Сегодня ночью вздрогнул от полусонного ощущения, что надо мной в разорванных ноябрьских небесах пролетает большой адронный коллайдер. Если бы я был психом, я вообразил бы себе, что маленькие коллайдеры преследуют меня с августовской набережной Ялты и до переходов метро и площадей московских улиц, где иммигранты продают массажёры для головы - куполообразные конструкции из спиц. Но я не псих и понимаю, что это ионизаторы, такие же, которыми осаждают снеговые тучи над Москвой, только уменьшенные. Вроде люстры Чижевского. "Я вижу кругом одно разложение", - говорил Кафка. Но он также говорил, что "Всё представляется мне как конструкция". Даже пользователь Бешеная_анальная_пробка в блогосфере не хочет стать мне другом, а мой антрепренёр не отвечает на моё "Доброе утро". Одиночество. В Новый год уезжаю в Питер: когда разводят мосты, Васильевский остров оккупируют ночные волки. Прочь к волкам и Медному всаднику, Перинным рядам, Адмиралтейству, Исакию, ионическим и дорическим колоннам и цельнокаменныму столпу, "Шоколаднице" напротив Казанского!
После 30 становятся отталкивающими лица
застрахованной модельной внешности, но присматриваешься к другим:
без определённого места жительства,
в пачкающей одежде, просто лицам -
развивается инстинкт сострадания.
Больше времени удостаиваешь даче:
красишь яблони даже зная, что в лесу всех зайцев перестреляли,
проектируешь газовую систему отопления,
парковые розы на зиму укрываешь лапником.
Реже купаешься голышом, чаще целуешь жену и маму.
Становишься интернационалистом: всё равно, кто какой крови. Не одной с твоей.
Всенафобом.
Уже со снотворным ложишься спать, но
на улицу ещё выходишь без обезболивающего.
Не куришь тайно в гостиной:
знаешь: тайна становится явной. Не поможет ни "пихта", ни "ландыш".
То есть куришь уже в открытую. Иногда покупая то,
что очко играет провозить в метро.
Не заводишь друзей и любовниц: предадут за милую душу
или быстро прискучат и ссучатся.
Подумываешь уже определённо переезжать в Европу,
всё ещё боясь авиаперелётов и зная по-иностранному
только: либе дихь и гебен зи битте.
После 30 наконец говоришь "нет" мастурбации,
сексуальной находишь стыдливость,
говоришь про кого-то: "старый пердун",
чтоб не быть уличенным в метеоризме,
знаешь, какой роман хотел сжечь Набоков,
остаёшься поклонником механической коробки,
Pink Floyd, Dire Straits и Сида Вишеса,
реку Лету пишешь с большой буквы
и всё-таки вспоминаешь тот вокзал, тот похмельный перрон
и ту девочку из сюрреалистического города Витебска.
Даже хитрецы, живущие как бы тотальным нигилизмом и изъясняющиеся вульгаризмами, внутренне тоскуют по той человеческой солидарности, которая выше всех политических доктрин и уж точно выше ноябрьского неба. А что такое найти в жизни спутницу, с которой ни на годок, а навсегда - это событие не случайно обставляется лимузинами и пышным маскарадом, застёгнутыми глухо гравированными замками на перилах моста, которые я недавно видел на Большом Каменном. Ведь для своей матери ты данность, и она для тебя тоже, а спутница - открытие, в том числе того утешительного феномена, что ты можешь быть родственно подобен кому-то из бесчисленного многообразия людей. Спутница - это не только одна дорога, один мост или одна постель, но и одна молитва и одна могила.
В Москве чёрная вечная ночь преддекабря сменяется на несколько часов серым просветлением, о котором тотчас трубят в новостях, и твоя девушка, подойдя к окну, говорит: небо сегодня уже выше чем обычно; но и эта серость может быть так магически хороша, как в горах, видимых, например, и из окна дома в Улан-Баторе, в котором, по поверью местных жителей, живёт Гуррагча Жугдэрдэмидийн, единственный монгольский космонавт. В этом маленьком окне - всё школьное детство.
Город начинал звучать издалека лаем собак с окраин. И уж точно я не совершал ошибку, спеша к моей Х. Там, в ноябрьской московской черноте, где люди называют свою вторую половину "зайками", "cолнцами" и не знаю ещё как, где даже имя Бога сублимируется в "хосподи" и "cпасип", я прозвал её кукушонком за уморительный вид, который она принимала, словно в известной скороговорке ("...кукушонок в капюшоне удивительно смешон"), выходя из ванны в белоснежном халате с капюшоном. Эта девчонка, таинственной связью обручённая с Алупкой, была плоть от плоти Крыма и Зелёного мыса.
Её город, а лучше сказать, город-местечко её детства был воплощением лачуговой консервативности, к которой Х. относилась благоговейно за сохранённую память о своём родовом гнезде. Все революционные названия Алупки были сказочны и дерзки, как были сказочно-дерзки и все алупкинские девчонки. Я же, лишившийся в детстве семейного дома под Москвой, причастился её памяти и благоговения и со временем перестал находить курьёзным позолоченного Ленина на центральной площади, привык к мышиным мундирам местных полицейских и ливанской кухне, магазину № 4 и шахматному клубу дома культуры, и для меня навсегда стали родными улицы - Розы Люксембург с ветхозаветными железнодорожными кассами, Крутой спуск, в котором любит селиться мой брат, и Первого мая, где живёт кукушонок Икс.
Но на каком этапе я ошибся? Когда с помощью диалектического троса сдёрнул себя с каменного куба Пикассо и повлёкся вниз к обывательской жизни?.. Или когда решил подняться в горы, отказавшись от предлагаемой мне топографической карты с промаркированной еврейской тропой? (Как, я разве не говорил об этом? Дядя Х. упомянул за семейным ужином о карте как о вещи эмпирической - лежащей на его прикроватной тумбочке, и распорядился тотчас послать за ней кого-то из детей, чтобы передать мне, но ему сказали: что вы, сидите, успеется, после ужина, в другой раз; а на следующий день, не напомнив ему о ней, я скрыл от него и решение о своём восхождении.)
Нет, ни то ни другое не было ошибкой. Последнее было чем-то вроде ложной скромности: я плохо знаю дядю. А диалектический трос - заблуждением гордеца, ведь я живу почти стопроцентной эстетической жизнью - я трус, и забравшись каким-то чудом - через чудовищные препоны, которые сам же себе и создал - на вершину, я рассчитал полезную силу раздвоения сознания, расколотого страхом, чтобы благополучно с вершины убраться.
У бункера водозаборника я остановился ещё на минуту. Скорее всего, здесь хотели соорудить напорную станцию, а то, что показалась мне цоколем древних крепостных стен, было явным современным недостроем ограды, причём её камни были положены друг на друга без раствора, что производило впечатление выветренности кладки. И ладно. Я пошёл, не оглядываясь, вниз по сильно разбитой лесовозами грунтовке, избегая того направления, которым заявился сюда; на развилке собрал и съел немного кислого и мелкого кизила и взял налево, а вскоре вышел к пруду - небольшому, размером с пожарное водохранилище, и живописному - в его поверхности отражалось море, загаженному и с унылыми следами пикников на берегу. У пруда два молодых загорелых парня в красных майках мыли машину. Они не обратили на меня особого внимания. Но я был сбит с толку тем, что прямо от пруда начинался асфальт и, следовательно, к пруду приводила городская дорога - возможно, через пыльные ангары цементных баз, о присутствии которых здесь, в предгорьях, я помнил по указателям на севастопольской трассе. Получалось, что жуткий маршрут, который я выбрал, блуждая по козьим пастбищам и продираясь сквозь виноградники, был бездарным и ненужным ухищрением. А спускаясь по совершенно пустой и, кстати, добротной дороге, я окончательно признал, что мой внутренний спич про иезуитские пути был не более чем данью возвышенному прекраснодушию.
В этом году слишком много ноября.
Красная полоса на термометре словно нарисована.
Просыпаешься не от сна, а от свиста татарина.
Не хочется открывать глаза: жизнь не похожа на лиманы Испании.
Но слишком многое нужно сделать:
поставить галочку в окне "поэзия",
приделать к бритвенным лезвиям, которые подарила мать
оригинальные ручки, потому что прежние от Gillette
потеряли новизну конструкции: две недели не брился.
Щетина уже видна на тени профиля, отбрасываемой
от круглосуточно горящей китайской лампы.
На кухне слишком много календаря,
Натюрморта с увядшими яблоками слишком много.
По радио диктор повторяет забубенное стихотворение,
спасая русский лиризм от геометра Бродского,
И поёт певица, которая совершенно точно тебе никогда не даст,
фантастическим голосом.
Звякнул тост, надо завтракать и как-то бороться
с курением - бросить на Новый год?
Но прежде с никотиновым голодом.
Когда добиваешь последнюю пачку Davidoff Gold,
душа выгибается как в порно.
Слишком ноябрьским утром, слишком нарисованным.
Скорее бодлеровским, чем а-ля Болдино.
Легко двигаться вниз по лестнице, ведущей вверх, на встречу с Х., навстречу себе - последнее истинно, потому что вообразив, что можешь следить за собой из будущего, словно через невидимый блок перекидываешь трос, вызволяя себя из тёмной мглы Москвы, но и сгоняя с прекрасного холма. Ты бесшумно снимаешься с места, как вагонетка канатной дороги, и видишь картины ретроспективной прокрутки, толкаемый током трансполяции, осознав наконец, что твоя ненужность там оборачивается самоценностью здесь; что раздвоенность - не так уж плохо для равновесия (осторожней, камни осыпаются под ногами) и уж точно лучше, чем раскиданность; и что хорошо найти не обязательно иудейскую - достаточно иезуитскую тропу, чтобы счастливо разминуться с самим собой на промежуточной станции.
У меня инструктор по вождению - тёзка Ивана Грозного и положительный мужлан (есть мужланы положительные и отрицательные). Мужланство само по себе - свойство всегда предосудительное, но в ряде случаев люди с этим свойством отлично осекают внешне воспитанных, но развращённых культурой интеллигентов. Он прилежный семьянин, но озорно рассуждает о бабах. Он о том, как искать рычаг коробки передач, объясняет на примере того, как нарыть под одеялом бабу. Мне такие люди понятны, но я, увлекаясь, попадаюсь на его удочку, когда он рассказывает про свою ученицу, которая интересуется его мнением о своих успехах уже на втором уроке. Я, подыгрывая ему, говорю, что женщины вообще не умеют себя оценивать. Он замыкается и говорит через некоторое время: "А мужчины умеют?" И раздражённо требует, чтобы я быстрее проезжал перекрёсток.
Наука. Категоризация опасна дискриминационными выводами. Особенно нехорошо категоризировать мужчин или женщин, водил или пешиков, филологов или программистов (...).
Последний день на работе. Поздравил с днём рождения писателя Юрия Кувалдина, за несколько минут до ухода посмотрел фотографии Galina из Испании, почитал в Сети рассказ "Станция Энгельгардтовская" вышеупомянутого писателя, поехал на "ВДНХ".
(...) Но вроде бы я сделал всё, чтобы она ничего не заметила. Она рассказала, что на Новый год в Таиланде в холлах выставляют, естественно, искусственные ёлки, а также специально наряжают для русских Дедов Морозов в резиновых сапогах. Почему в резиновых? Потому что других сапог и тем более валенок в Таиланде нет.
Ну а пьяная женщина в доме - всегда праздник.
В волчьей стае вопиёшь об одиночестве в подлунном мире, кося голодный глаз на голодную волчицу.
По последним официальным данным, в Великой Отечественной войне погибли 27 млн человек - граждан моей страны. Они никогда не станут зрителями "Дома-2", которых сейчас 35 млн. (Не меньше людей, наверное, всерьёз переживающих остроту ощущения, что вчерашняя кучка вундеркиндов на зелёном газоне под руководством голландца с простоватым лицом селянина занималась защитой чести нашей родины.)
Нет, никто не говорит, что 35 млн в чём-то ущербны. Предположим, замочные скважины в их домах стали слишком узки и приспособлены только для плоских ключей. И смерть 27, конечно, не обязывает оставшихся 35 к бесконечной рефлексии на тему того, кому они обязаны своим существованием. Но всё-таки нынешнее занятие этих 35 предполагает: возможно, когда-нибудь они будут безмерно удивлены, что невольно проголосовали за название новой фабрики смерти.
Можно покурить ещё, пока сидится, вокруг так красиво и безопасно. Можно строить прожекты. На следующий день взять напрокат драндулет и подняться на плато. Поехать туда, где, говорят, есть горный аэродром. Собрать наконец лаванды.
Как маховик, зависший в мёртвой точке, не знаешь - отправляться ли дальше или назад. Сколько раз в своей жизни ты рассуждал вот так: уйти или остаться? И поступал наугад, руководствуясь избитым правилом, что всё случайное - необходимое.
Конечно, назад. Туда, на улицу Розы Люксембург, где трескотня скутеров, блеск стразов и ослепительных зеркальных шаров возле ресторана "Карамба" - флибустьерского и фешенебельного - с ятаганами, канатами, дартсом, кондеями, "плазмой" и Wi-Fi. Где в конце концов есть и бюджетное кафе "Ирина", в котором ты однажды отужинал за тьму гривен. Где стоит, привязанная к столбу деревянной беседки, осёдланная лошадь: наездница отлучилась для неё на кухню за горбушками хлеба. И возле лошади с белой гривой и автомобиля с открытым верхом фотографируются люди. Признайся, ты заскучал по ним.
Хотелось, соскочив с каменного параллелепипеда, двигаться дальше, к скале, прижаться к ней щекой, как к немногим стоящим деревьям, окаменевшим от древности, а не от смерти, то есть окаменевшим ещё при жизни (я говорю про те деревья, которые во время пожара избежали того, чтобы огонь пробил в их теле коридор для тяги, из-за которой ствол превращается в печную трубу; то были деревья или с безвоздушными плотными кольцами жизни, или стоявшие с надветренной стороны вершины каменоломни, или спрятавшиеся за естественной преградой). Но для этого надо было спускаться вниз в ущелье, сбивать вконец итальянские сандалии, а главное - оправдываться перед Х.; кто знает - может, и вправду подумавшей, что я решил пройтись по местным сучкам и манкировать рестораном.
Что я, дурак - манкировать рестораном? Это лучший ресторан в Алупке. Напротив, надо бежать отсюда, схватив глазами самое главное, что увидел: спокойный августовский ветер, однако не действующий на мошкару, непоколебимую монотонность млечного горизонта, маленькие сосновые кисти новых побегов между корней побеждённых огнём реликтов; каменоломню - индустриальный пейзаж самой природы, и над всем этим - южный - не пик, а трезубец ялтинской яйлы - Ай-Петри, с легко запоминающейся высотой 1234,5 метра.
Приснилась любовница бывшего патрона Григория Ивановича, оказавшего мне помощь в издании моих первых рассказов, и город, похожий на Волгоград. Я спешил, завернувшись в одеяло, на работу, пересёк набережный бульвар и стал думать, как мне в таком виде показаться перед сотрудниками. Всё что я мог сделать - усилием воли превратить одеяло в халат, для южного города сгодится. Зашёл в дом, явно навеянный образом особняка из статьи об актрисульке, купившей квартиру с окнами впритык к Спасу на Крови. И вновь застал в нём свадьбу. Ждал среди гостей в парадной прибытия молодожёнов. Вдруг одна из дам легко подтолкнула меня вперёд, сверх приличия коснувшись моей задницы, точно так, как это делает со мной ежедневно вертушка турникета при входе в офис московской редакции.
Им мало рекламы в http://www.liveinternet? Когда невозможно сосредоточиться от мелькающих картинок? Им хочется предложить мне деньги за рекламу внутри моего блога, такую, какую они от меня хотят? Получите её ту, которую я сам хочу и на которой не зарабатываю.
Я слушаю только радио "Классик" (100,9 fm). Курю сигареты LD в красной пачке - мужские. Пью квас "Очаковский", энергетик "Ред Булл" и "Балтику № 0". В свободное от работы время читаю только "Известия", в которых в основном - только колумниста М.С. Ношу турецкие джинсы и, возможно, китайский пуховик: я не поддерживаю отечественную промышленность. Марку телефона не помню, потому что мне его одолжил Шмидт, а я так и не удосужился посмотреть, что за марка. Работает - и работает. Предыдущий был "Самсунг". Банк, которому доверяю - ВТБ-24. В метро мне нравится голубая ветка с новыми вагонами и видом на небоскрёбы на открытом участке. А это я к чему сказал? Я люблю Москву. Мой любимый парк - "Кусково". У меня два любимых торта - "Панчо" и "Санчо". Любимый чай - "Гленфилд". Любимый писатель - Даниэль Дефо. Раз в месяц я захожу (питаться, а не писать) в "Макдоналдс". В Крым стараюсь купить билет на фирменный поезд "Тургенев". На Белорусском вокзале пью кофе только в кафе "Кукушка". Мой любимый телевизионный канал TV 1000, а любимый остров - Крит.
Все писатели делятся примерно на следующие категории: блогеры, беллетристы и эпистолярии. К первым относятся, например, Руссо, Августин, Абеляр, Монтень, Аввакум, Сартр. Ко вторым - наиболее широкая прослойка романистов и рассказчиков. К третьим - пресловутый Иван Грозный, которого я ошибочно причислял к блогерам: он эпистолярий. Причём жанр произведения не должен вводить в заблуждение: "Робинзон Крузо" - это работа блогера. "Записки из Мёртвого дома" - беллетриста. Кафка, естественно, целиком блогер с уклоном в эпистолярии. Последовательность глав его "Процесса" до сих пор окончательно не определена, а "Замок" так же недописан, как недописан любой из блогов. Блогер - это человек, не просто пишущий исповедальную прозу ("Исповедь"), не просто экзистенциалист, но воспринимающий писательство как нескончаемый процесс и в вобщем-то, что уж говорить, не умеющий мыслить композиционно. Блогеры с эпистоляриями, собственно, начали литературу - с летописей и грамот. Потом из этих двух протокольных явлений прозы родился рассказ и роман. И не говорите мне о Бояне, гуслях и балладах. Это другое. Это поэзия. Эстрадники.
Сегодня мне приснился сон, который можно бесконечно детализировать, и я абсолютно счастлив писать ни о чём не думая, так, как я начинал писать в дневник - чёрную книжицу, подаренную мне Х. в 1998 году: не заботясь о маскировке своих мыслей и своей философии.
Действие сегодняшнего сна, непрерывное, происходило в деревне на свадьбе Марины, в электрическом поезде, на вокзале, в спортивном школьном зале, в коридорах и на крыше какой-то больницы, причём последнее место было всё-таки вырвано из контекста и напрямую перекликалось с реальной историей, когда однажды меня заперли в здании Боткинской больницы, когда мне вздумалось посетить заболевшую случайную уличную знакомую, и я выпрыгивал из окна второго этажа. Жизнь моя бедна на приключения подобного рода, и поэтому история с больницей тоже уже описана в моём дневнике, иносказательным, конечно, языком.
На свадьбе Марина показывала мне свой огород и, в частности, куст вишни, ягоды которой были крупными, как баклажаны. Меня мучила сухость в горле, я хотел вкусить их, но спросить стеснялся. Потом я сел на деревенской дороге на стул и мне принесли кота, который, по рассказам деревенских очевидцев, в результате травмы имел феноменальную способность к человеческому прямохождению; в способности этой, впрочем, я так и не убедился.
В поезде же произошло следующее. Мы ехали со свадьбы. Неподалёку от нас молоденький милиционер придрался к довольно неприятному типу, похожему на Гришковца, пухлогубому и в бескозырке, на которой была вытеснена золотыми буквами хамская надпись в отношении москвичек (её я приводить не буду). Милиционер требовал, чтобы Гришковец "прошёл с ним к выходу", но тот покрыл его рассчитанной на публику грубой бранью. Тогда довольно изящный по телосложению милиционер стал рубящими движениями бить Гришковца ребром ладони по шее в районе трапециевидной мышцы; Гришковец морщился от боли, не сопротивлялся, но огрызался дурными словами. Что было потом, не помню, только по приезду на вокзале оказалось, что я арестован.
Моя многочисленная родня и гости свадьбы пытались как-то всё уладить. Мне было всё равно, я не боюсь тюрьмы: её должен пройти каждый прирождённый карбонарий. Родня рассыпалась по всему вокзалу, но это не означало, что у меня много сторонников, просто все ещё не нагулялись как следует. В поле моего зрения попала даже сотрудница с моей работы: я заметил, что она привезла в Москву сумку со свадебной снедью: в ней было несколько бутылок церковного вина, которым пренебрегли в пользу самогона и водки. Гости свадьбы принялись угощаться прямо на вокзале, пока решался вопрос, где разместить наш табор; я разбрасывал фрукты, которые гости ловили и которыми благодарственно закусывали приторный "Кагор". (...)
Вчера на Изумрудной улице у меня из штанины выпали трусы, я подхватил их и сунул в карман, вспомнив предшествующий этому событию сон про иллюзиониста; а что: зимой, когда на тебе многооболочная одежда и ты выскакиваешь на улицу наскоро собравшись, такое случается, потому что отказываешься иногда носить трусы, надевая под джинсы всевозможные утепляющие подштанники, тренировочные, трико, рейтузы и даже какие-нибудь термостойкие лосины, в которых чувствуешь себя кавалергардом ХХI века; моему рассказу Х. очень смеялась и в свою очередь вспоминала, что 15 лет назад в гостях у друзей из меня выпал носок; на самом же деле всегда чувствуешь, что что-то под джинсами не ништяк, какой-то посторонний предмет - ощупываешь бедра, ягодицы и область ширинки, как Мерелин Мэнсон, а предмет этот чаще всего укрывается под ляжкой; вспоминается также история, когда в советские годы в час пик в метро лопнула резинка на трусиках мамы одной знакомой дамы, что сделала дама, стиснутая со всех сторон пассажирами? - дала трусикам свободно упасть, переступила через них и вышла из вагона. Я уже приводил эту историю на страницах своего дневника. И философское обоснование того, почему адрес моей почты выглядит как stop_bikini, тоже (однажды меня удивило, когда ко мне добавилась пользователь no_strings, это выглядело как передразнивание). В детстве мечтаешь, став взрослым, спать без трусов. Поднаторев в широчайшей реализации этого желания, время от времени утешаешь себя и невинными хулиганствами вроде: просыпаться в отелях других городов в местах исторического значения и маячить у открытого настежь окна совершенно голым, пока тебе не сделают замечание.