По некоторым стволам идти было рискованно - они качались под ногами, как лодки. Эти некогда могучие реликты были полыми, выжженными изнутри (и потому забракованными дровосеками) и легковесными. А несгоревшие колоссы стояли мёртвыми, опалёнными, с сухими кронами. Этот пожар случился четыре года назад. Я присмотрелся и увидел на земле младенческие побеги с двумя-тремя хвойными кистями - они, конечно же, не были посажены людьми, а выросли по мудрому умолчанию природы.

Забравшись на вершину этого сюрреалистического open-theater (в партере - заваленного камнями, часто правильной геометрической формы, и древесными реликтами-пещерами, а на галёрке штабелями брёвен; с бункером-водосборником на сцене), я сел на приглянувшийся параллелепипед камня и, взглянув в сторону побережья, куда ухнули вниз разом Алупка, Симеиз, Кореиз и Гаспра, словно отыгранные декорации, подумал о своей внутренней робинзонаде нездешними зимними мыслями (из снежной Москвы, окраинной улицы Стратонавтов, которую ты в шутку называешь улицей Страстотерпцев) и поборол свой детский страх перед временем: пусть время течёт так быстро - мысль ещё быстрее.

На этой каменоломне моё двойничество достигло наивысшего подъёма: я находился в решающем пункте путешествия, меня уже удовлетворило то, что я попал туда, где нет и не должно быть людей, я обо всём думал - если не сказать как о диалектическом - как об обоюдоритарном, да простят мне этот неологизм - кто? да хотя бы эти сосны, сгоревшие остовы которых торчат из каменных расщелин; и обоюдным казался себе я сам, обеспеченный вниманием соглядатая из другого времени и другого места, если говорить просто.

Немного ела мошкара, я взбирался по камням по амфитеатру каменоломни, иногда переходя по поваленным стволам сосен от одного камня к другому в нагромождении, образовавшемся, видимо, не взрывами геологов или ландшафтных инженеров, а ежегодными селями или землетрясением 1929 года. Внутри амфитеатра стоял бункер, в нём шумела вода: это был водозаборник, от которого тянулась вниз, к городу, труба, не очень широкая, диаметром 3-4 дюйма. Выгоревший же вокруг лес был расчищен; штабели брёвен стояли на площадке слева от амфитеатра, изрытой гусеницами лесовозов.

Крымские таксисты говорили мне, что пожары в горах санкционируют лесники, что это всем известный криминальный способ пустить заповедный лес на древесину.

Читаю в новостях: "Cтоличный свинопад".

Сегодня выпал повторно первый снег, я поставил Deep Purple. Снился себе иллюзионистом, упражняющимся в нанизывании на шпагу цельной тарелки. Дело может быть в прецеденте, о котором узнал в новостях, когда один из фехтовальщиков проткнул рапирой прозрачную маску соперника и в спортивном сообществе был поставлен вопрос о безопасности такой защиты. Или глубоко запрятанная тоска по невинности.

Хорошо, когда ты чувствуешь себя с ним заодно. Когда лежишь, приятно накрученный очевидными признаками его присутствия - проходящими по двору ревущими миниатюрными бульдозерами "Беларус", прекрасно понимая, откуда взялся - ещё вчерашний - внутренний покой, подходишь к окну, сдвигаешь жалюзи: Да? Да.

Меня по-настоящему интересуют только две проблемы: этическая и этническая (третью - аттическую мы сегодня обсуждать не будем). Естественно, в моём понимании одна вытекает из другой. Что такое этика? Допустим, это стереотипы поведения.

Уже в школах постулируется, что должно быть широчайшее приятие особенностей народов, которые как бы живут с нами в гостевом браке. Таким образом, предосудительна любая попытка вернуть гостя в приличествующие рамки. Если я скажу человеку, чавкающему за едой: "Ты чавкаешь, ах, пожалуйста, прекрати" - неэтичным будет мой императив, но не поведение чавкающего.

Тина Канделаки, член Общественной палаты, в недавнем интервью: "Если бы я не занималась спортом, у меня была бы большая попа".

Или: "Да не такая уж я красавица, обыкновенная восточная женщина". Конечно, а вот её соотечественница и моя приятельница [Дориана Пепе] - вот красавица.

Я понимаю этику - это когда человек спрашивает у себя: "Что я делаю неверно, чтобы спастись?" Или: "Что я должен делать, чтобы спастись?" (Ещё немного - и эти вопросы можно было бы отнести к экзистенциальным, но ведь человеком не спрашивается, как должно жить, чтобы достичь подлинности существования и т.д., а спрашивается напрямую о ежедневных действиях, которые гипотетически спасли бы - и не в религиозном или философском смысле, а в бытейском - от ада жизни.)

Вот как только я сказал: экзистенциализм, я убедился, что не могу мыслить в строгой категориальности. Ещё немного, и я увязну в терминологической путанице. Ещё бы: мы сделали нашу современную философию слишком абстрагированной и возвышенной, а, например, поэзию слишком приземлённой, чтобы преуспеть в той и другой. Так мы просрём и литературу, не соединив в ней возвышенного и земного.

Утром ты колесишь по городу на новеньком автомобиле, первый раз в своей жизни заполняешь бензобак, а вечером, всё выполнив безукоризненно-правильно, узнаёшь, что сегодня был День памяти жертв дорожно-транспортных происшествий.

Почему, живя добропорядочной жизнью, ты не можешь быть стопроцентно благодушен? Почему ты, решивший жить положительной жизнью и уже ставший насквозь положительным, не излучаешь позитива?

Потому что ты не катакомбист в пещерах лавры. Потому что добродетели не может быть много или достаточно. Существует - и всегда будет существовать - проблема голодных детей Эфиопии. Существует проблема чёрного расизма в Америке. Существуют - или, вернее, не существуют - жертвы ДТП. А также узники концлагерей - день их памяти отмечается в апреле.

Ад - это вся наша жизнь, сказал Кафка. Афоризм не для девичьих альбомов.

Родители отправили ребёнка на экскурсию в Брест и Хатынь. Как? - спрашивают по приезде. - Прикольно.

Самым первым блогером-ксенофобом был царь Иван Грозный. Один из его современников постригся в монахи, в "ангельский чин", а Грозный возьми его и казни: "Так быстрее ангелом станешь".

Будьте бдительны и не поддавайтесь на стереотипы.

В моём ЖЖ-дневе http://riusakov.livejournal.com/ , который я редко обновляю, за последнее время добавились три очень разных и несимптоматичных друга - одиннадцатиклассник, девочка из питерской телекомпании и московский бизнесмен. Сообщество ЖЖ принято ругать, и я, возможно ругал его, но они в чём молодцы: не увлекаются бездуховными закачками прелестных картинок и т.д. (с другой стороны, только в ЖЖ можно было найти фото русской радикалки и красавицы Хасис, ставшей известной в связи с громкой ликвидацией адвоката Маркелова). ЖЖ - почти царство чистого текста. Но в пользовании лишено известной всем нам элементарнейщины.

Вчера прошёл пик пошлейшей депрессии, вызванной мандражом перед вождением и, конечно, асолярностью и сгущающейся полярной - бескрайней ночью. В этом году решил не ждать снега, не предвосхищать его, но и это не помогло: к середине ноября всё на измене, как в жутком похмелье, и ночные страхи (во вчерашнем фильме реплика героя: "Мне снятся кошмары, наверное, я очень умный"). До солнцестояния ещё далеко, однако уже завтра открывается продажа билетов в Питер.

Под шумок в субботу по скандинавскому телеканалу показывают фильм с признаками нерукопожатности к цветным. Наиболее обаятельные скандинавы похожи на Харатьяна и этого, блондина, как его, - из французского, кажется, фильма "Метро" ("Сабвей").

Ты, мужчина, приходишь в дом женщины, чтобы её поднять, - всеми средствами, которые тебе дадены природой. Ты замечаешь, что сколь-нибудь долгое твоё отсутствие рядом с ней делает её душу оскудевшей, потому что душа её не может пополняться сама собой. То есть, пополняясь сама собой, она пополняется всякой дрянью и - хуже - пошлостью. Проще говоря, если не регулировать внутренний мир женщины, она начинает тупеть, ссучиваться и подозревать, что, может быть, нестройность её жизни заключается в недостаточной динамике её карьеры? Карьера - это эвфемизм ссучивания. Это первый шаг превращения женщины в тётку.

Женщина Икс говорит тебе: "Этот синий ковёр - моя семейная реликвия". Ты видишь этот ковёр в её доме, осыпанный окурками мужа. Ты выгоняешь мужа, чистишь ковёр (или делаешь вид, что чистишь), потом избавляешься втихомолку и от ковра.

Потом эта женщина говорит: "И из тебя ещё возможно слепить бизнесмена". Да, ты пластичный и способен направить свои силы на это. А то что за х.? - на столе собака Курбский и розовые долговые квитанции.

В-третьих, она всерьёз полагает, что, описывая страхи, ты тайно предаёшься им, а описывая [цензура] - предаёшься [цензура]. Где-то в женских журналах или в этой грязной Сети она выловила для тебя несколько рецептиков против страхов. Нужно сделать глубокий вздох, а потом с шумом выдохнуть: "Шш-ш..." Ну а второе - это неисправимо, понятно.

Но бабское дело - бояться коллекторов. Так что, проснувшись, позвони и скажи ей: "Поищи-ка, подруга ещё чувака, кто живёт так как я красиво".

Батожник, бедняк, бес, бесовское злохитрие, (бешеная) собака, злобесовский, окаянный, пёс (смердящий), прокажённый, псово лаяние, собацкое умышление, упырь, дурак и т.д.

Грозный страдал страхом смерти и страхом преследования.

Через 100 лет его талантливым последователем в чисто литературном отношении явился Аввакум, недаром так (его) ценивший...

(Д. Лихачёв)

"Однако вот о чём я подумал: теперь, по законам справедливости, кто-нибудь из родственников диспетчера, заколотого Калоевым, вполне может начать копить на билет во Владикавказ, чтобы потом, спустя два-три года пребывания в российской тюрьме, быть встреченным на своей земле восторженными соотечественниками".

Ты накопил на билет?

И скажу тебе, идущему, я - живущий: "Застав тебя на подступах к каменоломне безосновного страха, в сравнении с которой Хаос Воронцовского парка выглядит пошлой горстью орехов, я поделюсь с тобой своим секретом - мой страх в том, что во всем я ищу несуществующих опасностей. Я сижу в своей квартире, как в погребе; что-то ноябрь. Слушаю радио и думаю: надо прибраться и почитать - и того довольно, и то хорошо. Я не выйду с ножом, как тать, ночью на улицу. Не выйду даже в магазин за сигаретами, которыми запасся впрок (мне больше ничего не нужно). Как монах (знаешь ли ты, что монахов называли непогребёнными мертвецами?), как Хармс, неделями, а то и месяцами не знаю женщины. Вздрагиваю от шума проезжающей машины. И то в кухне перебор струн, то произносимые гипнотическим голосом незнакомки стихи, которых мне страшно. Тем более что она говорит про ясный взгляд любимого, вселяющий ужас. А то вдруг приходит в голову мысленная ослышка, что Пунические войны похожи на Панические. Всё дело, наверное, в том, что ты издеваешься надо мной: поднимаясь на Ай-Петри, ты сильно уклонился от синеющего справа Симеиза и сбился от предполагаемой еврейской тропы, опасно приблизившись к Крестовой горе, где по преданиям курортников из Днепропетровска, Киева, Луганска, Запорожья, Москвы и Санкт-Петербурга находятся развалины древней крепости, которые твоё воспалённое воображение приняло за каменоломню из произведений Кафки и Достоевского (да будет тебе известно, что каменоломня у них на двоих одна). Но и я рассказал о себе неправду, которая прямо соответствует твоему заблуждению и может служить ответом на твоё издевательство: я не слушаю радио, а лишь к нему прислушиваюсь; медлю выйти на улицу, чтобы завести мотор, от которого вздрогнет в своей комнате, похожей на гроб, какой-нибудь невротик, а стихи если и пробирают меня до озноба, то скорее впечатлением злоебучести написавшей их женщины, чем ужаса от истины, которую она мне открывает..."

И если есть прок от несанкционированной эрекции по утрам, то он в поддержании штанов.

Меня находят по ссылке "половой член на греческом языке", однако рубрику "учим греческий" я заменил на "учим языки", потому что греки поставляли грузинам военную технику в грузино-южноосетинской войне.

А критяне - это не греки. Критяне - это критяне. Ветер - это ветер.

При этом если беспристрастно взглянуть на политическую карту, то видно, что в территорию Джорджии почти до середины въезжает увесистый клин Южной Осетии. Какому государству бы это понравилось?

Крайне заинтересовавшую меня переписку Грозного с Курбским (но что-то подсказывает, что письма Курбского - подлог) читаю в старом издании квадратного книжного формата (210х210, если мне не изменяет полиграфическая память) с крайне неудобным широким разворотом - для московского метро ХХI века, потому что на сиденьях тесно от свиноматок. Раньше я считал, что первым древнерусским психологическим писателем был протопоп Аввакум, но (если согласиться с Лихачёвым), всё-таки, наверное, это был Грозный. Хотя поскольку он больше писал по случаю, чем по писательскому побуждению, и по государственому делу, а стиль его эклектичен, условимся, что Грозный был первым на Руси блогером.

И вот, целуя меня в эйнштейновскую плешь, селянка говорит: иди уже наконец, мой зануда, и я отправляюсь к сокрушительным столпам скал, избежав всегда двусмысленного на юге послеобеденного отдыха, потому что последний - это весьма вероятный разврат с такой красоткой, как она, а горы - это что-то мечтательное, неотвязно-высокое, встающее из памяти, ежели ты видел их в детстве из окна, осознавая, что они тебе недоступны, потому что ты ещё ребёнок; и когда-то наступает пора определить для себя, человека вертикально сложившегося: не потерял ли ты в погоне за глубиной (интеллектуальной) этой высоты (правды), которую ты всегда боялся? И если страх чего-то конечного, конкретного и одушевлённого требует предлога (страх перед собаками, против которых сегодня ты недостаточно экипировался), то другой страх - трансцендентный - предлога не имеет (страх высоты).

Но разве ты прощаешься с детским целомудрием, когда стоишь у подошвы горы?..

Сейчас октябрь, я сижу в не очень промозглой Москве, у бабьего лета открывается второе дыхание (говорят: погода шепчет; стало быть, второе дыхание – это шепот), смотрю кинотрилогию Джемаля Шана, в которой закадрово звонко поют птицы, и окрестности Стамбула заставляют меня вспомнить Алупку, где этим летом я испытал негативные медитации на одном наемнике в присутствии заммэра и пристава в мышином мундире. Наемником был довольно мирный западенец 30 лет от роду, из сезонных рабочих, нагулявших тучность на сале и мамалыге; он перебросил с соседней крыши удлинитель к нам в сад, а сам спустился с перфоратором и ведром пескобетона устанавливать межевой столб для корректировки границ сада – собирался по распоряжению хозяйки-соседки утапливать столб в ступеньку общей лестницы. Разразился скандал, сбежались мои родные и соседи, вызвали пристава и заммэра.

Я читал Толстого под виноградом в саду за неудобным высоким столиком между своей кельей и соседским сараем, мало-помалу приходя в бешенство оттого, что не могу ни встать и уйти, ни спокойно продолжать читать: как хозяйствующий субъект, я был вынужден подчеркивать свое присутствие, как достаточно незначительный хозяйствующий субъект, я должен был демонстрировать невмешательство.

Но как ипохондрик, заметивший за собой эффективность дурного и равно прогрессивного самовнушения, я не мог не иметь соблазна применить внушение к другим. Мне говорят: ты всюду видишь какие-то знаки. Я был бы рад не видеть их, но они проступают с такой очевидностью.

Я переводил глаза от книги к наемнику, думая от том, что не покажется ли моим родственникам  моветоном, что я читаю, одновременно думая о наемнике и о том, что у Толстого следовало бы редуцировать это двойное “что” и для удобоварения заменить его на причастия, а тем временем у наемника – когда уже сверло вошло как по маслу в бетон - задымился и сгорел перфоратор.

И тогда этот несчастный рабочий, посмотрев на меня в упор, сказал хозяйке-распорядительнице, стоявшей рядом под защитой гренадера-пристава, что соседи перфоратор сглазили.

Мне бы начать рассказ об этом дне без причастий – и без причастных, но разве я сумею? А что в сущности причастия? Непростывшие следы прошлых действий. “И вот, сделав это дело и только поднявшись на верхнюю слободку, я спохватился, что не взял с собой ничего, кроме фотоаппарата, который висел у меня на голой груди"...

Возле питомника я купил в палатке банку пива и сигарет. День моего подъема в горы, откладываемый около 12 лет, наступил; я оглядывался: кто-нибудь заметил это? Нет, все было буднично и невозмутимо. Я заглянул даже в овощную лавку сверить цены с рыночными. Я сохранил свою вылазку в тайне от родных, и моей сумасбродной целью было найти еврейскую тропу, чтобы вплотную подойти к каменным отвесам Ай-Петри и потрогать их руками. Я не какой-нибудь естествознатель, натуралист или эзотерист, для меня прикоснуться к камню, обнять дерево, поцеловать землю – эротические жесты, и я не разыгрывал фарс перед родными, хотя вышел без топографической карты, без малейшего знания о менталитете местных людей и без понимания опасности, которую представляют здесь змеи, собаки и сторожа предгорных плантаций.

в насквозь магическом мире, как и в этом маниакально промозглом октябре, переходящем в ноябрь, при многозначительной и случайной выборке ретродеталей, подобно красным стручкам болгарского перца на подоконнике или выстреливающим торопливым лепесткам комнатных гербер, обиняком, ввязавшись в работу над прошлым, расцвечиваешь свое умственное зрение воображаемыми мыслями путника, которым являлся ты сам

Я не заходил в лавку, в лавку мне

потому что со всеми этими элефантами и мокасинами ты выглядишь большим дикарём и большим инфантом, чем на подошве выгоревших от пожара гор, которые там на тебя смотрят, а здесь нет

здесь тебя спрашивают: что бы ты рекомендовал посмотреть из тех картин, которые видел за последнее время? - отвечаешь, что видишь лишь  смрад гнуснее кала и рекомендовал бы встать и посмотреть в окно, но в окне шесть чёрных сонно чешут опахалами русскую землю, и поэтому ты рекомендовал бы задёрнуть шторы, включить изводящую соседа музыку, заварить ароматный кофе и убираться скорее прочь с поляны Зла, на которой ты кажешься себе застрявшим, как в эротической игре палец, взбирающийся по поверхности разогнутого локтевого сгиба и обманчивыми движениями не позволяющий определить, когда пересечёт демаркационную линию

итак, пока наклон полог, ты с легкостью любовника, бегущего на свидание, поднимаешься всё выше и обнаруживаешь новую поляну - очевидно, для козьего выпаса, с кочками и высокой и зелёной травой и зарослями кизила по краю, и краем уха слышишь журчание воды, и сколько бы ты не шёл, журчание это, с некоторыми таинственными разрывами, сопровождает тебя, и на тропе ты застигаешь его врасплох: это горный ручей, ты можешь сполоснуть руки хладной струёй, умыть лицо, увидеть, что твоя обувь пропылена, носки облеплены - чередой? чертополохом? и именно в тот момент, пока ты чистишь одежду (в другое время это не могло бы произойти незамеченным), город, из которого ты вышел, проваливается вниз за твоей спиной, и разве можно теперь сказать, что в нём тоже есть холмы, крутые подъёмы, и главное - хвалёная соломенная поляна?

Нет ничего такого в том, что первый в жизни привал ты сделал на поляне Зла. Что в этом такого? Ты ещё не климактеричный мужчина, а всего лишь переживающий кризис среднего возраста, самое время перекурить на этой поляне. Ты одет во всё чистое, как не бываешь одет в столице, потому что на юге одежда всегда бравурна и комплектна - готовая на полочках, вешалках и плечиках, а в столице что одежда? В светлые ночи да тёмные дни... Столица - ад, а здесь чистилище. Там крымского в шкафу, в котором ты роешься под последний погасший мебельный светильник, - только мешочек с лавандой на штанге. Натягиваешь турецкие джинсы, прячешь под свитер выцветшую майку с тайскими элефантами и дыркой на груди, влезаешь в штопаные мокасины или туфли с ноги единокровного брата - вот весь твой гардероб. В столице все на тебя смотрят, а здесь не видит никто, поэтому парадоксальным образом ты тщательно одеваешься перед выходом, осмотрев себя перед зеркалом в небесно-голубой келье, превозмогая условно-ревнующий взгляд Х., брызгаешь бритый затылок одеколоном № 1, который на расстоянии четырёх шагов угадывает молдаванка из отдыхающих, сидящая на веранде в тени бамбука и уже налегающая на "Белый мускат Красного Камня", нагибаешь кичливую выю, чтобы Х., по твоему скромному упоминанию, поцеловала тебя в эйнштейновскую плешь, и выходишь за ворота 

Из одноклассников третьей школы единственная, с которой я списался, как я уже говорил, - тоже монголка, живущая сейчас в Америке. Похоже, что её имя - близкое к: Ариуна. Она была противоположностью Оюон, т.е. смуглой, высокой и породистой. Не знаю, молчал ли или сказывался во мне "экстракт Достоевского", но она мне нравилась тоже, и, видимо, на протяжении уже зрелых лет мне продолжали эстетически нравиться именно эти два типа женщин, если позволительно говорить о типологии применительно к женщинам (среди мужчин, думаю, позволительно).

Помню Андрея Каплановского - прекрасная фамилия у человека. Помню маленького светловолосого Филиппка, которому мы в туалете засунули в карманы карбид и залили его (карбид) водой. Наверное в каждом классе в каждой школе есть такой Филиппок. Помню своего русского товарища, с которым сбежали после экскурсии в крупнейший в Азии музей В. Ленина, - имени его не помню. Гуляли по Улан-Батору, в речке видели сома. Помню и тебя - ты был замкнутым и молчаливым. Я уважал тебя, но общего языка с тобой не находил. Помню, одно время я был комедиантом, и на уроках физкультуры имел проблемы с поведением. Дрался с Аумаханом, которого мне было искренне жаль за то, что над ним издевался учитель ("Ау! ...махан" - ты должен это помнить).

Что касается Батзорига, то его детским кумиром был хан Батый, моим - Дмитрий Донской. Мне в жизни часто приходилось иметь тёплые дружеские отношения с националистами  - украинскими, израильскими, например. Я уверен, что Батзориг сейчас националист, по крайней мере тогда видел проступавшую в нём особенную фанатичность, которую ни с чем не спутаешь.

Интересно, что наиболее полно впечатления о Монголии я попытался использовать в рассказе про казахстанский город Жезказган (один мой приятель родом оттуда). Там из героев - дети с именами Смолов (Сергей Смольянинов, помнишь такого из старшего класса?), Полянский (Каплановский) и Чойболсан (Батзориг) - последнего редактор одного журнала изменил на Чуулундорж. Прочитай, если хочешь, рассказ называется "Материнская плата".

Ну вот, как ты вполне мог понять, краеведческие этюды о Монголии мне претят - но только потому, что вызывают во мне сожаление, что я ничего не помню этнографического - только пагоды, солёный чай (в гостях у Батзорига) и самое главное - миниатюрный каменный барельеф Будды, который нашёл наш одноклассник на раскопках - на моих глазах. Имя одноклассника не помню, но у него было лицо либо будущего уголовника, либо сына уголовника. Ты не представляешь, как я завидовал ему и как сейчас завидую. Барельеф должен был достаться не ему. Ценнее этого предмета, если бы я владел им, были бы только настенные немецкие часы моей бабушки (однако однажды я их чуть не пропил).

Помню, конечно, нашу первую классную руководительницу, которая родом из Ворошиловграда. Одно время я даже переписывался с ней. А чёрно-белые фотографии с раскопок у меня сохранились, на них впечатляющей высоты крепостные стены, ни в чём не уступающие, например, стенам генуэзских крепостей на Чёрном море (в Балаклаве, например).

Девочка, которую ты упомянул, Оюон, нравилась мне, пожалуй,  больше всех. Она была не вполне монголка, а с какой-то неизвестной примесью, при этом она не производила впечатление метиски - трудно сказать, может, её предки были как-то связаны с уйгурами (северный Китай?). Или она была альбиноской? Мне она нравилась потому ещё, что была похожа на девочку из детского сада в Москве, которую звали Ольга Ульянова. Мне как человеку с "экстрактом Достоевского" (думаю, что таким я уже был тогда) довольно долго нравились хрупкие и болезненные девочки.

Ольга Сковородкина, староста, мне понравилась мимолётно на её дне рождения, когда мы играли в теннис в её доме. Но я чувствовал, что мне её навязывают: как председателю класса - старосту. (...)

"Крови же в церквах божьих мы никакой не проливали.

...мучеников за веру у нас нет... А в других странах - сам увидишь, как там карают злодеев - не по-здешнему! Это вы по своему злобесному нраву решили любить изменников; а в других странах изменников не любят и казнят их и тем укрепляют власть свою. А мук, гонений и различных казней мы ни для кого не придумывали; если же ты говоришь об изменниках и чародеях, так ведь таких собак везде казнят.

...Чтобы охотиться на зайцев, нужно множество псов, чтобы побеждать врагов - множество воинов; кто же, имея разум, будет зря казнить своих воинов!?"

Ежели бы не радио "Классик", где с недавних времён стали транслировать глубокие стихи и клавесинные концерты Баха; ежели бы не облагораживающий багаж всеспасительной памяти о долинах Крита, которые посетил божественный Дионисий; "еже убо не хощеши молчати, но всегда проповедати на нас пребезначальной Троице и пречистой владычице богородице", я вообразил бы, что когда-нибудь соберу бригаду опричников с битами, и мы выйдем в туманном утреннем ноябре в поход по супермаркетам с неразменной монетой, и разбудим непроспавшихся кассирш-лимитчиц, прозаседавшихся в подсобке с кладовщиками и грузчиками, отупевших от беспросветной шлюшьей жизни и алкококтейлей, и востребуем пачку лёгкого "Винстона", и в ответ на их унылое бабье кудахтанье - хрясь! по голове битами, хрясь! подбежавшему охраннику, чтобы было сразу ясно, в какой стране вы, злобесные, живёте: Нью-Евсюки.