Всякий раз загорелые люди в подземке мне кажутся неуместными. На "Парке культуры", например, дежурная по эскалатору сидит с закрытыми глазами - смуглая и юная (неужели стали нанимать студенток?). И как тут не вспомнить Пелевина! Она спит и делает вид, что мониторит, мы делаем вид, что едем на работу, и спим. И всё это в режиме замедленной съёмки. Когда я слышал в киевской подземке вальс "Голубой Дунай", я думал: вальс - разве это быстро? Меня всегда смущало выражение "в темпе вальса".

Нерасторопность - если не грех, то самый конфликтогенный фактор ХХI века. Плавность движения я могу простить только за бойкость мысли. Неспешность гипнотизирует меня, я пытаюсь стряхнуть этот гипноз и раздражаюсь. Даже эскалаторы мне кажутся слишком медленными (говорят, в Питере они шибче). Или в столовой: хочешь блинов, а кухарка - слово из марксистского лексикона - говорит, что надо подождать, пока тесто взойдёт. Я раздражаюсь уже на себя, когда ялтинская незнакомка просит угостить сигареткой. И огоньком. И прикуривает с лёгким прикосновением. И неприлично длинно - слово их лексикона Достоевского - смотрит в глаза. Она так близка, что я слышу звон из-под колокола её платья. Но как стратегически спасительна или целомудренна боязнь первого шага! как очаровательна старомодность, как многобуквенна и вкусна скушность русского стиля жизни! Ди гемютлихе альте цайт! Набоков уверял, что ещё один Ильич - Обломов - погубил Россию. Неправда, обломовщина, маниловщина - наша мягкая сила, магическая сила. Греки развратили Рим, мы развратили бы весь мир - своей сонной провинциальностью, своей прокрастинацией.

Энергичным детям двадцатого века непостижимо, в какой чертовски - слово из лексикона моего коллеги - большой стране мы живём. Наши предшественники ехали, скажем, в Крым, неделями, а хватило бы у нас нашей показной энергии переместиться туда при тех же условиях? Выдержали бы мы месяц тряски пусть и в рессорной повозке? Следы пребывания Пушкина я обнаруживал в крепости Белгорода-Днестровского (расстояние до Одессы физическое - 46 км, по современной железной дороге - 91 км). Моя бабушка из Тулы ходила в Москву пешком!

После полуночи я останавливаюсь в станице Ленинградская, в мотеле "По пути". В номер без кондиционера можно подняться только через подсобку магазина. На улице такие плюс тридцать, что марево в глазах. На ужин подозрительные беляши. Цена за номер назначается с потолка золотозубой продавщицей. Вода в душе пахнет сероводородом. Путешественники, которых ночь застала в Ленинградской, только миновали переправу, а перед этим где-нибудь в посёлке Береговое они искупались напоследок. В Береговом перламутровый и крупный, чуть продолговатый, как кунжут, песок, который впрессовывается в тело - на пляже нет кабинок для переодевания или они немилосердно замусорены, и теперь этот песок полуострова засоряет сифоны и трубы материкового мотеля, что может однажды стать причиной его банкротства.

Сидел во дворе на скамейке, читал Мопассана. "Бродячая жизнь" - про путешествие на Сицилию и в Северную Африку. Припекало, снега сияли в полях, в лесу тарахтел дятел. И тут передо мной на склон забралась дачница К. на "Шевроле", за поворотом загребла клювом и села днищем в мартовский сугроб. Обождав немного, подошел с досками и лопатами. Вот такой клиренс у меня, жалуется она, а сама лежит на боку, под бедром автомобильная солнцезащитная шторка, через голову кидает, выгребая из-под колеса складной лопаткой, снег. Чуть грубоватая, как многие автолюбительницы, но силуэтная, в облегающем чёрном. Здесь поневоле подумаешь о преимуществах механической коробки передач. Была бы механика, можно было бы враскачку, говорю.

Но лопаты пластиковые, снег не прорубают, бросил их, подкапывал строительным мастерком.

Пробовал даже домкратом. Какие чистые у женщин багажники.

Хотел дёрнуть, но после очередной попытки - шины взвизгнули на доске - выскочила из ямы и вернулась в колею.

"...Люди пересекают материки, чтобы поклониться какой-либо чудотворной статуе, я же совершил паломничество, чтобы поклониться Венере Саракузской. В альбоме одного путешественника я как-то увидел фотографию этой божественной мраморной самки..."

На первом сел с одной, она доехала до второго. На втором зашла другая и вышла на третьем. Сквозняком проехал четвёртый, хотя там банкомат и обычно народу много, а на пятом снова открылись двери, третья спросила: вы наверх? - и отказалась ехать транзитом через шестой. Вот всё, что нужно знать о необратимости жизненных ротаций.
[700x444]

Чёрная кошка перебежала мне дорогу, когда я сдавал назад в тесных дворах. Что-то случится в прошлом
[700x474]

Это неловкое чувство, когда Крым подарили лично тебе, а ликует вся страна... Нет, конечно, празднуют не все, какая-то часть негодует - и это тебе понятно, но вот государственные сатурналии заглушают твою тихую радость. Зачем шум, к чему это массовое обольщение? Крым не наш, он мой.

Проснулся в начале декабря - за ночь всё растаяло, ветер, просушивший зелёные лужайки, бьет в окна. Вышел на крыльцо. Кажется, никогда ещё не видел в такое время и так стремительно летящих из-за леса туч - не облаков, а тёмных массивов туч, сквозь которые скорее угадывается, чем пробивается голубая бездонность неба.

Вчера занимался бамбуком - срезал в роще пять жердин и сделал леерное ограничение тёмной тропинки. Хорошая прогулка в Симеизе третьего дня, сумерки, сентябрьская гора Кошка.
[525x700]

Сегодня день Усекновения главы пророка. За завтраком по телевизору слушал патриарха, который обрушился с критикой на практику взрывной релаксации. Так вот, будем вежливыми и спокойными.
[700x465]

Белой ночью встаёшь, зажигаешь свечу,
чтоб хоть как-то обозначить сумерки.
Чтобы мысленно, например, побродить по Москве -
по Скатертному, по Остоженке,
где напротив Зачатьевского монастыря
вековечный бездомный спит на лавочке.
В липовый цвет ноздрями вмазаться и, словно проснувшись,
у дома с перевёрнутой рюмкой встретить шебутного поэта.
Спросить его:
- Как тебе, хорошо в июне?
Он ответит:
- Ещё бы! Отчаянно хорошо.
Но любить в эти ночи - всё равно что любить
в прозрачных зарослях аспарагуса.
От людей не скроешь свою оголтелость.

В эти ночи свет для поэта награда.
Свет иллюминирует сны, в которых каждое женское имя
рифмуется со словом "либидо".
И пока мир спит, поэт удивляется, почему все делают вид,
что их интересует что-то, кроме разврата.

- Здесь, в горах, наверное, стрелять нельзя - кругом камни, но ничего, мы как-нибудь постреляем, - говорил я сыну, держа в руках пистолет. Он был тяжёлый, из тёмного металла, с округлой рукояткой, выглядел старинным. Его привёз и подарил мне вернувшийся из Америки брат, сказал, что в нём заклинило патрон, зато это реликвия. Хорошая игрушка, подумал я и передал пистолет сыну. Подобные вещи развлекают детей и стариков. По нашей традиции стреляют на свадьбах, чтобы отгонять злых духов, и мы ещё постреляем...

Я пригласил гостей на Кедровый утёс смотреть на перспективу моей горной резиденции. Это был, скорее всего, заброшенный пансионат, мне удалось перевести его в жилой фонд и заключить сделку. Гости приехали на белом микроавтобусе - на площадке не разместить много машин. Были коллеги со старой работы и Милена. Я показывал гостям эти "графские развалины", был немного не в себе от счастья, но при этом мне всё время хотелось побыть одному. Собственно, я приметил это логово, чтобы отдаться одиночеству. Конечно, пять соединённых анфиладой залов должны быть когда-нибудь заселены, но я предполагал, что затяну строительство и пока не перевезу сюда свою семью. Мне нужен этот манёвр, я очень нуждаюсь в одиночестве, и иногда мне кажется, что я могу любить только тех, кто мне его гарантирует. Среди этих людей Милена. Только сегодня мне редко удавалось встретиться с ней взглядами, а она как будто всецело была поглощена друзьями из своей компании.

Гости разбрелись по залам и осматривали парк. Кедры, ещё молодые - их посадили после горного пожара 2004 года, - окружали пруд. В горах лежал снег. Я сказал сыну, что в последнем сне я стоял с ним на берегу у чёрной воды, в которой качалась лодка, а вокруг лодки поблёскивали звёзды. В лодке было одно весло, что стало для меня поводом сесть в неё одному. Я отплыл, оставив сына на берегу, и высадился на острове, на котором увидел серое с голубоватым оттенком, как ласточкино гнездо, здание, оштукатуренное местной глиной. Есть сны, в которых посещает дежавю, и это был как раз сон во сне.
Сын, как обычно, усмехнулся на мои слова, я же в очередной раз счёл свою глубокомысленность глупой.

Затем я отыскал среди гостей друга детства Залесского, мы спустились вдвоём по каменистой тропе, я показал ему окрестности. Среди снега на склонах гор чернели следы старого пожарища, было туманно и гулко, а воздух чувствовался остро. Виды здесь более впечатляющие, чем из окна гостиницы "Ялта-Интурист", сказал я и снова почувствовал глупость произнесённого. Впрочем, в глазах друга я прочитал, что он разделяет мой восторг и дышит этим пространством так же, как я.

Мы вернулись в парк, и там я увидел Милену. Моя растроганность достигла предела. С Миленой я хотел высоких отношений, но они выходили какими-то отложенными, гостевыми. Это ущемляло её, но она никогда не упрекала меня в этом. Сейчас же я уловил её отстранённость, которая насторожила меня. Не потерял ли я её, пока занимался сделкой? Куда ты поедешь? На экспозицию, сказала она голосом электронной куклы, внизу меня ждут друзья. Действительно, там стояли кажущиеся карликами сотрудники нашей старой фирмы. Я собрал в себе силы представить всё так, что это наша минутная размолвка, что всё происходящее только наваждение и Милена просто устала или у неё разболелась голова от горного воздуха. Ты поедешь с этими микробами?! Она, ничего не отвечая, стала спускаться по лестнице из сварного металла - такие ведут в захолустных городках от приморского бульвара к пляжу. Я просто ждал, когда гости разъедутся, чтобы мы покатались с тобой на машине по серпантину, останься! Но нет, она уходила навсегда, и это безошибочно чувствует человек, который слишком долго и безотчётно поддавался женскому гипнозу. Я попытался остановить её и устремился за ней, чуть не срываясь с почти вертикальной лестницы, которая задрожала от наших ног. Впрочем... Впрочем - подумал я вдруг, остановившись и сосредоточившись уже на другой мысли, - не лучше ли отпустить её, чтобы устранить эту вечную отложенность? Я медленно стал подниматься назад, прямо над моей головой тоскливо вырастал мой замок. Каждый шаг давался мне с трудом, сердце моё разрывалось. Я обернулся лишь раз - и увидел, что от крепостной стены внизу, построенной в древности то ли сарматами, то ли готами, отделилась фигура неизвестного, который, очевидно, ждал её и к которому она спешила. Но в тот же момент мне стало ясно, что её немота, отстранённость - свидетельство её страха, что я убью всякого, к которому она соскочит от меня. И сразу пришло облегчение, теперь я сам чётко осознавал, что поднимаюсь наверх за пистолетом.

Чоловік і жінка сидят на крыше своего дома и смотрят в даль.
Чуб на голове чоловіка - скорее рудимент пейса, чем султана викинга.
Полная луна в апреле и пятичасовые птицы подняли их над землёй, как геликоптер, рассвет начинается.
Ещё не зелёные, но и не соломенные поля, грустные, бахчисарайские, заволокло туманом. Кое-где снуют люди, рассыпая лопатами золу на диких огородах - чёрная пыль стелется в воздухе. Чоловік, выходя из оцепенения, которое в столь ранний час граничит с сонным забытьём, задаётся вопросом "Сегодня суббота?" - и тут же спохватывается: "Сегодня суббота, завтра пожгу ветви яблонь в железной бочке".

Потом снова впадает в забытьё и просыпается - уже в городе, снова в пять часов. Подходит к окну, заставленному хилой рассадой. На улице плюс пять, слышны пробные пассажи скворцов, серый городской воздух светлеет. Перерытый службами, перекладывающими коммуникации, двор пуст и неуютен, спилена вишня, палисадник гол, на газоне, куда только прошлым летом завозили чернозём, - канавы от колёс самосвалов, в которых стоит вода. В минувшее воскресенье горела белая хрущовка на четвёртом этаже - выселенная, с выставленными окнами, готовая к слому. А если, наплевав на распоряжения правительства, выйти на лестничную площадку покурить, из подъездного окна видно, как на просторном сиденье "Газели", подогнанной к дому-призраку, двое занимаются любовью.

Мы опрометью бросились через весь город, выбираясь из сумеречного двора Москвы, заваленного снегом. Застряла моя машина. Или нет, не застряла - просто не завелась, наверное, снова окислились клеммы, я убрал её с проезжей части, толкнув перед собой и прокатив до ближайшего кармана. Невероятную силу почувствовал я, когда мои руки легко обхватили её корпус сзади, а ноги упёрлись в дорогу и когда она легко поддалась толчку. С той же скоростью, с какой догорал апрельский вечер, закипело во мне желание - и с той же неотвратимостью выплеска, с которой истекали сутки.

Мы подошли к её дому. Справа от входной двери на кирпичной стене дома играло световое пятно от, впрочем, довольно грязной весенней лужи. Это местная достопримечательность, сказала она, остановившись у подъезда. Лужа здесь всегда, даже в середине лета, а вечером - правда, в очень короткий промежуток времени - на стене блики.

Я никогда прежде не провожал её и с любопытством рассматривал жёлтый дом, похожий на древние дома Йемена или на угловой дом моего детства. Легко представить, как лучи разливающегося, сверкающего рябью пятна проникают сквозь стёкла окон и веки спящих детей, рассеиваются в тёмных гостиных и играют на поверхностях лакированных шкафов. Мы зашли в подъезд, с лестницы торопливо спускался пенсионер, он весело сообщил нам: "Иду смотреть пятно!"

Открылись двери лифта, и мы вошли в кабину, наполненную пассажирами. Держа её за руку, я с удивлением отметил, что на нескольких молодых женщинах не было нижней одежды, то есть ниже пояса они были совершенно обнажены, кроме того, в чертах их лиц со всей очевидностью проступало слабоумие. Лифт двинулся, кабину затрясло словно от воздушных перепадов давления, пол качнуло под ногами, и меня стало кидать в сторону этих дурочек, а прикасаться к ним было хоть отчасти и приятно, но совестно. Потому что свою едва сдерживаемую энергию вожделения я мог бы сполна погасить только с ней - я был в этом уверен. "Да её ли это дом?" - спохватился я.

- Здесь есть тёмный чулан, - сказала она, когда мы вышли из лифта.

Дыхание её было коротким и быстрым, взгляд вдруг потерял всякое выражение. Я понял, что в этом чулане нас настигнет обескураживающая спонтанность.

https://files.acrobat.com/a...678848f27d

Это цитата сообщения kuvaldinur Оригинальное сообщение

ТРЕПЕТ

Высшее мастерство писателя заключается в том, чтобы не реагировать на происходящее вокруг. Как же так? - спросят социальные писатели. А вот так! Нужно идти своей творческой дорогой, не поддаваясь искушениям временной суеты, сверяя своё творчество не с выпускниками литинститута, а с бессмертными классиками. Тело тебе дано только для того, чтобы вкусить плодов великого творчества предшественников, овладеть искусством Слова, выковать характер и волю, написать свои тексты с полной отдачей высокого мастерства, сделав душу бессмертной. Задача очень трудная, практически невыполнимая, ибо человек устроен как мембрана, трепещущая при каждом дуновении ветерка извне. Но в этом и заключена вся сложность творчества - трепетать, но делать своё.

 

Юрий КУВАЛДИН

На равнине, на скалистой круче показался замок, представляющий собой нагромождение построек, башен, акведуков, храмов, огромный, как целый город. В этом замке есть всё, - толкнул плечом я своего попутчика, который всю дорогу молча смотрел в окно, - есть пастбища, где пасутся тучные стада, есть сады, плодоносящие два раза в год, есть инфраструктура, которой позавидовал бы современный мегаполис, спрятанная в полости скалы и позволяющая жить в замке автономно, есть даже свой аэродром. "Вертолётная площадка", - поправил меня попутчик, я обернулся к нему и вижу, что это Путин.

Сегодня выдался жаркий ноябрьский день. Я привёл в порядок кабинет на втором этаже и появился в нём с непреклонным желанием писать. По стеклу стучит муха, вдалеке жужжит циркулярная пила, за окном я вижу дым из трубы в домике на краю леса, множество крыш свинцового, как небо, цвета, совсем под окном – изумрудный мох на крыше соседского сарая.
Эту комнату я обустроил наскоро: вставил в окно вторую раму, освободил от широкоформатных листов фанеры, множества так и не ношенных здесь вещей, среди которых штурманская шинель свояка, собственное старое чёрное пальто и проч. На стене повесил несколько небольших картин с зимними пейзажами, нарисованными неизвестным мне ребёнком – возможно, внуком бывшего хозяина дачи.
Ну и бросил на пол ковровую дорожку, прибрался на кровати, внёс из грота стол, дождался, когда примёрзшая к столешнице скатерть оттает, сложил его, приставил к нему найденный когда-то на помойке стул… Необходимо только заставить полки нужными книгами, повесить часы, да и, пожалуй, мне больше ничего здесь не нужно...

Мрачное удовлетворение испытал я, когда из-за жизненных обстоятельств, которые в казённых учреждениях называют сложными, потерял рассудок. Я не только в одночасье сделался сумасшедшим, но и задумал скрыть это, тем более что сознание моё было утрачено не полностью и сохранило оперативность и частично лукавость. Известно ли вам, что сумасшедшие немного лукавы?
Я вас уверяю, это имеет место, когда речь идёт о шизоидных расстройствах, раздвоении личности. А мой случай был даже проще. Я не знаю, как его назвать научно. Мою память словно заморозили, при этом некоторые её фрагменты застыли до прозрачности. Всё видится мне видным и предсказуемым. При этом сознание генерирует какие-то случайные образы, в особенности когда пристально вглядываешься в зеркало. Зеркала имеют свойство на поверхность нашей плоской экзистенции вытаскивать гротескные образы. Нередко они совпадают с ночными кошмарами. Однако не будем отвлекаться. Мерцательная амнезия - так, надеясь, что всё-таки возьму над собой контроль, я назвал свою новую болезнь. Я не знаю собственного следующего шага, но испытываю мистические озарения во время бритья. Я знал, что со мной это когда-нибудь произойдёт, и всю жизнь был по капле принимал яд безрассудства. Лучше всех в сумасшествии разбирался Ибсен – в одной из его драм говорится про мозг, ощущаемый как портьера вишнёвого цвета. Меткое сравнение!
Это случилось, когда я подъехал к магазину АТАК на своей шестилетней “Тойоте”. Я чувствовал обычное постновогоднее утомление и пресыщенность, детонаторами моего раздражения были любые приметы минувшего праздника. Например, поздравительные месседжи в телефоне. Или этот рекламный слоган: “АТАКа на цены”. Вдруг я понял, что сижу в машине, не заглушив мотор, уже долгое время и не отдаю себе отчёт в том, с какой целью сюда приехал…

Наступает время важных признаний. Время обозначить тренды, окинув взглядом этот год.

Уже не спишь до обеда - нейдёт сон. Уже ревизия снов глубже. И на ещё одну красотку нет времени. Так смотришь на неё и думаешь: несчастная! - увы, нет времени. Нет ресурсов держать запасной аэродром.

Чем больше теряю блеск молодости, тем больше впадаю в харизматизм.
Если это тщательно выпестованный и раскрученный до экстравертизма эгоизм, в котором меня всю жизнь, как им свойственно, упрекают женщины, то в эгоизме они не распознают суверенности. Но конечно - да, это продолжение юношеского представления, что мир вертится вокруг тебя. И ты уже говоришь ему увы. Он вертится всё быстрее, значит, жизнь пошла с горки.

А там, в долине, в синем вечернем снегу чёрные постройки с кое-где курящимся белым дымом. И Млечный Путь проступает на бледном небе.

Блеск уже утрачен, но воздействие на мир ощутимее, и ничего делать для этого как будто не надо. Можно палки зажать под мышками и плавно спускаться в долину.

Живёшь не просто счастливо, а счастливее, чем все. Ловишь себя на желании написать на стене: прекрасна жизнь! Евреи говорят, что жить стоит хотя бы из простого любопытства. Но твой жизненный восторг вступает в резонанс с неведением, питается заблуждением. Не то чтобы идёшь еврейской мудрости наперекор, нет, просто твоя природа строптива, но дух твой перед тайной жизни преклонён.

Вот одна из причин того, что иногда действуешь против самого себя - например засовываешь банковскую карту в терминале в щель для приёма денег или совершаешь перестроение через две полосы вслепую.

Психология бедного человека всегда с тобой. И это само по себе огромное счастье - такая психология. Она снимает угрозу гордыни и вознаграждает за невзгоды дозированной мирной комфортной меланхолией, которую прихотливые люди называют мещанством.

Я не мещанин, а хозяин, прежде всего хозяин самому себе. У меня немаленькое хозяйство, уход за ним отнимает много времени. Оно не только замещает мне общение с людьми, в котором я всё меньше нуждаюсь, но и защищает меня от нерентабельных коммуникаций. Аккуратная дровница мне кажется конструктивнее приятной беседы.

Лояльность к государству, пришедшая на смену враждебности, - вот один из труднообъяснимых личных феноменов этого года. Лояльность внезапная, как влюблённость, стойкая, как любовь. Мне не понадобилось стать придворным оппозиционером, как известные лауреаты. И нет нужды пропагандировать ценности государства, мы с ним одной судьбы - я и есть государство, мне внутренне присуща тождественность ему и я даже немножко ватник и гопник, если угодно, - мы прошли времена угара, сейчас на нашем пути пункты вежливости, трезвости, суверенности и русской весны - крымские станции и полустанки. Мой тренд этого года, таким образом, - мягкая сила и осторожный авантюризм.

Приснилось три сна: один марокканский, другой цеховой, третий не помню. Сны у меня случаются как неукротимый напор ненаписанного, поэтому стараюсь хотя бы их записать. Цеховые снятся почти каждую ночь, это разговоры с самим собой, почему я ничего не пишу и о чём же мне и как начинать писать. Часто действия этих снов, как в последнем из незаписанных, проходят нефигурально в цеху – в том типографском цеху, в котором я работал в период своего творческого старта. Это была сменная 12-часовая занятость, в сущности, разнорабочего, освобождавшая мне голову. Сегодняшние ночные цеховые размышления пропали втуне – я их не запомнил, как и последний, третий сон. Но зато Марокко! Что вам сказать, многоуважаемые, сегодня там было довольно прохладно, я имею в виду по погоде. Только что закончился бой – а локальные конфликты один за другим сотрясают это королевство, – но, что удивительно, боевики, на чьей стороне я случайно оказался, восприняли свою победу как завершение рабочего дня: буднично и спокойно вышли из укрытий с опущенными “калашниковыми” и стали разбредаться по деревням. Я подошёл к одному из них - в гражданской одежде, похожему на малайзийца, вытер пот с его красивого лица и сказал ему разочарованно: какая же это война, если она не ознаменовалась стрельбой в воздух?..