Остановился я на постоялом дворе у какой-то кавказской женщины, вышел перед сном в сени, или в неотапливаемую комнату перед входом, чтобы изучить топографию дома; вижу, растёт прямо в середине этой комнаты, залитой красным светом, хотя источника света не видно, дерево. Крона его, как можно догадываться, над крышей, комель огромный, выступающий из земли (пол в комнате вокруг дерева земляной), но выше комеля на стволе значительное, хоть и застаревшее, утончение, как будто ствол когда-то был обтёсан топором. Я подошёл к дереву, по фактуре коры напоминающему вяз, тронул его пальцами, дерево задрожало и стало странно ускользать - словно неведомая сила потянула его вверх, на крышу. Я забеспокоился, ожидая обвинений со стороны хозяйки, и, когда она вошла и в растерянности посмотрела вокруг, полез на чердак в отверстие, предназначенное для ствола. Прежде чем она начала ругаться, я стащил с чердака бревно, обгоревшее, словно дерево разбило молнией, и продемонстрировал хозяйке то самое утончение как доказательство диверсии, направленной против меня.

Смотря на луну и вызывая этим бессонницу, думаю о Рэе Чарльзе, который ослеп, потому что долго смотрел на солнце.

В электричке читал интервью с Василием Шукшиным - в молодости он служил матросом в Севастополе. Читал также Тургенева, в т.ч. "Похождения подпоручика Бубнова" ("И тут он сразу выкинул несколько удивительных штук: положил себе обе ноги в рот и протащил их сквозь затылок; взял собственные глаза в обе руки и с приятностью бросал их на воздух; наконец, подарил свой нос Ивану Андреевичу на память".)

Я разбрасывал горстями разноцветный бисер по паркету в гостиной и говорил женщине, с которой жил: “Смотри, как красиво!”, но она, не разделяя моего восхищения, только молча гладила в углу бельё. Бисер – а это были гранулы особой краски, наносимой по определённой технологии, только спонтанно и только вручную, – рассыпался по полу и растёкся красными, синими, жёлтыми и белыми ручьями, которые, смешиваясь, производили удивительные сочетания. Она не понимала меня, не понимала этой технологии управляемого хаоса. Почувствовав скорбь и обиду в этом доме, я уехал к Басырову.

У Бысырова много женщин, из них я выберу какую-нибудь, если мне потребуется, подумал я. Но скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается. В атмосфере его дома в Быкове стояла пахнущая младенцами туманность – детские вещи сушились на верёвке возле чёрной, похожей на батискаф печи.

Бысыров показался мне сконфуженным, и после обеда, когда со всеми его домашними мы выстроились для группового фотоснимка, он незаметно передал мне папку с досье. Я мельком заглянул в неё и прочитал: “Рысаков – несостоявшийся кандидат наук и в целом плохой человек. Кобзин”. Сердце замерло у меня в груди. Какая сволочь, подумал я и посмотрел на облетевшую яблоню за окном. Впрочем, оставались неясными несколько вопросов: каким образом Басыров вышел на Кобзина, что Басыров хотел сказать мне демонстрацией моего досье и что я сделал плохого лично Кобзину, тогда своему коллеге, молодому учёному, – ведь я отдал все существовавшие у меня в то время долги, и не только ему, но и всем людям, которых ангажировал через него. И в этом доме меня охватила обида, и я выскользнул незаметно и пошёл по тёмной улице, размышляя с отчаянием и страхом: а вдруг я в действительности плохой человек? Вдруг я всю свою прожитую жизнь не знал и не замечал этого, и всё, что было написано в досье, было для всех очевидностью?
Я услышал позади шаги, это шёл за мной какой-то прохожий, это раздражало меня. Как я ни пытался идти быстрее, оторваться от него не мог, а оглядываться тоже не хотелось. И тут к моим ногам вылетела из-за кустов небольшая серебряная собачка – а именно собачка с шерстью, выкрашенной серебрянкой, – и в глазах её, устремлённых на меня, светилась неподдельная радость. Я наклонился к ней и произнёс со значением, конечно, в расчёте на то, что меня услышит прохожий: “Эту собачку тоже выкрасил я”.

“Милый, я на все готова ради тебя. Каждый день буду готовить твой любимый яблочный пирог” – вот это в кино всегда режет слух. Потому что не верю в священность пирога. Понимаю, что это, может, дежурная конструкция, маркирующая мужской идеал, но не верю именно в то, что это распространённый мужской идеал, что мужчина даже при феноменальной любви к шарлотке мечтает употреблять ее ежедневно, и вообще не уверен, что есть мужики, которых можно легко приманить за яблочный пирог. Охотнее поверю в другие приоритеты, в творожники например. Или в крыжовник. “Хочешь, купим участок в замкадье и посадим крыжовник? Буду каждый день тебя баловать твоим любимым вареньем”. Но это, конечно, литературная аллюзия – на самом деле я верю только в пиво с воблой из “Пятёрочки” за углом.
Размышляя над навязчивостью этого образа, я подумал: яблочный пирог – это как прозаик Прилепин, в харизме которого меня так же трудно убедить. А.Кох обращает внимание на то, что г-н Прилепин, дождавшись сигнала о перемирии, командировался на восток. И уже не разобрать, где кавалерист, а где слепень на крупе кобылы. Вот в ленте он пиарится на фото с Моторолой. Вот он вернулся – и уже на ток-шоу, рядом с лидерами фракций, один из которых, самый матёрый, повышает его: “Захар Пелевин”. Но неправда! Наш герой просто яблочный пирог.
Женщины, видя на экране Прилепина, прожигают под собой диван, а все мужчины вооружаются пером, чтобы быть похожими на него. Но может, я ничего не понимаю? Если это и есть та самая конструктивная оппозиция, то не слишком ли много у русской весны попутчиков? Прилепина выдаёт захлёбывающаяся риторика – он не только торопится рассказать, что увидел на восточном фронте, но и намекает, что многое рассказать не может, потому что, чтобы это услышать, нужны стальные нервы. Их нет у обывателей, но они есть у него. Он почти ополченец. Он узнал много историй, съездив на восток во время перемирия. Чекисты и политтехнологи называют таких персонажей восторженными чудаками, причём безоценочно. Это нужные и полезные функционеры, ретрансляторы трендов, продукты политической кухни. Ежедневный наш яблочный пирог.

Если бы караваном руководил Герой России Юнус-Бек Баматгиреевич Евкуров, уже сегодня утром они были бы на месте. Впрочем, видимо, так заложено в сценарии, чтобы караван двигался как можно дольше, а русофобские собаки лаяли всё громче. И что интересно, не встречаются версии возвращения каравана, как будто вообще благополучный исход не предусмотрен. Наблюдатели не заглядывают на несколько пунктов вперёд, зацикливаются на деталях, отвлекаются на грубые фейки. А ведь возвращение будет – с фанфарами и цветами. С чем вернутся 280 фур? Ведь в них можно вывезти несколько тысяч людей. Мирных жителей, например. А то и передислоцировать небольшую армию. Неисповедимы пути и груз каравана. Есть лишь ощущение, что наблюдатели заранее обескуражены дерзостью сценариста.

Цветы - это и троллинг мой, и стёб, и, если хотите умных слов, парабола, и, самое главное, моё спасение. Цветы спасли мне жизнь, спасают и сейчас. Спасают и от слов, приводя в немой восторг.
[700x525]

Некоторые у нас тунеядцы распугивали ящериц в зарослях чапараля, а моя дорога ежедневно проходит мимо розовых зарослей иван-чая. В выходные его соберу и добьюсь ферментации. Я ведь приезжаю на работу из загорода – ставлю на перехватывающей у Покровского. Надел сегодня отутюженную советским утюгом футболку с надписью “филолог – это звучит гордо”, сел в машину, а она вдруг не завелась. Оригинально, подумал я, и поспешил в сторону деревни, рассчитывая или на Акимыча, или на попутку. И вот белый воротничок в белых брюках выезжает с пассией из ворот московских дач. Я наперерез и говорю ему: спасай, не завелась, до станции. Аккуратная окантовка затылка – стиральная доска грейдерной дороги – Хотьково. Москва – обратно обходится в 250. Что интересно и странно, по-прежнему люди бегают из вагона в вагон от ревизоров. И стар и млад, и в кедах и на каблуках. С гиканьем и шумом. А во вчерашней, которая в 17.50, ревизор была такая красотка записная (опять аллюзия на Бродского), что я сам бы побежал за ней, но увы. Сажусь на теневой стороне и читаю журнал “Директор школы”. Мечтаю. Например, как оформить грот в крымском духе. Или как построить в нашей стране гражданское общество. Общество вежливых людей. Объявляют, так слышу: Северянин, следующая остановка Ялта (Яуза). Распахивается дверь и коробейница предлагает масло из крымской лаванды. Площадь трёх вокзалов просторна и чиста. В центре её даже как будто стоит фонтан с конями. В метро думаю: 20 человек – это сколько? Cчитаю. Это все, кто в радиусе два-три метра от меня. И вот я на Крымской площади.
[700x525]

Когда в ходе гуманитарной интервенции
Путин отправит меня –
не как секретаря политсовета ПЗРК «Русь»,
а как рядового запаса –
в Донбасс или в составе экспедиционного корпуса в Крым
для проведения ряда мероприятий по ликвидации недобитков,
я скажу ему: Владимир Владимирович,
у меня лишь одна просьба.
Неоднократно говорил об этом Сергею Кужугетовичу Шойгу
(у него нет принципиальных возражений) и теперь обращаюсь к вам.
Вы знаете, я человек тонкой душевной организации,
поэтому прошу выдать мне «узи».
Во-первых, даже его базовая модель по весу и габаритам меньше, чем «калашников».
Во-вторых, этот гибрид обеспечивает два режима огня:
одиночный и автоматический –
это удобно в боестолкновениях в городских условиях
или горной местности.
В-третьих, как автор монографии о творчестве Франца Кафки
я не вижу более эффективного инструмента
в борьбе против укрофашистов Коломойского,
чем пистолет-пулемёт знаменитой израильской марки.

В последнее время снились фразы и яркие ландшафты. Фразы такие, например: Они занимались любовью до вспененных чресл. Или: На тебя упадет или люстра, или корона. И т.д. Ландшафты. Снилась ослепительно-белая акватория Чёрного моря - ледяные поля со слоем пушистого снега, а на них, как на пляже, лежат и загорают люди. Далее снилось пейзажное интервью с чиновником, я, видеооператор, ухожу с камерой от него, точнее, по специальным рельсам отъезжаю в сторону и вижу прелестные картины: cреди пихт дом над кручей, возле которого стоит старик в домотканых штанах и рубахе и смотрит вниз на бурлящую реку с водами коричневыми, как кофе. Камера моя отплывает, я вижу другие кручи и селения, в которых строения стоят не в ряд, а врассыпную, как в хуторах. Дворы некоторых домов представляют собой деревянные настилы, палубы, на них стоят кадки с вынесенными на лето тропическими растениями. Над всем этим возвышается зелёная близкая гора. Это же моя родина, узнаю я, и из глаз моих выливаются слёзы. Я должен заработать достаточно денег, чтобы приобрести здесь видовой участок, пришла пора. Только вид на гору или на воду, и только деньги позволят мне осуществить эту мечту. Прошлая жизнь моя в финансовом смысле была всего лишь грошовой оперой.

Всё, что мы пишем в соцсетях, это вопросы вкусовщины. Одни говорят "хунта", другие - "легитимная власть", кому как нравится. Нервные люди не опираются на эти искусственно поляризованные условные определения, а настаивают на одной им известной правде. Только вербализовать её зачастую не могут. Но индивидуальной правды в вопросах, касающихся общественного сознания, нет либо эта правда не будет подхвачена.
Раньше я садился писать пост и не видел лучшей темы будущего текста, чем объект моего раздражения. Мы все в соцсетях пишем о раздражении. И вдруг меня перестало что-либо раздражать. Даже, представьте, невключённые поворотники на московских дорогах. То есть, конечно, перестало раздражать в той степени, что я расхотел этим делиться. Даже не так: моя внутренняя усмешка исчерпывала моё раздражение. Своё бесценное личное время посвящать этой ерунде, которую моё скромное раздражение вряд ли поправит, я стал жалеть.

Подавляющая часть мужчин любит футбол, к которому я равнодушен, мягко говоря. Если говорить резче - футбол меня подбешивает. Я видел по телевизору лицо человека Лионеля Месси. Красивое имя, возможно, гениально владеет мячом. Но что для меня мяч - пустотелая кожаная сфера. Лицо Лионеля поразило меня явными признаками умственной отсталости. В этом смысле я выбираю близкий по гонорарам с футболом бокс. Оба моих кумира - Майк и Али читали, правда, в тюрьме, Коран и Достоевского, но чтобы снимались в рекламе - мне это неизвестно.

Зато я неравнодушен к цветам, женщинам и собственным детям. При этом особенно подчёркивать сферу своих практических интересов мне тоже надоело. Это провоцирует дискуссии - а дискуссии пустая трата времени - или вызывает у единомышленников желание давать мне советы. Но, во-первых, какие могут быть единомышленники в вопросах, касающихся женщин? А советы по выгонке гиацинтов я сам раздобуду, при этом и здесь я радикал и экспериментатор. Я совершаю множество ошибок, мои враги - проволочники, тля и кроты - приводят меня в отчаяние, я сознательно иду на риски, в зной засеивая горчицу, моё ландшафтное строительство не имеет изначального проекта, но стратегической целью моих опытов является буддистская - достижение огромной, всеохватной, всепоглощающей толерантности.

Непонятно, почему в русском сегменте интернета доступна укрофашистская пропаганда. Вот это надо регулировать, а не Яндекс.Новости. Что касается наших диссидентов, их влияние, конечно, остаётся в пределах плюшевой фейсбучной гостиной, и они в той или мере осознают, что распространение ими укрофейков сопряжено с личной ответственностью. Вспомним кондиционер? Ни один ретранслятор не извинился за перепост информации о самонаведении ракеты. Но нейтрализация либерального пафоса в России случилась не в связи с украинскими событиями, освобождением Крыма и общенародным подъёмом, как можно было подумать, а в результате разочарования диссидентов в псевдохаризматике Ходорковском. Вот отправная точка либеральной фрустрации! Диссидентов загнало обратно в их узкую интеллигентскую нишу их слепое обожание кумира, в самый ответственный момент отказавшегося пострадать. Либералы благополучно убрались с современной политической арены, а кто не убрался - обзаводятся украинскими паспортами.

Мы отбили очередную атаку, небольшая передышка в бою, я, командир отряда сопротивления, по радиосвязи призываю к переговорам. Со стороны укрофашистов приходят двое в блиндаж неподалёку от нашего блок-поста. Раздевайтесь, говорю я им, что вы стоите, ведь мы здесь все голые. Действительно, все мои бойцы сидят по лавкам голые, нас несколько десятков человек. Укрофашисты, двое робких юнцов с белыми изнеженными телами, раздеваются и впадают в прострацию, словно их ожидают унижения или пытки. То, что вас ждёт, гораздо хуже, чем вы предполагаете, говорю я. Даже предстоящие переговоры, все эти ритуальные слова о мирном урегулировании конфликта, которые я вынужден сейчас перед вами произнести, не оставляют вам шансов на спасение.

Первой майской ночью четырнадцатого года я обошёл сад.
С пригорка, на котором стояла навьюченная «Тойота»,
Обросшего библейским чертополохом,
Открылся ярких светил водоворот:
Закинешь голову – словно ушат холодной воды за шиворот.
Дымился костёр, производящий уже вторые сутки
Золу для внесения в наш неплодородный грунт.
Подновлённой краской белели стволы яблонь,
В том числе и анисовка, чья скелетная ветвь
Минувшей осенью в двух местах переломила мне ногу.
Лягушки в талой воде ревизионного колодца,
Вырытого для защиты подвала от паводков,
Производя слабое шевеление, выходили из анабиоза,
А на дне дождевой бочки в бодлеровской прели
Раздувалась смердящая мышь-утопленница.
У забора окоченевший нарцисс
Желтел скрюченным, как устрица, бутоном
И хмель вытягивал из-под земли назойливые побеги.
Надмирным гулом раздвигал небеса самолёт.
Велики мои владения, подумал я, закрывая ворота.
Надо снять поутру с багажника рабицу.

И вот пришёл сон. В этом сне
С одной брюнеткой сбежав во Львов,
Ночью сбежал от брюнетки.
Бродил в квартале кунсткамер.
Подсвеченные неоном по всем законам маркетологии,
В витринах старых особняков
Были выставлены анатомические фрагменты земных существ:
Сухожилия, хорды, шкуры, черепные коробки.
Мозг в пиршественной чаше
Возвышался в средневековом кубке
Под лабораторным колпаком,
Мощи висели в стеклянных призмах, словно в воздухе.
Как хорошо, думалось, жить в этом пустынном городе,
Без неофитов, клевретов и душ, побитых холодом.

Драные облака, раздёрганные горожане, шквальный ветер и песок в глаза. Но именно в такое неустойчивое время - в антракт после окончания первого акта весны (в лифтах министерства правды пахнет шампанским) - я чувствую, что относительно счастлив. Нет, я чертовски по-человечески счастлив, и никакой не шквал сейчас за окном, это просто сквозняк ворвался в город через открытую в лето дверь. Хороших выходных, господа.

У всех цветов женские имена - раньше не задумывался об этом, - а у всех женщин сущность цветка, но не у всех женщин, правда, имена цветочные.

Середина марта, впереди последняя неделя ночных заморозков. Мой цветок - ампельная лобелия - наконец достиг фазы третьего листа, а это доказывает его жизнеспособность. Пыльным летом на городском балконе буду, зажмуриваясь от головокружения, окунать взгляд в дивный его цвет - цвет неба, упавшего на землю.

Я пересматриваю "Долгую дорогу в дюнах". Наверное, мне в шесть-семь лет дозволялось смотреть этот фильм вместе со взрослыми, потому что некоторые сцены производят в душе то же чувство, что пробуждается при воспоминании о детстве и первой влюблённости.

Здесь всё, в этом конфликте: и внезапно обретённая национальная идея (прямо противопоставленная тому ложному пафосу, который во время болотных волнений был ещё и дискредитирован отсутствием кворума, а собственно, недостаточным количеством сторонников, готовых платить за него кровью), и сверхсовременное воплощение мифа об Эдеме - Крыме (за которым плохо присматривал наш обанкротившийся сосед), и последняя схватка поколений. Последнее требует уточнения. Это не просто схватка консервативных сил с максмалистскими - традиционалисты сошлись в клинче с девиантами нового поколения, обученными по сырым фальшивым постсоветским учебникам. Именно поэтому линия тех, кто помнит Союз, кто понимает, почему мы знаем наизусть, как звучит слово "независимость" на украинском, но не знаем на белорусском, и не обманывается этим, поскольку за декларацией иных свобод просматривается поза высокомерия, именно поэтому линия тех, кто живёт в ладу со своим прошлым и уважает прошлое своих отцов и матерей, для которых в свою очередь человеческая солидарность была практикой повседневной жизни, - эта линия обязательно восторжествует. А оппоненты отправятся на переобучение.

Заёрзали гайдамаки, разбаловавшиеся в Киеве, заблажили московские евроглазые хипстеры, пацифисты школы Гельмана наморщили лбы и заранее записались в предатели. Лауреаты литературных премий, специфически щурясь, запостили призывы засунуть в дула цветочки. Талантливый пасквилянт Белковский грозится авиаударами по ЧФ из Бахрейна. Молчат только магнаты с той стороны: будет война или нет? Большая или маленькая? Молчит Ахметов. Молчит Геншафт, львовский бизнесмен, отстроивший на южном крымском побережье дворцы на месте советских детских садов и санаториев.

Всякий бездельник теперь дока в конспирологии и убеждает нас, крича капслоком, что скажет главное - то, что мы ещё не знаем.

Но что мы знаем: Путин за сутки завоевал сердца всех славяноцентристов, и не только Украины и России. У него нет больше хоть сколько-нибудь дееспособных внутренних врагов. Путин прежде всего завоевал сердца всего, условно говоря, правого российского сектора, который, в отличие от украинского, всегда был пронизан славяноцентризмом. Нет в России двух партий - войны и мира, никому не хочется попасть под колесо истории, а есть виртуальные дискуссии, в которых участники подобно домохозяйкам делятся своими переживаниями и страхами, чувствуя, что решение великих вопросов эпохи может затронуть их личное благополучие. Тем более нет распри между русскими и русскими ни в России, ни на Украине.

Россия, используя выращенный ею авторитет Кадырова, уже успокоила крымско-татарский меджлис. Через месяц состоится референдум по вопросу самоопределения, в самой Украине будет создано правительство национального единства. А для всего этого необходимо военное присутствие РФ. Без порядка не будет мира.

(*так французские женщины прозвали Николя Саркози)

Мистер 15 минут, включая душ,
просыпается,
пьёт кенийский чай,
ройбуш
или молочный улун,
в заоконный смотрит февраль
и приказывает запрягать.
Если хотите знать,
над рю де Прованс та же хмарь.

И он не то чтобы враль,
потаскун
или заблудший муж,
нет, на самом деле
мистер 15 минут, включая душ, -
Фёдор Конюхов женского тела,
Дон Кихот "Мулен Руж"
или Агент 007 парижских отелей,
хотя на вид просто Чичиков мёртвых душ.

Почему-то приятнее всего пишется о неприятном. Вот о том, как ехал по Садовому и слушал поэзию, писать не хочется. Хотя слушал "Слова, слова, слова..." - поэзию Шекспира, кажется, и эта поэзия проронила в душу соответствующие зёрна. Но если и было в поездке что-то примечательное, так это относится к неприятному. Серое небо - расплата за потепление. Мигалки эвакуаторов. Тётки? - спросите вы, ну конечно: их стильные укладки за грязными автомобильными окнами. Но это общее, каждодневное неприятное, здесь конкретизировать нечего.

Вы говорили в своём детстве: "заманало"? Заманало! - об этом легко и привычно писать. Заманал автор И. унылым гуманизмом (как будто он пишет не заметку в фейсбук, а доклад в Центр толерантности - Музей иудаизма). Новенькая уборщица громкой вознёй с мусорными мешками и квохтаньем по телефону. Чуть не мокрая от мыши ладонь, которую надо протягивать для рукопожатия. Внезапная встреча по выходу из сортира с максимально нежелательной по такому случаю особой (обрызганы брюки). И тэ дэ.
Хорошего вечера, господа.