И на следующий день после того, как исполнилось 14 лет моей жизни с Х., я продолжаю изводить соседа Джимом Моррисоном. Я проснулся без сигарет и раздумывал - сбегать в магазин или курить безникотиновые "Наши" с чабрецом, купленные на Зелёном мысе в аптеке? Как же я брошу курить, с ужасом думаю я. Вон у блогера ГУВХа онлайн отнялись ноги.

Также раздумывал об идее Х. - создании сети ретрокинотеатров на ЮБК. Конечно, в моей анархической голове не укладывается, как  контактировать с украинскими чиновниками, но, пролистывая эту стадию, я почему-то ясно вижу себе: амфитеатр под открытым небом, лунная дорожка, запах олеандров, "La Strada" или "Ночной портье", лимонад в бумажных стаканчиках; головы мальчишек, торчащие из-за диабазной стены.

Поднявшись над виноградниками и осмотрев их парусовидные секторы, вспаханные по периметру и вдоль, разглядев в чащобах какое-то подобие сторожки, из которой так и не блеснуло дуло духового ружья, ты, многоопытный, стряхнув с себя предварительные страхи, приготавливаешься к страхам основательным и осторожно продвигаешься дальше: где по тропе, протоптанной сторожами, где по двухколейной дороге, проложенной плуговым трактором; мелеет колючий подлесок, начинается поляна с издырявленными пнями и разбросанными тут и там гнилушками - и культурное сознание, называемое иначе цивилизационным, подсказывает, что поляна эта - из песни о Вещем Олеге. Змеи? Нет, страх перед ними ты имеешь скорее протокольный. В Монголии в камнях реки Тола (где ловятся шляпой-"афганкой" пескарики) ты находил их сброшенную чешую, а в Грузии видел, как держат за хвост безвольных ужей. Нет, страшна сама атмосфера Зла на поляне, весьма неожиданно попавшейся тебе после поляны соломенной.

Зло красиво и эпически возвышенно. Удаляясь всё глубже в него, отрезвевшим язычником бродишь среди гнилушек, а в то же время в ноябрьской Москве, всегда ажиотажной, читаешь, например: Мелвила - про каннибалов и их "пиршественные бестактности"; "Известия" - про научно доказанный факт происхождения кита от древнего оленя; переписку Грозного - про Дионисия, бывавшего на Крите ("Бывшу ми некогда в Крите ")...

И здесь и там - бездна твоих невостребованных посланий, меседжей. И здесь и там с тобой - культурное сознание и отправная полоса. Расширяющийся горизонт. Исходные данные. Единое информационное поле. Поляна Зла, которая значительно выше, чем поляна Сказок.

...и в то же время, опустив стопу на издырявленный пень, ты фиксируешь, что не произошло следующего: ещё ты не достал с книжной полки Грозного, потому что ещё не стартовал массовый интерес публики в смутным временам; ещё Мартиросян не пошутил в "Прожекторперисхилтон" про "издание, владеющее цветным принтером", и, стало быть, в тебе ещё не был разбужен стыд, что ты давно не читал любимую газету; ещё ты не придумал этой поляне названия, чтобы, придумав его, вспомнить о Вещем Олеге и Мелвиле.

"Так же не приемлю и ваше желание править теми городами и областями, где вы находитесь. Ты сам своими бесчестными очами видел, какое разорение было на Руси, когда в каждом городе были свои начальники и правители, и потому можешь понять, что это такое. Пророк говорил об этом: "Горе мужу, которым управляет жена, горе городу, которым управляют многие!" ...Ибо так же как женщина не способна остановиться на одном желании - то решит одно, то другое, так и при правлении многих: один захочет одного, другой другого. Вот почему желания и замыслы разных людей подобны женскому неразумию".

Когда ты оказался на виноградной плантации, то сразу лишился своей экстерриториальности. Ты можешь быть подстреленным, как тот заяц на борозде - с юшкой крови из уха (ты вспомнил, что англосаксонцы, подкладывая под лосины заячью лапку, зрительно увеличивали форму причинного места, потом стали применять мешочки с песком, в результате и произошло выражение "песок сыплется"). Потому что одно дело идти по трассе, любуясь видом как на открытке, другое - перешагнуть через колючую проволоку к косым рядам молодых лоз на косых же подпорках - к рядам винограда, отяжелевшего чёрными гроздьями. А когда теряешь экстерриториальность, ты разом теряешь свою спесь. Страшнее духового ружья, конечно, собаки, особенно кавказцы, но чёрт тебя дёргает за верёвочку - ты идёшь дальше не столько потому, что тебе страшно, сколько потому, что тебе надо. А что тебе надо?

А вот хотя бы написать предыдущие семь строк.

Манит ли тебя виноград? - Нет, на чужой виноград у меня не стоит, как на подругу друга.

Есть ли у тебя уверенность, что еврейская тропа где-то здесь? - Но все подошвы гор засажены виноградом, следовательно, эта тропа неизбежно проходит через участки с колючей проволокой.

Заглядывал ли ты в словарь живого великорусского перед тем, как написать слово "юшка"? - Конечно. Это слово мне знакомо из произведений соцреализма.

Восхождение качественно отличается своими математическими атрибутами от простого движения, начиная с того, что стартом восхождения является уровень моря. Восхождение делает необычной для плоскостного движения перспективу: за валуном, ращепленным кедром, может скрываться целый город, а чем выше поднимаешься, тем визуальнее больше площадь моря, одновременно являющегося отправной плоскостью: море - это старт, который всегда с тобой, более наглядный, чем на километражных камнях Ливадийского парка. На идеальной вершине тебя обступило бы море со всех сторон, что было бы прямой аллегорией потопа.

[Переведите дух, уважаемые блогеры.] Говорят, что на земле самый многочисленный народ - потомки армян, сошедших с Арарата. Не верьте тому, кто считает их истинными ариями, - это гипербола.

раньше я думал, что самым прекрасным земным воплощением надмирности является холм в Алупке на улице Ленина, который я называю Соломенным за  его цвет из-за выжженной солнцем травы - цвет стогов на пасторальных картинах - и  на который я не мог забраться много лет, хотя много лет проходил под его обрывом, затянутым у трёхзвездного бело-голубого отеля "Серсераль" рекламным баннером, где дорога в город петляет вправо у банка, ныряет в зловонную яму, а потом выравнивается у автостанции

Над обозначенном выше промежутком дороги и возвышается иная твердь, сокровенный купол самого камерного города на земле - Алупки, величайший её соблазн. Этот соломенный холм с одиноким деревом на вершине был для меня словно непогашенным векселем, с которым я носился по миру, в основном по самодвижущимся лестницам московского метро; который грел на VIP-сиденьях московских кинотеатров на премьерных показах, держа его всегда в заднем кармане. Этот вексель прожигал мне задницу, но я всегда верил, что не только оберегу его от уничтожения в барабане стиральной машины, но обналичу его с самой завидной маржой. Когда мы ищем в природе для транса или увеселения своего сердца какое-нибудь надёжное укрытие или, наоборот, прекрасное возвышение, мы покушаемся представить себе, откуда на нас мог бы взирать Бог с совершеннейшим комфортом и удовлетворением, не слыша наших грубых слов, наших клаксонов, плохо отрегулированных моторов; где резкий перегар наших тел, наших пошлых шашлычных, наших канализационных коллекторов от него отсекает ветер - иногда хвойный с гор, иногда бризовый с моря.

И вот премьера, после которой следовало бы спокойно вздохнуть, состоялась и в сущности оказалась увертюрой. Я однажды выяснил, что подъём на соломенный холм не занимает и получаса. В пику магометанскому Симеизу внизу, среди стройных кипарисовых колонн сверкало золото церкви архангела Михаила, справа прятались за кущами крымского дуба дворцы Зелёного мыса, некоторые из них - с голубыми бассейнами на крышах. Надмирная поляна, вытоптанная козами, была пуста и, как и предполагалось, была чужда гуманистического пафоса.

2002

Тем летом я отправился на юг. На средиземноморское побережье после слякотной холодной парижской зимы. Море начиналось с подножья вулканических гор, сверкало, как одеяние Мадонны на покрытых ляпис-лазурью картинах эпохи Ренессанса,  тянулось седой пеной за кораблями, быстро подходящими в голубом блеске к островам, переливалось из бриллиантового в молочный и  ультрамариновый, а на закате пылало пурпурным. И гора была почти весь день голубая, иногда синяя, а на закате ярко-красная. А утром, опроставшись от тумана, нависала над городом, величавая, готовая каждое мгновение выплеснуть свой гнев. Я впервые видел этот вулкан. И в Неаполе тоже был впервые.

Город растянулся по побережью и разросся на нем; между двумя вулканами, от Везувия до Ля Сольфатары, проложили туннели, в каждом квартале на скалах, образованных вздыбленной лавой, возвели огромные укрепления. Будто городу постоянно угрожает опасность. Утро и вечер сменяли друг друга в непрерывном раздражающем шуме звуков. Сигналы машин, урчание моторов, визг тормозов, крики продавцов, звон колоколов и сирены пароходов; словно орды кузнечиков - мотоциклы «Веспа» в облаке выхлопных газов – да, они летят прямо на вас, и не только на проспектах и улицах, они бесчинствуют и на тротуарах, безнаказанные, с оглушительным ревом чуть не врываются по ночам в спальню через открытое окно, и если вы не успеете убраться с их пути, они вас собьют; плавящийся от жары асфальт, ряды машин, часами стоящих без движения, грохот улиц, вымощенных мальтийским камнем, перетекающих одна в другую. Веревки с бельем, протянутые с одного балкона на другой, толстые женщины, перекрикивающиеся друг с другом, кошки, прыгающие с одного балкона на другой, дети без трусов, перебирающиеся от одних соседей к другим, нищета многодетных семей, живущих в одной комнате. И старики, сидящие днями у единственного окна вровень с тротуаром, откуда взгляд упирается на свалку мусора, – одиноких, грустных и молчаливых. Они смотрели печально, будто сверкающее в двух шагах море – не для них. Может быть, я отнимаю у вас время? Но я должен все объяснить. Непременно.

Амуры на барочных статуях церкви и площади были изрядно упитанными. В руках у них – ни одного музыкального инструмента. Словно спустились на землю, забыв крылья в раю, и смешались с нами, смертными. Как сейчас помню их насмешливые взгляды. Бронзовые черепа, украшавшие церковь Santa Maria delle Anime del Purgatorie ad Arca*, – может быть, название длинновато, но поверьте, само здание вовсе не такое длинное, – своим видом говорили: «Жизнь однажды закончится. И другого пути тебе нет. Как мы, ты сгниешь, иссохнешь, рассыпешься в прах!» Здесь, перед церковью, – популярное место встреч влюбленных. А в подвале вот уже четыре столетия кости благородных покойников, препоручивших свои души чистилищу, громоздятся все разом. Пожилые женщины и молодые любовники  блюдут покой и тайну этих костей. Я был свидетелем, как они с благоговением нюхали черепа, будто те источают дынный аромат, натирали их до блеска, а потом осторожно возлагали их обратно на полки.

Тем летом, когда августовское солнце в Неаполе заставляло обливаться потом не только тех, кто, подобно мне, днями напролет болтается по улицам, но и тех, кто укладывается за закрытыми ставнями на полуденный отдых, я спускался по лестнице на улицу и шел на рынок на виа дей Трибунали, смешивался с толпой, торговался с контрабандистами с Форчеллы. Конечно, ради нескольких вещиц, за которые они заломили непомерную цену, не подумайте ничего дурного! В Посиллипо террасы домов нависали одна над другой. Спросите, догадывались ли жители города, которые могли любоваться самыми красивыми видами Средиземного моря, сидя в тени пальм и беседок, из окон салонов с высокими потолками и хрустальными люстрами, что живут над пещерными пустотами? Едва ли они были бы такими безмятежными, если бы увидели огненную

Всякий раз, когда вижу в редакционном коридоре розоволицего джентльмена-блондина в голубой куртке, вспоминаю покинувшего нас четвёртого замреда. Его звали просто Лу... И всё, что от него осталось ("петербургский" вместо "питерский", "около" вместо "порядка" и т.д.) - это от лукавого. Cедни передал нам всем привет.

Спит Вселенная. Дремлет социальная сеть. Не слышно ни одного живого голоса блогеров. Блогеры готовятся к рабочей неделе? У блогеров тропическая сиеста?

В эти выходные я переел тортов, новостей (в т.ч. про ментов) и плохой погоды. Желая быть позитивным и не прослыть попсовым, молчу и я.

Всё начинается с толчка. С щипка (можно и за задницу: - Когда последний раз вас ущипнули за зад? - Сегодня утром). По соответствующим реакциям определяешь, что ты - живущий. И когда выскочит из-за угла офисного коридора неожиданная журналистка и вскрикнет не испуганно, а атакующе: "Ой!" (идёшь дальше на словно подагрических ногах - слишком рядом блеск глаз - мимо женских туалетов, общественного ксерокса, ниши, где раньше висела боксёрская груша, и только у своего отдела задумчиво отвечаешь: "Ой" - это оттепель, смог, сплин, новолуние, старость, размягчение мозга и в целом - низкобюджетность - чего там говорить - твоей  жизни.)

В родительскую субботу я должен был снова отстаивать концепцию своего авто - должен был, но не отстаивал. В такой деликатной теме даже для меня - дилетанта всё понятно. У меня была первая любовь, и звали её "Карина", и она была "японкой". Какая у меня будет после неё, мне всё равно: я стерплюсь с новенькой и, может быть, полюблю её.

После обеда пошёл дождь. Я пробежал 700 метров по тренажёрной беговой дорожке в 107-й квартире, в которой сейчас живёт один из моих братьев. Когда сели в поезд в "Кузьминках", Х. сказала: "Поезд ещё не согрелся с "Выхино" (надземного участка)". И открыла "Трест, который лопнул" О'Генри. Она может читать, выпив вина, я в своё время к этому был неспособен.

Недавно я уже заглядывал в её книгу (я люблю гадать на книгах и не люблю, когда гадают на моём дневнике) и прочитал что-то такое: "Можно защититься от яда, который источает анчар". Мне по душе пришлась эта незамысловатая аллитерация.

Она сказала: "Что ты будешь делать, когда я буду читать - смотреть вот на этого мужика со свёрнутым носом?" (Она провоцирует меня в метро, обращая внимание на странных пассажиров: я смешлив, и ей нравится ставить меня в неловкое положение.)  Я сказал: "Да, я буду смотреть на этого мужика". Я изо все сил старался оставаться серьёзным. По субботам я не позволяю себе ничего читать, потому что... Потому что все остальные дни недели чтением я зарабатываю себе на жизнь.

Гадание на книге - это гадание на случайной выборке из текста. Чем больше читаешь, тем больше верных попаданий. Если читаешь междустрочного автора - попадаешь всегда.

- Что ты думаешь, Митя, про фильм "Царь"?
- "Не любите вы меня, не любите!" - в вопле Грозного Лунгин не удержался от повтора (вопля Шлыкова из "Такси-блюз").
- Это интертекстуальность.

- Не интертекстуальность и даже не пережиток комплекса недолюбленности, а следы комбинаторики.

- А наскоро сколоченные под стенами серпуховского (казанского? нижегородского?) монастыря декорации похожи на филиалы церквей у станций московского метро. Так же плохо обструганы брёвны и так же строители не потрудимшись их состарить.

- У меня комп тормозит, можно ответить тем же количеством букв, что в названии фильма?
- Лажа?

- Ну почему сразу "лажа"? Напротив, таких фильмов надо больше клепать.

...

- Отвечай же!
- Не то.

Когда уйду из обеих редакций (а уйду очень скоро - предчувствую), буду вспоминать взметеленную столицу в двух экспозициях: на улице 1905 года, с укрощёнными, как сейчас, табунами железных коней, и на "Краснопресненской", когда мы, пьяные газетчики, вынимали ключи, застрявшие в подкове белой феллиниевской лошади.

Недавно видел рекламную растяжку (фильм "Царь") площадью со сталинский фасад на площади Маяковского, сюжет которой 10, даже 5 лет назад не мог бы вообразить никто: Пётр Мамонов держит руку на плече Олега Янковского (последний ныне покойник).

Хорошо, когда вьюжит, сидеть в кинозале.

Правил в одной из газет монолог сумасшедшего Отара Кушанашвили. "Шагнул в позлащённое лучами ультрамарина заоконное пространство" - про самоубийство сына Кузьмина (певца) .

"Уважаемые встречающие, поезд из Варшавы задерживается на один час десять минут. Просим вас извинения за опоздание".

да, этот первый снежный покров пока неустойчивый, но всё равно в радость: зимостойкие плоды на яблоне в сумерки фосфорецируют и похожи на ёлочные игрушки (их даже довольно сложно стряхнуть), а погода словно в марте: днём, например, на солнце очень тепло, но сильно зябнут ноги; дачников уже и след простыл, и начался для меня бархатный сезон в Золотово, ведь я одиночка, но склонный к социальному компромиссу, хотя, пожалуй, через сутки после того, как вообще не вижу людей, начинаю впадать в странные состояния, близкие к оцепенению и выпадению из времени - это хорошо изображено в одном русском фильме про особенности национальной охоты: там есть лесник (или егерь), медитирующий перед японским садом камней (у меня, естественно, тоже есть такой сад, под высокой елью, но он пока в разработке - камни я натаскал с ручья, а многолетники взял с альпийской горки, которую я предусмотрительно соорудил в деревне у Женщины, С Которой Нельзя; кстати, довольно называть её так - ей надобно выйти замуж, а мой неудачно придуманный эвфемизм может неблаговидно сказываться на этом векторе её судьбы, поэтому буду называть её просто Мариной)

Мой брат, студент одного из продвинутых экономических вузов, сказал мне формулу, определяющую, через сколько лет взятый в банке кредит отдаётся банку вдвойне: 72 делится на процент по кредиту. То есть, покупая например вещь, берешь у Вексельберга деньги под тринадцать с половиной процентов, а через пять лет получается, что покупаешь Вексельбергу точно такую же вещь.

Х., словно забывая, неоднократно спрашивает меня об авторстве некоторых запущенных в медиапространство концептах. Что сказать - в компаративистский век, когда всё так легко ретранслируется, довольствуйся тем, что расходишься на цитаты. Поэтому условимся, что концепты придумывает народ: и ярлык "офисный планктон", и свиномаску - героя вчерашней уличной активности. Я одно могу повторить: целующихся милиционеров придумал я первый, и мне плевать, что их мог поднять на знамя какой-нибудь инсталлятор.

Зато концепты, которые придумал народ, лучше защищены от толерантных зачисток. Хороший пример - со сказкой Пушкина о попе и Балде, в которой (по наущению деятелей из ОП?) вымарываются антиклерикальные пассажи. Или с русской пословицей: "незваный гость хуже татарина", которую по-оруэлловски убирают из учебников и отовсюду, откуда можно.

Сегодня солнце засветило всю вчерашнюю тоску.

Засыпая, подумал, а был ли в России хоть один правитель-славянофил? И со стыдом признал, что, кажется, был один, который защитил Европу от османского ига и которому под ноги бросил бомбу Рысаков.

"Мне снятся плохие сны. Не страшные, нет - страшным был только один, - плохие, тягучие. Вчера я так и не заснула, только сегодня, в три ночи четверга. И часть этого дня проспала. Потом часа два была работа, неожиданно отключили электричество, и по этому случаю был дом.
Я позвонила маме, приготовила куриный бульон и салат с зеленой редькой, слушала Гульда и понемногу читала рабочие файлы, которые скинула накануне на флешку. И это было похоже на маленький отпуск.
Позвонили, и снова была работа, неприятная, с ошибками, но в тихой конторе. За окнами дождь моросил. Под зонтом я в седьмом часу дошла до метро, как будто и не было случайного маленького отпуска с салатом и куриным бульоном. 
В японском кафе мы встретились с Аней. Музыка, люди, в зале яркий свет, красно-желтые стены. За окнами - темно и по-прежнему дождь. Мы руками ели халву, купленную Аней где-то на ярмарке, запивали чаем из бумажных стаканчиков. Я громко говорила и понравилась себе в зеркале.
Потом мы шли через весь Арбат к метро, вместе сели в поезд. Напротив ехал мужчина с целым пакетом книжек, их было штук шесть. Одну книгу он держал в руках раскрытой - читал.
Темный бульвар и аллея. Старый подъезд, деревянная дверь. Ее открываю тихонько, чтобы не задеть малыша - он, бодро ковыляя, иногда плюхаясь на пол, играет в коридоре со своим папой в большой надутый мяч. Я холодная, стягиваю промокшие сапожки и носки.

Я спала, когда позвонили. 
- Алло...
- Это Митя.
- Да, Митя, я вижу.
- Сегодня четверг.
Четверг? Все еще четверг?
Звонил человек, к которому я отношусь очень нежно, из жизни, когда четверги означали конец рабочей недели. Из другой совершенно жизни.
- Увидимся до снега?
- Снег обещают на следующей неделе.
- Значит, не успеем. Значит, со снегом.
- Конечно. Пока.
Улыбка, улыбка, улыбка.
Как ты узнал, что мне тошно?"

Х. риторически спрашивает: какой же нормальный человек будет выставлять открыто свой внутренний мир? Писатель, отвечаю. И думаю про себя: разве я это когда-нибудь делаю?

Впервые сдал виртуальный экзамен по правилам дорожного движения.

Хочешь от неё сильных страстей, а она от тебя - сильных поступков. Вы не расходитесь во взгляде на героизм любви, пусть твой идеал - двойное самоубийство или хотя бы обоюдная решимость к нему, а её мечта - натуральные зимние сапоги: чтобы надеть их и выйти с тобой на улицу. Ты должен быть там и должен быть с ней, чтобы прокричать сквозь свиномаску: "Прочь минареты с проспекта Мира!"

Отчего я засыпаю ничком, а просыпаюсь на спине, с заложенными за голову руками? Не оттого, что у меня проблемы с совестью, а оттого, что с детства переводил сознание в другой режим под воображаемые батальные сцены - если выражаться громко, а если честно - под сцены диверсионной или окопной войны, в которой я был героем, но меня подстреливали. Предположение, что неоднократно проигрываемый образ себя подстреленного - несомненный признак мазохизма, неверно. Просто нужна была - по закону жанра - медсестра, а для этого требовалось пострадать. Если бы у меня были проблемы с совестью, я давно бы по возрасту стал религиозен, а я как-то не религиозен.

Под окопную войну я засыпаю всю свою жизнь. Я так привык чувствовать себя окопавшимся, что не способен заснуть, обнимая женщину, если только не представлю себе, что женщина - бруствер, но это неправдоподобно, а явление медсестры слишком преждевременно, поэтому приходится откатываться. Часто вообще заползаешь в окоп далеко за полночь или уже под утро, а она лишь слабо пискнет или - что кажется тебе немного странным - ищет в твоём окопе, собираясь на работу, потерявшуюся серёжку. Но вот почему-то по этому слабому писку ты особенно остро чувствуешь, что любишь её. Особенно остро доверяешь тому, что она любит тебя.

А просыпаешься, будто спал богатырским - молодецким сном. Будто в этом мире не существовало Гамсуна, Кафки и ефиопского голодомора. Хотя - до всех голодоморов - был "Голод" Гамсуна и "Голодарь" Кафки.

Но если бы сон был богатырским! Мои руки затекают, как будто я ворочал всю ночь пудовыми гирями.

Мне снился Крым, поездка на крыше автобуса в горы и однокурсник Лазарев. Я только что написал: "однокусник", а потом исправил, но ошибка была верной. Он загулял с моей экс-подружкой после меня (начиная одновременно со мной) и однажды так оказалось, что мы сели с ним на лавочке пить пиво и просидели все сумерки. На шоссе Энтузиастов, неподалёку от института. Он не был Рогожиным, я не был Мышкиным только потому, что в жизни я интеллигентен, а он быдловат, нет. Но во всякой подобной мужской встрече постфактум один открывает своё благоразумие к женщине, другой - неблагоразумие. И я с огромным удивлением увидел тогда в Лазареве человека, благоразумного к женщине. Это очень распространённый типаж продолжает удивлять меня до сих пор.

Я показывал Лазареву горы. Я говорил, что мы живём среди них, но их не видим. Кругом столько волшебства.

Жизнь - это так много, что ею назвали даже секс. Живёшь вроде тогда, когда бодрствуешь. Но бодрствуя-живя, засыпаешь равно и на высоких скоростях (на периферии зрения - белые непрерывные полосы автомагистрали) и на тягомотных (грузится полезная информация).

Но "не бодрствование есть условие для писательского творчества, а сновидение и сон" (Кафка).

Сегодня приснился мой патрон Макаров Григорий Иванович.

Твои колени греет не кот, а ноутбук. Слева время от времени вырывается его жаркое дыхание.

Вечером был на Белорусском вокзале. Сидел в несусветных интерьерах кафе "Кукушка".

"Кукушка поехала", - говорила бабушка и не могла объяснить, почему локомотив называют "кукушкой": может быть, потому, что он пристраивает на разных ветках! разные вагоны?

В детстве на стрелочных рычагах ворочал пудовыми гирями.

Однажды один строитель сказал: "Читал ли ты Драйзера? Прочитай трилогию: стоик, титан, финансист. Это изменило мою жизнь". То ли пьяный, то ли шальной. Строил магазин на месте моего разрушенного родового гнезда.

Я не занимаюсь генеалогией - это бесполезняк. Со стороны матери мы купцы какой-то не самой почётной гильдии. Четвёртой, кажется. Со стороны матери мы не Рысаковы.

Мы - это три брата. Одного я называю просто: брат. Другого: один из братьев. Одному не нравится, когда я звоню и говорю: "Тебе удобно?", а другому пофиг, он усаживается поудобней.

Мне неудобно, когда я долго не звоню маме. Потому что позвонишь, а она скажет: "Я тут думала всю ночь..."

Моя мама - антикукушка.

В Монголии она работала в компрессорном цехе и в дальнейшем думала, что все болезни приобрела от вибрации этих компрессоров.

Она научилась водить автомобиль совсем недавно, тогда как я ещё не получил права.

Мама - это настолько много, что странно, когда других женщин тоже называют мамами.

Когда твой сын достаёт из посудомойки железный (из старинного, а может, и трофейного набора) заржавленный нож, показывает его тебе и говорит: "Мама будет недовольна" - душа прирастает к матери твоего сына.

Ропщем на медленный интернет, а когда-то - в осязаемом прошлом - заказывали межгород через девушку, которая, между прочим, могла и нахамить. По-разному, конечно, но зачастую битый час прождёшь, пока не вздрогнешь: длинные гудки, это отзвон со станции. Телефонистка была нашим первым провайдером. 

Другое дело - на Центральном московском телеграфе, в почтамте ли на ленинградской Почтамтской улице или в почтовом отделении Алупки на площади Ленина: наслаждаешься  библиотечной тишиной и запахом сургуча, казеина и офсета, вращаешь стенды с открытками, почтительно перелистываешь альбомы с блоками марок, которых нигде больше не увидишь. Ждёшь соединения и размышляешь, а не смотать ли за пивом.

Впрочем, на Почтамтской - за пивом сбегать отменяется. До ларьков самого что ни на есть Казанского собора, а то и до Перинных рядов, до Гостиного двора шкандыбать надобно.

Последний раз видел Казанский со второго этажа кафе Zinger: в чёрном окне - высокомерный ампир.