуистерический позыв к немедленному соитию; воображалось оно грубое вплоть до изнасилования. Читалось вкусно, несмотря на ошибки. Вряд ли что-то (из после этого мною прочитанного) затмило то яркое впечатление смелости и правдивости.
Письменный документ заведомо выигрышнее в плане провокаций. Здесь характеристический почерк, фактура бумаги, скажем, экспрессивно смятой. А раньше письма и душили, и капали на них слёзы, и присыпали песком. Долгое действие инерции сетчатки оставляли они по себе. Электронные письма не творят чудеса? Нет, просто мало людей, способных творить чудеса словом, не пропитывающим бумагу.
Конечно, весь этот материал - дневниковый сор, выложенный как попало, под разными настроеньями, с разными прензиями, нестилизованный - ничего не стоит, но когда много материала, это уже чего-то стоит. Сначала месишь, потом лепишь ком, потом снова раскатываешь и вновь режешь кусками, ибо постмодернизм. Важно не упустить время между замесом и созреванием теста, но и дальше медлить нельзя с вылёживанием.
Бабушка раскатывала бутылкой и резала стаканами.
(...)
а моему сознанию не помешала бы хоть толика тоталитарности, ведь дрёма хороша, когда она обрывается: у других от этого голова болит, а у меня грешное послевкусие на этом обрыве: одурманивание тянется, я его научился тянуть, вытягивать из сна на поверхность, и мне так славно действовать в реале автоматически, когда зажата в кулаке святыня, словно живешь вдвойне - у кого я научился этому? - спросишь ты. - У Кастанеды? - Нет, боже упаси, здесь помогли непосредственные опыты с алкоголем, что же касается Кастанеды, то, знаешь ли, сегодня в метро (а я ещё езжу в метро, хотя обречён вскоре ездить на американке с французским именем) меня заинтересовали две девушки: одна читала книгу упомянутого автора, а вторая - журнал Style, и как ты думаешь - какая мне понравилась? а именно которая читала Style
потому что не следует врать себе и другим: у мысли есть силуэт, значит, есть и талия; мысль материальна, значит, ничего нет нездорового в том, чтобы как молиться ей, так и относится к ней плотски
потому что не следует врать себе и другим: нашему брату нравятся девушки, которые читают Style и приподнимаются с дерматинового сиденья вагона так, что глаза сломаешь, тогда как девушки, которые постигают путь знаний индейцев Яки, мало заботятся о совершенствовании магии, которая всегда с ними
(...)
Кастанеда писал, что бросить курить легко; я ничего не делаю, чтобы бросить курить, моё ожидание, что я брошу, сильно затянулось, однако он не написал о случае, когда от хозяина сбегает кот: что делать, если побег кота (обрати внимание, я начинаю говорить о тебе в третьем лице, ты растворяешься, как в египетской ночи, в ноосфере) не травмировал хозяина, а обогатил его? - я не знаю ответа на этот вопрос
и не знаю, зачем в это волшебное полнолуние я остаюсь спокойным, тогда как в недавний шторм, когда хлопали двери в гостиной, я с проклятиями вскакивал закрывать их, вспоминая о тебе
может быть, научившись ничего не делать, ничего не делая тоже чему-то учишься
Это цитата сообщения kulverstukkas Оригинальное сообщение
Про самокритику как свидетельство благополучия
как показывает практика, если я начинаю всерьез генерировать на тему собственной неидеальности, значит у меня в локальный момент времени все хорошо.
В остальные времена я на обоснованные даже претензии быстро и четко отмазываюсь или просто фыркаю и рулю дальше.
Излишки все это, излишки...
Мне кажется, стоит написать только качественную антилитературу - и в этой ипостаси литература спасется. Так хорошо, как спасается она на дачных чердаках. Потому что с этого она началась: с антилитературного вопля Аввакума. И сгинет всё, и скинется само с корабля современности, и мир наполнится знаками. То есть нужно-то: стать озорником правды, чтобы очистить палубу.
Мама с невесткой сходили на Троицу в лес за берёзкой, которую потом поставили на холодильник в греческую вазу; невестку через чулки ели комары. В доме насчитали девять спальных мест. Сауну в заколебавшие ливни разогнали выше ста; гости выходили, розовые, на древесно-стружечную размокшую плиту под черёмухой. Из выгребной ямы тянуло гнилой водой. "Надо купить бактерий", - думал я.
А ещё мне непонятно, геи спёрли у женщин словечко "противный" или женщины у геев.
Всё чаще задаю себе этот вопрос. Если всю дорогу от Радонежа до Москвы рассуждает о марках машин.
Нынешнюю неделю решил провести без литературы, и почти получилось. То есть я не впадал в транс, пафос, сантименты и пребывал в душевном равновесии. А ведь было время, когда мне грозила смерть от дистрофии на почве нервного истощения, каковая была принята великим весельчаком Зощенко, как говорят, на почве конкуренции с Ф.
Сегодня в метро видел бывшую сотрудницу с "Авиамоторной" - это было следом вчерашнего наваждения. Она блондинка и носит черные очки. Разговаривали со Шмидтом немного обо всем сразу и девках, конечно. Я подумал, что Шмидт, видимо дан мне судьбой для оттяжки моего сладострастия от тех сотрудниц, которые мне нравились или нравятся, - он ходит с ними в кинотеатры, но и как бы держит их в поле моего зрения, и это хорошо.
В последнее время я много думаю, почему у меня нет друзей. А если есть, то они живут в других городах. И мне поехать в Киев или Витебск легче, чем встретиться со Станишевским, который живёт в Домодедово. Такая херня.
Да я с семьёй почти не вижусь. Сижу и стучу ночами как дятел, вместо того чтобы работать над работой, которую надо сдать вчера.
А потому что хочется вкусить свободы. Некую пиликающую струну задеть, свою или, может быть, чью-то ещё. Вот давно откладывал для себя вопрос, а он очень важен: кто для меня самый лучший читатель. Я специально не ставлю здесь соответствующий знак. Потому что с ним мой вопрос звучал бы, наверное, с оттенком предумышленности, как будто я знаю ответ, и превосходства. А это было бы неправдой. Для меня, например, как для читателя, лучший конкретный писатель - взметнувший кометой Иличевский; я ни интересуюсь его интервью и жизнью, мне всё равно, как он выглядит, и кроме его романа "Ай-Петри" ничего больше не читал. Мне достаточно тех нескольких блицев, которые он озарил в моём воображении некоторыми живописными и психологическими элементами (подлинно крымскими, и здесь, я конечно, пристрастен, но всё случайное есть необходимое: на спящей крымской тектонике пробуждается как особая чувственность, так и особая творческость). И те прочно засели и продолжают жить во мне. А собственно писатель сам найдет читателя, если захочет сказать последнему что-то личное, что и подтвердилось однажды в связи с этим автором.
С пишущими или специально подготовленными читателями я не встречаюсь, т.е. не выпиваю больше с ними и не вынашиваю никаких проектов, поэтому о своих онлайновых текстах - их действии - я могу узнавать или догадываться пока от читателей непосредственно здесь, - не по статистике, конечно, а по верности читателей - не мне, а моей поэтике, и даже не моей поэтике, а той, которой они придерживаются в своих вкусах (а в ней и моя уже присутствует). Я и сам пытаюсь соблюсти по отношению к ним верность, но иногда меня пересиливает желание их отпугнуть, и оно выше меня, почему - не знаю (может быть, поэтому я готовлю в загородной золотовской резиденции бункер, чтобы писать в идеальных прустовских условиях). И всё-таки, видимо, вот почему - и не я первый в этом признаюсь: автор пишет-то ДЛЯ ОДНОГО ЧИТАТЕЛЯ, а при нарушении этой ДАННОСТИ нарушается условие верности ему..
Сегодня цепь наваждений. Началось утренним сном, а продолжилось несколькими курьёзами в сети - курьёзами, подтверждающими тесноту этого мира. Эта полная воздуха непогода, кокетливо называемая "штормом", производит во мне два противотечения: первое меня несёт, второе сносит.
Что такое городской шторм? Это когда беспокоишься, чтобы с балкона не выпал лёгкий пластиковый горшок с цветком, всего-то.
А в утреннем сне всё было как положено: первая любовь, пропасть и собаки.
Однако ветер усиливается, и я по нескольку раз вскакиваю со стула, чтобы прикрыть двери гостиной: эти распашные двери никогда не запирались изнутри, и мои гости, следуя моей рекомендации, придвигали к ним стул, на котором я сижу, чтобы кот не проник в их постель.
Сон был реалистичным. М. зевнула, как она обычно и делала, когда я пускался в длинные мучительные размышления. Зевнула, виновато улыбнулась и извинилась. И я проснулся.
Потом не стал завтракать (я разучился завтракать дома), а прямиком поехал в центр обедать с Х. Мы встретились, как обычно, у фонтана с Адамом и Евой. Я говорил Х., что Адам сидит, неприятно расставив ноги. Х. говорила, что это правильно, он сидит так, как сидел бы естественный человек. Потом я говорил, что у Евы профиль, по которому можно судить, что автором скульптурной группы является Церетели. Мне нужно было заполнить время, потому что я доедал мороженое "Чёрное золото" за 54 рубля. Она говорила, что не хочет больше слушать о фашизме.
В заведении мы поднимались по чугунной лестнице на третий этаж, в пустой зал для курящих, где мы обычно сидим, и я, как всегда, на верхней площадке подумал: а что если сбросить поднос вниз, на очередь в кассу? особенно хорош был бы полёт плошки со свекольником: плошка довольно увесистая, не то что пластиковый горшок с цветком, а свекольник такой яркий.
А утро следующего дня - это постураганные ветки на асфальте и некоторое колебание: какой музыкой наполнить дом. Может быть, потому, что неистовой ночью снилась безмятежная Алания, ставишь Вивальди: очень подходящим оказывается тонкое, чувственное и грозное одновременно. И текст, написанный вчера, в котором отыскиваешь слово "сегодня", сливается с текстом, написанным сегодня.
Если скрипка, вампирический инструмент, воспринимается без энергетического урона, настораживаешься. Потому что редки те дни, когда просыпаешься донором.
Всё пройдёт - закон жанра
пройдёт девочка, а скорее сбежит
по ступенькам каменной лестницы -
затёртым скрижалям
первокрестителей славянской письменности
и посетители-сибариты, разлегшиеся,
якобы в Гайд-парке,
проводят её азартными взглядами
я тоже на локте привстану
Пока-пока, скажу я вслух. Не ты моя girl, не я твой друг,
И тополиный пух не метафора, а антитеза метели.
Я знаю почти наизусть -
в скверах Москвы в китайском месяце Jun
обсуждают Ниццы и Коктебели,
дамские сумочки испачканы скамеечным маслом,
но скоро, скоро пройдёт и курортный синдром,
вернутся с гастролей загорелые труппы,
к подмосткам театров спланируют вороны.
Наступит календарная ночь.
И в нишах дворов проходных на листьях осенних афиш
намокнет тушь, как на лице твоём,
- это готически точно.
Остается надеяться: поцелуй воздушный
ты пришлешь голубиной почтой
Как бы писать, минуя процесс печатания?
Нужна, наверное, стенографистка. Анна Григорьевна.
Но это было бы анахронизмом, потому что умер роман,
и воскресло онлайновое: разве жене, даже самой писательской
легко поверять повседневные тайны?