Иудейский характер Правил дорожного движения проступает в знаке "Движение только прямо", не запрещающем движения задним ходом.

Мы живём в уникальную эпоху, когда большинство участников социальных сетей ещё живы. Вечно так продолжаться не будет: настанет день, когда Живой Журнал станет походить на кладбище, и его надо будет переименовывать в Мёртвый.

(сетевой автор)

о чём я мечтал сегодня, увидев юношу на Тверской

в черной шляпе, с рыжей подружкой и жёлтой лилией?

- почему-то о красивом слове "ланжерон"

Вчера ввиду близости рабочего дня я довольно громко спросил у человека с вёрстки: “Цхеидзе ещё здесь?” Я тотчас вынужден был поправиться, потому что увидел проходящего по коридору носителя этой вымышленной фамилии П.Г. В действительности ведь его фамилия не Цхеидзе! Я не собирался играть с ним, но намерен был предложить ему партию, чтобы он в очередной раз отказался, спеша к своей жене. Такие очки в шахматах, как отказ от игры, тоже учитываюся. Лицо его не скрывало какого-то гневного бессилия. Он резко развернулся и пошёл назад, развязно сказав на ходу: “Иди сюда” (обычные горские понты, здесь подразумевавшие согласие на игру). Партия не состоялась: я не играю в рабочее время, потому что это не нравится начальнику моего отдела. В истории с этим гонористым кавказцем объективности ради нельзя не вспомнить его красивый мат двумя конями – схематически (согласно формуле “конь ходит буквой г”) изображающий половину свастики. Но это был последний из его ярких эндшпилей.

хорошо, когда в чисто шагаловском смысле, но только в одиночестве, совершаешь прогулку над городом, смотря вниз, а не назад, на место, из которого вышел, за шаткие готические пики кипарисов; так, однажды проснёшься в городе, где нет верхней дороги - дающей полётное представление о городской купности, и подходишь к окну – за окном жёлто, всю ночь лил дождь, - стоишь и ломаешь голову - какой из известных тебе видов берёзы растёт за окном: бородавочный или пушистый, а потом, выйдя из дома, пахнущего другой ванилью – глинтвейновской, в город, в который, словно убаюканный баядерками в индийской гавани, ты не выходил годами; оказываешься в центре и понимаешь, что память твоя спасена, но спасена избирательно: ты не помнишь ничего из суетных дней в родном городе, не помнишь ничего недоброго в нём (а всё прошлое недобро), а помнишь только свои вылазки на крыши - иногда со спутницей, иногда с гашишем, иногда так, и тебе хорошо

другое - спасение монахов и уклоняющихся: ты бежал бы такого подвига, пока силён дразнить свои страсти, и тебя, наверное, можно отнести к гордецам, потому что одно дело – спасаться в выдолбленной горной нише, пробавляясь сбором лаванды и белладонны, другое – ввязаться в эту бесконечную тяжбу с каменным городом с его пабами, гортанными варварами и драйзеровскими соблазнами

и что с того, что ты продвигаешься тяжело и с оглядкой? ты куда-то торопишься? чтобы к вечеру успеть в другой центр – приморского города А. на свидание со своей фееричной феминой? Смотрите: идёт человек по правой севастопольской стороне дороги (левая – симферопольская), идёт не из полиса в полис, а из ладонного Зелёного мыса к возвышенностям белладонным, выкидывая пустую бутылку пива в заросли испанского дрога, сворачивая на все тропы, которые хоть сколько-нибудь могли бы сойти за еврейские, и некоторые из них ведут на кладбища, некоторые – на виноградники; он поднимается в горы, посматривая на часы, ибо: фемина

и точно так же идёт он по городу неладонному, и ему невдомёк, каким его – город – видят птицы, в мостовых у ресторанов вмурованы электрические светлячки; темнеет; он поднимается, например, по ступенькам Дворца изящных Искусств, чтобы увидеть в нём полотна художника Бидермейера, но на поверку оказывается, что бидермейер – не художник, а неоромантическое направление, и, как обманутый ребёнок, он сам хочет стать таким, как Бидермейер, – не художником, а направлением, и он уже на пути к этому подвигу, он не идёт даже, он – направление

и точно так же, как он не идёт – не идёт и время, а точнее, идёт в самое себя: существует же вещь-в-себе

так невинны в этих лаковых авто

девушки на учебной площадке...

Куда ты едешь, дура?!

Вы не замечали, уважаемые блогеры, что на работе все болезни, как и *заебало говорить: экзистенциальный* онтологический страх словно рукой снимает? И вообще: приходишь на работу, и в жизни начинается движуха. И если ты говоришь своей фройляйн, что на неделе предполагается корпоратив, она интересуется: "Опять до утра?", и ты гневно отвечаешь: "Что значит опять?" А она: "С хихикающими бабами?!"

Те временем Цхеидзе уже должен мне 350 рублей. И у него спрашивают: что же ты не торопишься домой к своей молодой жене? - "Она в шахматы играть не умеет".

Все фундаменталисты моего поколения вышли из Сида Вишеса ("No Future"), немножко из Сида Баррета ("...Мы должны пройти через дезорганизацию всех своих органов чувств") и совсем немножко - из героического эпоса, на который натаскивали нас в наиболее бесперспективных российских вузах ("Песнь о моем Сиде") - в хорошие вузы мы недотягивали.

Это я давно заметил. Все ультраправые 1970-х годов рождения прошли эту субкультурную инициацию: они дети постпанка, а не постмодернизма.

Мы не чувствуем ничего кошмарного в No Future, и именно поэтому в нашей среде всегда много фанатиков.

Жизнь

 

мечтаю о сигарной гильотине в стиле хай-тэк,

домике в Беловежской пуще, и чтобы меня на дрезине

повёз на работу философ Мамардашвили

 

Смерть

 

когда рядом с тобой проснусь охладевший

- не проснусь, проснись ко мне охладевшей -

проснись

 

***

Смърт

когато се събудя до теб охладнял
- няма да се събудя, събудиш ли се към мен охладняла -
събуди се

 

[ Пер. на болг. - М.Б.]

Анри Пиебалгс состоял внештатником в газете и подрабатывал учителем, обучая школьников на дому - они были с умственными отклонениями, а от таких, вы знаете, всего можно ожидать. Очень сложные ученики, прикреплённые к адаптивной школе. При первом же посещении одного из них Анри ударило током перед квартирой, потому что звонок болтался на соплях. В другом случае его встречала на пороге так похабно накрашенная ученица, что Анри становилось в течение урока страшно - не от мысли, что он бессознательно может с ней что-то сделать, а от мысли, что вообще с ней можно сделать при её очевидной глумливой готовности к попустительству.

Тем временем так совпало, что он сам занялся своим здоровьем - коллеги на основной работе это не стали бы отрицать, и если какая-то странная эмоция проскакивала у него, то ей не придавали особого значения. Например, увидит Анри в газетной статье слова: сахар-сырец, или: швейцарский кантон, и как-то странно усмехнётся - "Что за чушь!"

Но Анри больше удручало то, что несмотря на то что он начал заниматься своим здоровьем, тут же оказалось, что оно стало ему отказывать. Раньше при потеплении погоды у него немел мизинец левой руки, а теперь, когда он начал заниматься своим здоровьем, у него стал неметь вместе с мизинцем и соседний средний палец. При таком ходе дела у меня скоро рука отнимется, думал Анри Пиебалгс, а в курилке говорили, почему-то понизив голос: "Сердце", и смотрели на него после этого, как смотрят что-то знающие, но пока придерживающие в тайне люди.

Однажды во время урока с той самой смазливой девицей, когда Анри рассказывал ей о творческом пути Карамзина, у него случился приступ диареи, и он отправился в туалет, которым из-за того, что в квартире все выключатели были убраны под потолок, а спускающиеся от них шнурки невозможно было нащупать, он воспользовался в совершенной темноте. В квартире было тихо. Только слышно было, как шебуршит черепаха в гостиной в сухом аквариуме, которую он приметил уже давно. Анри вышел в коридор, держась за мизинец и по уже устоявшейся привычке растирая его, и потянул на себя дверь ванной. "Что за чушь!" - воскликнул он, когда за дверью увидел собершенно голую ученицу, ... и т.д.

(...) Слышали ли вы Брамса, дорогие блогеры и вольнослушатели? Музыка Брамса - почему она так напоминает веселье на кефирной свадьбе? Что вы молчите? Иногда полезно каждому делать паузы в своём дионисийстве.

 

Вечер над Алупкой. Август 2009 года
 

[700x525]

Уважаемые блогеры и вольнослушатели. Подписчики. У вас шпарят батареи в эту дивную осень? Можете не отвечать, тем более что у вас не получится. У меня в городской квартире шпарят, я даже их перекрыл. К сожалению, не вижу способа сделать так, чтобы они грели вполнакала, но и в этом нужды пока нет - завтра то ли 14, то ли 16, и метеослужбы уже четверговый снег отменили. Шпарят так, что у меня на подоконнике буйно зацвёл перец. Он цветёт белыми дюймовочными колокольчиками. Приходилось ли вам вспоминать, что Дюймовочка - от слова "дюйм"? У нас дюймами измеряют диаметры водопроводных труб и длину гвоздей. Как пресно. А на газонах во дворе выросли шампиньоновидные поганки, и я подумал, не пойти ли в лес на днях за опятами, сосед по даче, приснившийся мне, говорил, что это реалистично: опята в октябре. Или даже в ноябре.

Но которую осень собираюсь поехать в Кокошкино за галлюциногенными грибами, а всё как-то забываю. Я когда и был в последний раз, то так, из чувства товарищества. Было так же тепло и солнечно, приятель Владимир, очень одержимый парень из Калуги, указал мне место. А вы слышали, что сегодня "Аврору 911" прикрыли? Можете не отвечать. Это на Большой Дмитровке. Я поблизости подрабатывал студентом в полиграфической фирме, и мне тогда ещё говорили: "Аврора" - публичный дом, тс-с. Рядом с Госдумой! Какое гадство. Сколько лет прошло, после студенчества я опять там появлялся, волюнтаристски, с плакатом против Станислава Белковского.

Сегодня паршивый день.

В этом фильме Джемаля Шана - "8 дней Али" девушка говорит ему в пронзительной для турецкого кино сцене: "Ты хороший человек", и я спрашиваю себя - а мог бы тебе кто-то сказать такое же? - и мне становится нравственно стрёмно, несмотря ни на какие самооправдания, ибо никто не мог бы, знаю точно, такое сказать. Назвать положительным  - да, хорошим - нет. Такого человека, как я. Который сам по себе.

В сегодняшнем сне мне приснился дом, который был одновременно всеми домами, в которые я вкладывал когда-нибудь свой труд и душу: это был и мой родовой дом, и дом Женщины, С Которой Нельзя, и дом в Золотово и Алупке - трудно представить, как в одном доме могло соединиться столько аллюзий, но во сне все возможно. Дом заключал в себе все ныне существующие частные дома, на которых, если жизнь моя будет очень небесславна, будут установлены памятные доски: "Здесь жил  Рысаков" (однако здесь люди могут спутать меня с террористом, поэтому в табличке нужно будет добавить: ", ...не террорист" или: "Здесь жил другой Рысаков").

И словно В. пришел ко мне с претензиями соседей. Он взял меня под локоток и сказал что-то такое: "Вот ты начал дело вроде бы благое - чинишь крышу. Но куда вывел сток? - на участок к Х-вым, и почва у них заболотилась и сгнила ветла. Я не стал бы тебе советовать устранить эту неприятность, если бы добрые побуждения не заставили меня предупредить тебя, что меры Х-вых, все еще считающих тебя за чужака, административные или какие иные, вскоре могут последовать, я не говорю о уже существующих претензиях М-ых в отношении машины, которую ты по-прежнему оставляешь на дороге, а тем самым объезжающие ее дачники разбивают колею перед забором М-ых, я не говорю про твое манкирование общественных субботников, от которых ты откупаешься деньгами, и про то, что ты вообще что-то очень много стал наглеть и спишь до полудня и т.д."

Мы стояли на подворье, под ногами был снег. Если не раздавить этого человека прямо сейчас, подумал я, дальше будет хуже. Я препроводил его к калитке, которая так больно и радостно напомнила мне калитку отеческого дома, что придала мне сил, и я сказал В. тихо и спокойно, что уже начал отчуждение участка Х-вых в свою пользу, пользуясь связями в префектуре С.-П-го района, и что уже высаживаю деревья из ближайшей рощи вдоль своего забора, чтобы закрыться от излишне любопытных М-вых и в основном гражданки М-вой, которая ежедневно сушит свои подушки на мансарде, делая для меня неприятным вид на лес, и чтобы так затенить их землю, что она вся порастет мхом, и что я лишь в той мере здесь чужак, что никто не может быть до конца уверен, не куплю ли я их всех с потрохами, в том числе и самого В. 

Папа взял ключ и отвернул гайку - черт побери, действительно с немецким клеймом - повышения рождаемости. Дима взял у папы ключ и, встраивая себя в команду строгих комитетчиков, подтянул андроповскую антиалкогольную гайку. Отошли на полшага и посмотрели. Отдельно всё выглядит хорошо. Но последовательно? Вот результат: улицы Москвы и общественные места спешат переоборудовать под инвалидов к Году Равных Возможностей.

в насквозь магическом мире, как и в этом маниакально промозглом октябре, при многозначительной и случайной выборке ретродеталей, подобно красным стручкам болгарского перца на подоконнике или выстреливающим торопливым лепесткам комнатных гербер, обиняком, ввязавшись в работу над прошлым, расцвечиваешь свое умственное зрение воображаемыми мыслями путника, которым являлся ты сам

твой дом – доминион, и ты в нем не то чтобы генерал-губернатор, но гражданин подполья, и в нем тебя не преследует тоска, исповедуемая в другом подполье - в метро, когда ты не встречаешь за истекший день хоть сколь-нибудь нескверной задницы

осенью даже сексуальность окрашена щемящестью, но по утрам перед зеркалом вспоминается непременно что-нибудь скотское, по верному наблюдению Г. (и я уже готов сказать, что Г. для провинциала довольно глубок, но как только Г. переигрывает, называя березу “белым деревом с черными пятнышками”, у меня эта готовность отпадает; пример телегеничного Г. напоминает нам, что если раньше, в век дендизма, жест и текст шли side-by-side, то сейчас публика, конечно, имея бабий нрав, жаждет разговорного жанра: тореадорной красноречивости Б., интеллигентской вкрадчивости Е. (в плеяде графоманов 21-го подозрительно много однофамильцев авторитетных писателей 20-го века) - это объясняет причину особенно ярого оспаривания прав автора казачьего романа (Ш.) публикой в пользу какого-то белогвардейца: теперь публика списывает с корабля современности

Я не заходил в лавку, в лавку мне заходить было не надобно. Почему я сказал, что зашел в лавку? И даже для правдоподобия сообщил, что сверял цены с рыночными? Я солгал пока единожды в начале пути, но сумел вовремя опомниться. Да и была ли это лавка? Разве может быть эта лавка – лавкой? С ее оптовой несметностью овощей – в полуопрокинутых деревянных ящиках: безликий картофель, искореженные каким-то внутренним взрывом помидоры “бычье сердце” и по-узбекски шероховатые дыни?

да и не лавка это была, а палатка на обочине автобана, который за поворотом: Севастопольское шоссе, пассажиры борются с желанием закинуть затекшие босые ноги на приборную панель, въезжают в прекрасные Байдары - врата голубеющих послеполуденных гор и побочно, на бровке, замечают таких же путников, как я – в основном местных жительниц, идущих с огородов в простых цветастых халатах - иногда они останавливаются поговорить друг с другом и ставят на землю матерчатые сумки с овощами. Трасса свободна и чиста, в ярком воздухе над ней отчетливо запечатаны автосалонные отдушки кокоса и ванили.

 

Крым. Севастопольское шоссе. Неоимпериалисты. Август 2009

[700x525]

после ночного минуса в саду полегли дельфиниумы,

яблоневый лист пристыл намертво к полотну пилы

каждый шаг по инею изумруден,

а синица, угодившая в тёмный подвал,

бьётся в окна и отчаянно флюоресцирует 

Третий день пустоты и невосстановленных - недетализированных снов, в одном из которых я превратился в Станишевского и ухаживал за историчкой Еленой Владимировной (сон посвящен, видимо, минувшему Международному дню Учителя); в другом, сегодняшнем, затащил какую-то даже отдалённо никого не напоминающую девку в тёмный подъезд, где, как обычно бывает, всё сорвалось, хотя сладостная развязка была так близка.

Сходил на рынок сфотографироваться на водительские права. Девочка старательно устраняла мышкой сияние вспышки на моём лбу, лопнувшие кровеносные сосуды - под глазом и на носу, но не смогла пригладить дикие выбивающиеся волосы на бровях. Рядом с фотоконторой - "Фото на керамике. Памятники. Ограды".

2009-й упрямо и фарсово напоминает 90-е: отсутствие (пусть временное или случайное) в магазинах какого-либо товара (повсеместно исчез очаковский квас); осеннее оживление правозащитников (Брода и т.д.) и всего протестного сброда; травля подранка-Подрабинека; сентиментальное телеретро о травле Цукермана-Сахарова и др. профессиональных диссидентов; вообще очередной десант евреев на TV; прогрессирующее обнищание транзитеров метро: ибо в метро все пассажиры транзитны. 

Сейчас октябрь, я сижу в не очень промозглой Москве, у бабьего лета открывается второе дыхание (говорят: погода шепчет; стало быть, второе дыхание – это шепот), я смотрю кинотрилогию турецкого Джемаля Шана, в которой закадрово звонко поют птицы, и окрестности Стамбула напоминают мне Алупку, где этим летом я испытал негативные медитации на одном наемнике в присутствии заммэра и пристава в мышином мундире. Наемником был довольно мирный западенец 30 лет от роду, из сезонных рабочих, нагулявших тучность на сале и мамалыге; он перебросил с соседней крыши удлинитель к нам в сад, а сам спустился с перфоратором и ведром пескобетона устанавливать межевой столб для корректировки границ сада – собирался по распоряжению хозяйки-соседки утапливать столб в ступеньку общей лестницы. Разразился скандал, сбежались мои родные и соседи, вызвали пристава и заммэра.

 

 

Я читал Толстого под виноградом в саду за неудобным высоким столиком между нашей кельей и соседским сараем, мало-помалу приходя в бешенство оттого, что не могу ни встать и уйти, ни спокойно продолжать читать: как хозяйствующий субъект, я был вынужден подчеркивать свое присутствие, как достаточно незначительный хозяйствующий субъект, я должен был демонстрировать невмешательство.

 

 

Но как ипохондрик, заметивший за собой эффективность дурного и равно прогрессивного самовнушения, я не мог не иметь соблазна применить внушение к другим. Мне говорят: ты всюду видишь какие-то знаки. Я рад бы не видеть их, но они проступают, и чем выше степень абстрагирования от зримой действительности, тем больше.

 

 

Я переводил глаза от книги к наемнику, думая от том, что не покажется ли моим родственникам  моветоном, что я читаю, одновременно думая о наемнике и о том, что у Толстого следовало бы редуцировать это двойное “что”и для удобоварения заменить его на причастия, а тем временем у наемника – когда уже сверло вошло как по маслу в бетон - задымился и сгорел перфоратор.

 

И тогда этот несчастный наемник, посмотрев на меня в упор, сказал хозяйке-распорядительнице, стоявшей рядом под защитой гренадера-пристава, что соседи перфоратор сглазили.

 

 

Но разве с этого я должен был начать рассказ об обыкновенном крымском дне? Мне надо было бы рассказать о нем без причастий – и без причастных, но разве я сумею? А что в сущности причастия? Непростывшие следы прошлых действий. “И вот, сделав это дело и только поднявшись на верхнюю слободку, я спохватился, что не взял с собой ничего, кроме фотоаппарата, который висел у меня на голой груди"...

 

 

Возле питомника я купил в палатке банку пива и сигарет. День моего подъема в горы, откладываемый около 12 лет, наступил; я оглядывался: кто-нибудь заметил это? Нет, все было буднично и невозмутимо. Я заглянул даже в овощную лавку сверить цены с рыночными. Я сохранил свою вылазку в тайне от родных, и моей сумасбродной целью было найти еврейскую тропу, чтобы вплотную подойти к каменным отвесам Ай-Петри и потрогать их руками. Я не какой-нибудь естествознатель, натуралист или эзотерист, для меня

Читать далее...

На зиму деревья белят так, чтобы были покрыты скелетные ветви и весь штамб. Побелка защитит дерево от мороза зимой. Многие садоводы, не имея опыта по уходу за садом, делают ее весной.

В это время она малоэффективна.