Тем временем освоил десятипальцевый слепой метод письма и бормочу себе под нос: берегитесь. Ныне закончился аналитический период моего словотворчества, ныне я решил добиться синхронизации скорости набора и скорости мышления. Если в один присест я смогу набирать объёмы в разы большие, нежели прежде давались мне, то смогу спланировать количественно свою работу и придать ей нужный размах. Признаться, мне его не хватало, меня тормозило ковыряние в клавиатуре. Я ожидаю кардинальных перемен в собственной стилистике, которые сделают моё письмо - пусть будет так: не творчество, не проза, а письмо, потому что всё, что я пишу, это письмо читателю, - более увлекательным. А вам я желаю всего наилучшего и никогда не сдаваться. Здрасьте.

Иногда смотрю добротные отечественные многосерийные фильмы - традиционно связанные с тем местом, в которое планирую поехать или в котором уже нахожусь. Я смотрел "Ликвидацию" в Одессе, "Cмерть шпионам" в Крыму, на днях - "Крик совы" про события в городе Остров (в путешествии по Псковской области заглянул в этот город, прошёлся по цепному мосту 1853 года). Сериалы - продукт психотерапевтичный, местами познавательный, есть их высокохудожественные образцы, например "Жизнь Клима Самгина"... Его я смотрел на родительской даче на Горьковском болоте. А теперь лёгкий мандраж - не знаю, какой сериал мне начинать смотреть.
[700x465]

Должен сказать, что Новый год я встретил в своей усадьбе, а последующие несколько дней провёл на колдрексе, мезиме и смекте. Между тем было путешествие в Псков - город десантников, с посещением пушкинских мест: Петровское, Михайловское, Тригорское (также были Изборск и Печоры). Несмотря на то что в поездку я отправился истощённым физически, на одной только железной воле и перечисленных медикаментах, в пушкиногорских поместьях мне дышалось легко и свободно. Я чувствовал, что места эти родственны есенинским в селе Константиново. Я чувствовал, что братски подобен Пушкину, больше скажу: что я то же, что и Пушкин, особенно в тех эпизодах, когда он пробирается сквозь тёмный северный лес в Тригорское к Анне Петровне, или когда пробивает кулаком лёд в бочке с водой для утреннего умывания, или когда удирает от незваных гостей через заднее крыльцо, только заслышав их колокольчик. Вне всякого сомнения, Пушкин - это я.
[700x465]

Подрываешься в шесть - для чего? Ещё даже не рассвело. Беспокойство от того, что вчера мотор неровно работал на холостых? Дурной сон? Аншлаг на московских улицах? Да нет. Для того чтобы встать в середине кухни в замешательстве: сегодня вечером Новый год. Вот так стоишь под точечными светильниками, смотришь в чёрные окна (с высоты птичьего полёта - словно пастух в рождественском вертепе, с высоты космоса - искра в вифлеемской звезде) и думаешь: где здесь начало и конец, где завязка, интрига и финал, на какой вообще стадии собственная и общечеловеческая история? Не всё ли бутафория?

Был в гостях у хорошего мусульманина в Быково. По прошествии нескольких часов подумал, что я тянусь к людям, которые любят людей. Мне любопытно, как они делают так, что другим с ними комфортно. Говорят приятные вещи? Вкусно кормят? Угадывают и запоминают чужие интересы? Конечно, любить людей - свойство, в котором можно обнаружить прагматизм, потому что в любви всегда присутствует интерес, но в настоящей любви собственный интерес отсутствует. Точнее, предмет этого интереса - чистый интерес.

Люди, любящие людей, расширяют и свои связи, и свой житейский кругозор. У меня всё это оскудело с годами, я нелюдим. Потому что кроме текстов для знания о людях, об их жизни, необходимы такие выезды, как сегодня. Хорошие люди живут нелегко, но эта нелёгкость незаметна, потому что они счастливы, ну или внутренне спокойны. Мне же, кажется, доступна только горячечная, болезненная любовь, с экстрактом Достоевского, притом что я зачастую настроен получать пользу от связей. Но подобное настроение у меня быстро улетучивается - и не важно, получил я пользу или нет. Тем более что у меня стала проявляться потребность самому помогать людям и заботиться о них. В пользе и помощи я перестал нуждаться.

И вот я заметил, что как грядут затяжные каникулы, люди тянутся к соцсетям. Что это? Людям скучно со своими людьми? Я даже бросил чинить люстру на кухне. Мне вообще надоело починять никудышные китайские вещи, надо покупать новые. Так что нам не хватает? Живём-то все в общем хорошо. На фиг выкладываем эти отчёты?.. Неужели мы неизлечимо одиноки?

Меня спрашивают, как я отношусь к словам мэра о том, что транспортная ситуация в городе пусть немного, но улучшилась. Отвечаю: во вторник, 24 декабря, в восьмом часу вечера я свернул с Пречистенки на абсолютно пустой Гоголевский бульвар. В исключительном одиночестве я проехал до Воздвиженки. Да, к Кремлю я уже спускался в пробке, но разве я не исчерпывающе ответил на вопрос? Исчерпывающе.
Я обычный парень с Выхина, на которого несётся экспресс с цифрой 40 во лбу, и мне, по выражению Игги Попа, в моей жизни многое сходило с рук. Я простой выхинский парень, повторяю, мне пафос столичного центра по барабану. Но зато я умею говорить правду. Если мне нельзя говорить правду, я помалкиваю, пуская дым в потолок. Соответственно, как только становится возможным сказать правду, я заговариваю.
Центр города мне кажется уже не таким уютным, как в юности. Раньше я чувствовал, что он принадлежит мне, теперь... Публика не та и я не тот. Дома вроде те, да другие. Раньше центр был мне не по карману, а сейчас не по аппетиту.
Прежде всего мне непривычно находиться в нём таким уставшим - от службы и от накопившегося того, что мне сходило с рук. Усталость эта образовалась и чисто по индивидуальным причинам. Мне говорят, что мне трудно жить: я не знаю, так ли это, и не знаю, что такое жить легко, мою жизнь всегда усложнял микс из девиантности и перфекционизма, а с этим жить нелегко, наверное. Тем не менее когда во мне пересиливала девиантность, центр города казался мне своим.
Вот и сейчас я появился на Манежке, чтобы посмотреть европейскую ярмарку. Ярмарка эта - туфта. Несколько ларьков, аттракцион с белыми лошадками, и всё это огорожено металлическими конструкциями, которыми обычно МВД прессует протестующих. Я заглянул туда, памятуя о пражской ярмарке, на которой был ровно год назад, там стоял в декабрьском воздухе запах глинтвейна, вообще запах Рождества, сладкого дымка какой-то необыкновенно вкусной древесины и запечённой рульки. На Староместской площади можно было купить ёлочные украшения, выпить горячего кофе. На Манежке... На Манежке приезжие финтифлюшки, какой-то чечен, которого вывели из бара, громко и нагло отчитывает охранников, в торговом центре на стенде среди прочих колечко с камешком за 150 тыс. так играет, что хочется пойти на преступление, чтобы подарить его своей.
Заканчивается мой третий проект, наиболее интересный и сложный. И стремительный, потому что не успел я дважды увидеть цветение белой акации во дворе этого ведомства, как ведомство внезапно ликвидируется. Я буду долго вспоминать эти голубые ели на ведомственной стоянке, заглушённые девичьим виноградом; виноград вырубили только нынешней осенью. Никто, кроме меня, конечно, этого не заметил.
...Кто-то сидит в Маяке, кто-то в Жан-Жаке, кто-то в Шоколаднице, я сижу в трёх-четырёх местах, но самое любимое - рюмочная на Большой Никитской. За 10 лет там ничего не изменилось. Мне кажется, я не был здесь 10 лет. За стойкой та же в блестючей кофте унылая хозяйка, её портрет в зале, газетные вырезки на стенах. Телевизор под потолком, как в каком-нибудь мотеле. Заветренная закуска, среди которой обязательно рыба. Ширма! - ширма, как в спальне, только за ширмой стол с посудой.
В юности гуляешь по Герцена, ныне Большой Никитской, и вдруг пронизывает это опережающее послевкусие, дежавю: когда-нибудь ты аврально выедешь со службы, бросишь машину возле бывшего Военторга и спустишься к консерватории в эту рюмочную. Уставший. Замыленный. Непотопляемый. И будет тебе и горько, и стыдно, и сладко за прожитые годы, за всё то, что сходило тебе с рук.

Я один из немногих людей, кто не только знает, как выглядят дрозофилы не в полёте, но и лояльно относится к этой фруктовой мошкаре. Она наполняет моё сердце тёплым воспоминанием о Монголии.

Начиная с младшего школьного возраста, когда я жил в Улан-Баторе, и до настоящего времени у меня не было друзей. Нет, был одноклассник-монгол, но наше приятельствование было односторонним, потому что я не способен к дружбе и, наверное, не способен к любви, и если с каким-то человеком у меня складываются отношения, то это значит, что я его слепо обожаю, и всё. Но чтобы меня обожали или доверялись мне, как в дружбе, - этого я не замечал. Всё-таки я всегда себе на уме, их можно понять: что мне доверяться? Плюс первый мой приятель был монгол, а я русский - мы были разные. Дружбы не было. Естественно, эту область отношений нужно было чем-то заполнять. И я завёл дрозофилу. Скучая за уроками, подобрал её с письменного стола, положил в спичечный коробок. У меня их много было, коробков, ведь я коллекционировал спичечные этикетки. Дрозофила прожила три дня, я её кормил чем-то. За это время я сильно привязался к ней. Она была мне другом. Не сразу после того, как она - не умерла, засохла, я решился завести себе нового друга - насекомое покрупнее, саранчу. Красивую хищницу с саблей в брюхе. Очень быстро она от меня сбежала, и подобные эксперименты я прекратил, стал дружить с деревьями. Но ту дрозофилу я вспомнил сегодня.

Точно такую же дрозофилу в этот урожайный 13-й год я встретил на кухоннном московском столе. Столько времени прошло, а дрозофилы не изменились.

Сегодня - прогулка в Новодевичьем и парке Мандельштама. Моё отчаяние достигало пика, когда я видел замки, навешанные новобрачными на перила мостов. Я рассматривал надписи на них, и мне становилось жутко от представления, что некоторые пары уже расстались. А замки ещё висят.

Многие месяцы, несколько лет моя жизнь была в значительной мере счастливой, порой счастливой до отупения и уныния, и вот настал момент, когда я вновь обращаюсь к своему дневнику - что характерно, в первую зимнюю ночь. Зима моя соратница, она всегда делала меня злым и интересным самому себе. Мне приснился сон, от которого я содрогнулся среди ночи, навязчивый сон, уже третий раз подряд, - о моей каторжной работе в типографии.

О чём он? О том, что я выполняю какие-то бессмысленные операции под присмотром начальства. В сегодняшнем сне, например, это была благословенная работа в выходные - начальства не было, и я прессовал макулатуру. Это была ретроспеция настоящего адового эпизода моей жизни, из которого однако я вынес бесценный опыт и знание о низах мира. Почему он мне снится? Что он символизирует? Снится потому, что это пережитый кошмар рабства. А символизирует - возможность работать со своей жизнью без брака.

Не исключено, что брак был одной из моих личных жизненных ошибок. Не конкретный мой брак, в котором я благоденствовал примерно два десятка лет, не институт, в который я добровольно вошёл однажды, а изощрённо связавшая меня по рукам и ногам идеологема. А вдруг брак такая же профанация, как бог и толерантность? Брак делает тебя заложником счастья других, если прибегнуть к выражению пропившего глобус географа. Но тот географ был неудачником в браке, а что делать его антиподам?

Ответить на все эти вопросы хочется - и чем раньше, тем лучше. Пока тебя не застигла пневмония на каком-нибудь заснеженном полустанке. Когда это всё будет слишком поздно.

Может, на сегодня всё? Нет, ещё немного. Но передо мной нет задачи сокрушать институт брака, это скучно. Понятно, что здесь можно иронизировать бесконечно. Например, над тем вопросом, в чьих интересах создана эта идеологема. Увы, в интересах тех, кто в прекрасный момент предъявляет счёт по результатам совместно пройденного пути. В этот счёт может войти даже "обстирывание", хотя женщины в наше время давно не стирают. Но для защиты ортодоксальных идеологем в ход идут именно консервативные, мертвые, архетипические, простите, аргументы.

Предрасположен ли я к браку? Да, предрасположен. Лучшие изменения в социальной части моей личности произошли именно благодаря ему. Дарил ли он мне спокойствие и уверенность в себе? Однозначно, и притуплял алчность. И хотя во мне по-прежнему пробуждается зверь, он успешно задавлен браком. Мне нравятся люди с принципами, установками, воспитательными в том числе, я подражаю им, но мне самому присущи только повадки. У меня развиты нюх, интуиция, я чётко разделяю людей на своих и чужих и безошибочно определяю на глаз голодную самку. На повадках выстроено всё моё поведение. Повадки, между прочим, успешнее всего помогают осваивать социальные стереотипы, потому что механизм подражания старше человечества.

Противопоставляю ли я тем не менее браку отношения, просто отношения, которые подарили бы мне больше свободы? Нет, я понимаю, что здесь не может быть полумер, и антитезой брака является одиночество. Осознаю ли я, что огромная часть людей вынашивает мысль спастись от одиночества в браке, что одиночество физически страшная штука? Да, я почти уже не представляю себе, что такое одиночество, но оно меня не пугает. Меня пугает лишь огромный счёт перед выходом из брака. Никакое предыдущее рвение на семейном поприще не учитывается, по всем статьям виновен. И вот, кстати, попутный вопрос: отождествляю ли я брак и семью? Да, я полностью сливаю эти понятия, и здесь наличествующие в моей жизни конфронтации сильно перекликаются с теми, которые описывал Кафка. Увы, брак просто так не отпустит тебя, он будет стоять над тобой - сгорбленным, с раздавленным либидо, присевшим на краешке супружеского ложа, - и предъявлять тебе счёт за счётом, и проклятие за выход из брака будет неумолимым.

Сегодня ездил на отремонтированной после аварии "Авенсис" к родителям. За окном прекрасная морозная ночь с очень малым снежным покровом. Зима началась.

. [700x465]

Справедливо замечено, что люди характерологически не меняются с годами, но меняются под воздействием радикальных обстоятельств. Но в отношении себя могу сказать, что меня не меняют и обстоятельства. Честно сказать - тяжелейшие для других последствия каких-либо эксцессов сходят с меня как с гуся вода, а раны заживают на мне как на собаке. Я взваливаю на себя больше, чем могу снести, как муравей. Планка моего жизненного тонуса всегда завышена - конечно, особенно после этапа фрустрации. А моей живучести при имманентно присущей мне тонкой душевной организации мог бы позавидовать Распутин. Я не дорожу ни дружбой, ни протекциями, не руководствуюсь примерами чужих судеб (кроме, признаться, одной - Рихарда Зорге). Но я не титан и не стоик, жизнь меня не учит и не разучает, не укрепляет и не ломает, а заставляет недоумевать. Я весь соткан из недоумения. Когда мне не удаётся это замаскировать, меня называют наивным.

Например, я появляюсь в травмпункте и недоумеваю: где здесь красотки? Почему красотки не ломают руки и ноги? Мне стыдно находиться среди этих невразумительных типов. Это, наверное, одни алкоголики. Какая гадость!

Я становлюсь всё старше. Через 20 лет мои ровесники станут пенсионерами. Но только не я. А ведь 20 лет - это немного, это получить 4 высших образования... Нет, эта песня не про меня. Правда, в моём голосе всё чаще появляются душеспасительные интонации - они ведь признак отказа от саморефлексии. От саморазвития. Я уже с окружающими говорю пастырским тоном. В моменты же самых кораблекрушительных жизненных эксцессов во мне звучит примерно следующий монолог: МРЗДН, успокойся, зачем меня испытывать - дороже встанет. Я не из тех. Я стреляный воробей. А потом: я ничего не знаю, МРЗДН, о своей жизни наперёд. Веди меня, слепца, тебе я доверяюсь. И так далее.

Вот ещё один ноябрь. Ноябрю положено быть кошмарным, а мне он кажется прелестным. Вот дымка за окном, чарующая серость, плеск шин по лужам. Закончился огнестрел листопада, листья убраны в чёрные мешки, наваленные горой, как во время интифады. Такая же, как и другие, осень 13-го.

Выхожу из травмпункта с закрытым больничным... И остаюсь таким, как прежде - с непреходящей предрасположенностью к дерзости и неблагоразумию. Только мир переменился и отношение к людям стало более благодарным.

Недоумение - сладкая беспомощность мысли, которая лучше всего проявляется в снах. В них - люди, которых в жизни не было или уже нет, несуществующие комнаты, чердаки, чуланы, подвалы, угодья, измерения - и вновь открывшиеся обстоятельства. В сегодняшнем сне, например, за розами в саду, оставленными мною на целый месяц без присмотра, ухаживала моя покойная бабушка.

Внезапно в Рязани. Накануне - Бронницы, залитые вечерним солнцем, потом пропущенный поворот на Коломну, неудачная попытка прорваться в неё объездным путём, через деревни (вроде Парфентьево, Щурово), потом, уже в ночи, - Зарайск, храм с каменным полом, устеленным коврами, густой ладанный дух, хор, тесный и почти сейный круг субботних прихожан, и это был первый отапливаемый храм из всех, в которые мне доводилось заходить. Смешные названия населённых пунктов - Апонитищи, Клин Бильдин. Это достойное пополнение в словарь курьёзных топонимов, в котором уже есть северные Острые Клетки и Выдропужск.

Рязань частично краснокирпичная, частично оштукатуренная, частично деревянная, двух-, трёхэтажная в исторической зоне (впрочем, эта зона резко не очерчена). Обретаюсь вторую ночь на окраине в мансарде бюджетного отеля с видом на деревню. Собака привязана в огороде, красные яблоки на голых деревьях, вдалеке трасса Урал, сильно пахнет креозотом. Широкие, через весь огромный город проспекты. Небольшая пешеходная Почтовая улица с Евпатием Коловратом на вздыбленном коне и недурным ресторанчиком "Звезда Магриба". Население люмпенизировано чрезвычайно.

Кремль белый, чистый, величественный. Постройки разных веков. Никаких паломников, мало туристов - благодатно. Виды с холма опять же на деревни и чащи кустарников. Много простора. Неподалёку от кремлёвской колокольни типография, в которую заглядывал Есенин "в целях публикации" сборника дореволюционных рассказов "Больные думы". Завтра - село Константиново и, возможно, ускользающая Коломна.

Это цитата сообщения Рысаков Оригинальное сообщение

Апрельские ночи

Когда у тебя выпрямляется душа, будто она никогда не была изувеченной, когда на сердце твоём даже в полнолуние ни единого пятна, когда смятение твоё чисто, как сон, когда просишь у небес не лучшего для себя, а себе положенного, когда вместе с тем тебя тешит иллюзия, что не мир глобален, а ты глобален, и следовательно, тебе положено лишь лучшее, когда у тебя разрываются ноздри от весенней чувственности, а ритм твоей жизни наконец синхронизируется с бешеной пульсацией твоего сердца, и если чихнёт мотор, то только от паводковых брызг или вербной пыльцы, когда ты не можешь остановиться, закурить на кухне, всматриваясь в давно изученные магниты на дверце холодильника, чтобы провести ревизию этим сумасшедшим апрельским ночам, - тебе хочется сказать окружающим, прищурив хитро глаз: а хрен ль вы думали? - совершенно не держа в уме, что окружающие если и имеют интерес  к тебе, то только связанный с надеждой однажды похлопать тебя по плечу с плохо скрываемым мрачным удовлетворением: а хрен ль ты думал?

Хорошее слово: смерть. Не слово даже, а эвфемизм. Наша речь есть набор эвфемизмов из известного нам языка. Смерть - иерарх из всех известных нам эвфемизмов. В альтернативных высказываниях "смерть" радикализирует то, что ей оппонирует. Свобода или смерть. Православие или смерть. Прокрастинация или смерть. Паралимпиада или смерть. Смерть или перепрошивка роутера. Социальная карта москвича или смерть. Декриминализация рынка "Садовод" или смерть. Смерть или возобновление поставок продуктов из Литвы... Высшая степень сочетаемости этого слова с другими обеспечивает автоматическое рождение аллегории. "Смерть", будучи абсолютным выражением деструктивного, - самое фертильное слово в поэзии. Аллегория со смертью имеет особое очарование, часто это не аллегория вовсе, а кич, который в свою очередь находит истоки в буффонаде или притче - концептуальной бессмыслице. Там, где смысла нет, таится торжество смысла. Вот фильм Стелинга "Девушка и смерть". Стелинг - мастер, по-видимому, влюблённый в Россию. Как отражение этой влюблённости в его картинах стали проступать образы местечковости. Не ландшафтные (притом что Россия - всего-навсего местечко, будем так говорить, и никогда империей не была, в художественном смысле), а характерологические. Из его картин исчезли метафоры любви, осталось символы вожделения, его одиночки перестали быть Квазимодами. У Стелинга началась беспробудная осень, тогда как в "Стрелочнике" была самая красивая в кинематографе весна. Стелинг самобытность, ныне называемую аутентизмом, поменял на готику, классику жанра. И как чёрта из табакерки, он вытаскивает словно пребывающего в сомнамбулии Маковецкого, цепляет на него библейскую бороду, зовёт Литвинову - давно не принцессу авангарда, на второстепенную роль. И это плохо. Стелинг устал, он больше не светоч для меня. Ещё немного - и Стелинг станет каким-нибудь мэтром, растудыть его, Алексеем Учителем. Нет, я не зол. Может, прошло время моего упоения тленом и всей этой рембрандтовской светотенью... О смерти я думал и тогда, когда три недели назад мне на ногу упала яблоня. Неосмотрительно подпилил вкруговую ствол старой яблони и завалил его на себя. Мне и сейчас невозможно сесть в любимую позу лотоса. Но я подумал в момент, когда в ноге хрустнула внутренняя лодыжка: Бернард Шоу умер в 94, подрезая вишню. Каждый выращивает свой сад, и каждому в этом деле природой отмерено успеха, мастерства и везения.

Время домашнего затворничества подходит к концу, основной привилегией - погружением в чтение я воспользовался не вполне, но в один вечер (на это ушёл бы в обычной жизни, наверное, месяц) я закончил "Географ глобус пропил" и принялся за "Луну и грош". Долгое время я находился под обаянием формалистской и вообще лишённой здравомыслия прозы. А открыв Иванова, стал благосклоннее к реализму. Его "Золото бунта" поразило меня грандиозной, эпической самобытностью. Однако в "Географе", мне показалось, постановочность взяла верх над художественностью, а фирменные ивановские метафоры вмонтированы в текст слишком предумышленно. Что касается Моэма, почему-то у меня держалось стойкое мнение о нём как о беллетристе, и оно было связано с тем же фактором постановочности. Раз Моэм легко ставится, значит проза его бедна вербальными образами, думал я. Это не так, и спасибо переводчику, стилизовавшему, если я правильно это почувствовал, психологизм Моэма под лучшие образцы русской классики.

Она жена своего мужа, живёт где-то в Южной Баварии, а когда-то в простой джинсовке, надетой поверх платья, ждала меня на туристоустойчивой, как диабаз в Воронцовском парке, брусчатке, примиряющей с вокзалом, как паркет с коммуналкой. Я сразу спросил, сколько будем стоять в Запорожье. Вы с ума сошли, ответила проводница. Там остановка минуты четыре. Спросил в Туле. В Фатеже. Ещё в каком-то городе. Если от женщины слышишь: вы с ума сошли! – это вселяет надежду. Наконец, заваривая чифирь у титана, договорился, что выпустит. Ночью вспыхнули белые лампы, и в вагон вошли люди в мундирах с зелёными отворотами. Пассажиры стонали во сне и корчились, как в операционной. Я прочитал килограмм газет, положив голову на цепь верхней полки. Вот мундиры ушли, погас свет, тормоза выдали фугу, заскрипел оргалит купе. Спохватившись, я ощупью написал ей письмо с шутливым пророчеством. У нас было 2.58 и 1.02 – на подножке поезда. В шесть утра лязгнула дверь, и в ноздри ударило дёгтем. Ещё не проснулся плебс от мандража трамваев, солнце куцее, как борода Джемаля, просвечивало сквозь чумазые небеса. Она подбежала и, почти выскальзывая из платья, пряча взгляда счастливого всполохи, застыла в моих объятьях, вся замешанная из тамошней глины. На перроне любой разговор бесплоден: всего несколько слов, сказанных невпопад, - и в ласковые, как листопад, ладони, я вкладываю письмо, где обещаю ей брак на чужбине, отъезжая в симферопольский полдень.

Окстябрь... Всегда, заметил, у меня палец срывается в этом слове и получается этот "окстябрь". Окстись: скоро ноябрь, а там и зима. Мне приснился заснеженный город - в первом снегу, который в снах не бывает холодным. Начинают пылиться на кухне ветки крымского лавра, вянуть собранные яблоки - в урожайном угаре в схватке с ними однажды я потерял устойчивость и вернулся в город пострадавшим - сук яблони упал на ногу. Истёк срок банковской карты, окислились клеммы в аккумуляторе (машина не открывается дистанционно), с обеих работ нервирующие звонки... Но яркие сны, первый за последние годы прочитанный - проглоченный за один вечер роман ("Географ глобус пропил"), и самое главное: когда ты физически беспомощен, тебе эффективнее всего проверять окружающих на вшивость. Сегодня пасмурно, небо застёгнуто настежь, кажется, опиши свою жизнь сейчас - и это описание будет выглядеть как предсмертная записка... Но воздух светлый, субботний, звонкий, и пение птиц за окном весёлое. Вчера в окно влетела синица, но лень было за фотоаппаратом ковылять на костылях. На мне адидасовские штаны и спортивная куртка, я почти не схожу с оборудованного на кухне места. Пью пустырник и выкуриваю по две пачки сигарет в день. Я спокоен.

Друзья купили мне билет в театр порнопантомимы, я пришёл в него; в зале, в котором никого кроме меня не было, выключили свет. Чёрная портьера висела у меня на расстоянии вытянутой руки, соответственно левая кулиса была прямо возле моего виска. Вдруг портьера отдёрнулась, из-за неё брызнул дневной свет, и из-за кулисы, так, что я вздрогнул, показалось лицо, изображающее какую-то мимическую игру. Лицо, благородное, белое, принадлежащее молодому человеку, находилось очень близко от меня, можно было укусить или поцеловать его; я ждал предусмотренного сценарием появления обнажённой артистки. Но неожиданно спектакль прервался, и я, человек с ограниченными возможностями (мы не любим, когда прибавляют: "...здоровья", потому что мы все здоровы), вышел на улицу. Следом за мной вышла и пошла рядом эта неявленная актриса, конечно же, одетая. Некоторое время мы шли молча. Её немного утиный профиль, который я разглядел, не смутил меня, напротив, девушка благодаря ему выглядела весьма задорной. Лето было в самом разгаре, улицы немноголюдны, а зелень деревьев в нежности своей ещё выглядела первородной. Сожалею, что спектакль отменён, сказала она, и протянула мне конверт с деньгами. Я шёл, раскачиваясь на костылях, она ступала рядом, с заметным усилием замедляя свою походку. "Зачем мне это возвращать? - удивился я, напуская на себя строгость. - Оставьте. Странно, что вы отменили. Было мало одного зрителя? Но я знаю - оплачен весь зал, и в этом конверте лежит для вас неплохой гонорар. Что же произошло?" Девушка промолчала, но мне показалось, что она не ожидает от меня серьёзного раздражения, что она будет идти со мной, пока я её не отгоню, что даже на мои дальнейшие вопросы у неё приготовлены ответы и, наконец, что она заинтригована больше меня. "Пойдёмте присядем в тень на скамеечку, - сказал я. - Жарко сегодня".

Есть женщины, которые в отдельных ситуациях, когда надо быть хорошей, ведут себя как плохие, а в ситуации, когда надо быть плохой, они хорошие. Это неправильно не только стратегически, это вообще не соответствует духу женщины, с такими женщинами трудно, приходится дорисовывать их образ в более плохой или реабилитировать его до хорошего во всяком необходимом случае. Напротив, есть женщины, которые в нужное время плохие и в нужное время хорошие. Это им надо тонко чувствовать, когда быть какой. Нахождение здесь правильного баланса и является секретом женской власти над мужчинами. В этом плохом и хорошем заключено бесчисленное множество свойств-антиподов: слабость, толерантность, фривольность, нарциссизм, с одной стороны, с другой - самореализация, принципиальность, целомудренность, самопожертвование. Ведь имея дело с женщиной, мы имеем дело с натурой диалектичной. Всё остальное - вес, параметры, улыбка, волосы и т.д.- уже не относится к магии, это эстетика, которая, конечно, тоже может быть волнующей, но она не рассчитана на долговременное воздействие. Найдите мне самую-рассамую красотку, и я найду вам человека, которого она перестала привлекать - деликатно перефразирую известное изречение. Хорошее и плохое - это как живая и мёртвая вода, это заложено природой. Женщина - сосуд с этой водой. Симуляция напрасна, флюиды женщины свидетельствуют о свойствах её эликсира.

Здесь я на стороне Исаева и выражаю ему сочувствие. В обществе с низкой индивидуальной культурой подобные эксцессы большинству сходят с рук, а на Исаева ополчилась вся злопыхательская блогерская среда, совершив подмену терминов - ведь дебоша не было. Дебоша не было, дебош не может состояться без рукоприкладства, соответственно травм и пострадавших. Был, как я понимаю, разговор на повышенных тонах со стюардессой, возможно, прозвучала значимая для клиента просьба разместить помощника в бизнесе, но разве стюардесса не специально обученный человек, чтобы не использовать навыки лабильности и не суметь избежать конфликта? Понятно, что всё это интерпретации, и свидетельств чувствительной российской публики против Исаева множество, но нет одного - свидетельства о состоявшемся дебоше. Он не рвал на стюардессе одежду и ни одному пассажиру не проколол глаз шариковой ручкой, полиции сопротивление не оказал. Ну накричал, ну размахивал корочкой, находясь в возбуждённом, импульсивном состоянии. Можно допустить, что он страдает аэрофобией, и такие есть почти на каждом рейсе. Но он интеллигентный человек, носит очки. Уверен, если бы инцидент протекал во время полёта, сотрудники Аэрофлота проявили бы уступчивость и у командира не было бы причин для экстренной посадки. А если уж так говорить, всего лишь надо было - налить ему сухенького.  Нет в арофлотовском сервисе приёмов психологической поддержки пассажиров.

Бой на 26 миллионов, и чтоб я за него не сказал два слова? Нет, послушайте. Мне хочется запустить костылём в спикера, который говорит, что Кличко гений. Но я сохраняю самообладание и заявляю: Кличко не гений, а опасливый верзила с впечатляющим мышечным рельефом и всё. Впервые увидев его на ринге, я перестал интересоваться боксом, как в известный момент перестал интересоваться политикой. Нет красивого бокса, если вместо бойца на ринге прагматичная VIP-персона, как нет красивой политики, если вместо людей, способных совершить разворот над Атлантикой, мы имеем убийственно скучную номенклатуру. Кличко профессионал - я же не спорю, но в том смысле, что узкоспециально срывает куш. Это даже не энергосберегающий боксёр, это ленивый боксёр. КПД дачника, копающего картошку на огороде, выше, чем КПД Кличко в этот 12-раундовый бой. Кто видел, что Кличко атакует? Атаковать - это значит идти на сближение, а это рискованно, тем более при всё время открытом корпусе, а когда боксёр при явном антропометрическом преимуществе только контратакует, героического в этом мало. Ни зрелища, ни боя. Вообще много титулованных бойцов, но мало титульных боёв. И если в боксе ноги не участвуют, разве это бокс? Бесконечные рыдания и, извините, прокрастинации в клинчах. А теперь Поветкин. Поветкин не оправдал наших слабых надежд. Но нужно отметить, что у него восхитительный удар сверху правой. По крайней мере два таких удара, правда, в воздух, я увидел своими близорукими глазами. Очень эффектные, резкие боковые сверху, ими можно было любоваться. Ну не реализовал он их, ладно. Стойкий, и то хорошо. Однако сентиментальная увертюра Поветкина, футболка с коловратами, пафос честности - увольте. Русские - коварный, изворотливый, склонный к фантазии и финтам народ, да почитайте хоть фольклор. И вот с такой концепцией можно победить, а не с опущенной головой и настырным зарыванием под мышку сопернику.