Стараясь избежать встречи с соседями – как мономан из книги, которую я читал в дачном домике деда при свече, в комнате настолько тесной и низкой, что комара на потолке можно прихлопнуть не вставая с кровати, – я спускался во двор, брал в сарае, где за перегородкой шевелился невидимый боров, велосипед с рамой защитного цвета и выезжал из посёлка с бабушкиным тормозком в противогазной сумке в сторону Люторец. Дорога была разбита как после настоящей бомбёжки. Справа подстанция, пионерский лагерь и чуть дальше – какой-то старинный забытый тракт, слева узкоколейка, заросшая молодыми берёзками. Впереди – ущербная равнина со скрытыми полостями и остывающими вулканами, над которыми в летнее пекло подымается дымок горящего шлака.

Думаешь, что ты – это начало. Что можно не считаться с тем, что в тебе заложено. Что можно, напротив, наполнить свою жизнь ровно тем содержанием, которым захочешь. Что твоё – это только твоё. В юности, понятно, не хочется ничем делиться, но именно в эти годы у тебя мало своего персонального. Есть наша общая физическая зажатость («русский, в плечах узкий»), усиленная городской жизнью, и чуть менее, чем твой отец (и уж значительно менее, чем дед), ты склоняешь влево голову при ходьбе (эта манера, правда, под стать творческим, асимметричным людям).

Один автор, я уже упоминал его, писал: нет нужды выходить из дома. За ним повторил другой: не выходи из квартиры, – хотя был гражданином мира, много путешествовал, в том числе по древним мирам, и умер, кажется, в Венеции. Первый же, по-настоящему страшащийся жизни, в реале замыкался в домах, где комара можно прихлопнуть не вставая с кровати. Одно из жилищ страшащегося было, по сути, встроено в городскую стену. И то принадлежало не ему, а сестре, которая сняла комнату для встреч с любовником. К чему я это? Не принимайте пыль за аэрографию, а каминг-аут за исповедь, говорила моя знакомая из Дюссельдорфа.

Я знаю, что у тебя много друзей, и одобряю это. Вероятно, ты можешь рассчитываешь на связи, чтобы реализовать себя. Но я хочу сейчас произнести банальность: одиночество даёт вполне честный ответ, что ты на самом деле есть.
Одиночество для меня наслаждение, которое не питается враждебностью – я не избегаю общества. Мне хорошо и в толпе, например на рынке, где сквозь эстетическое оцепенение, отстранённость, наблюдаешь и прислушиваешься. Детали всех фигур на рыночной площади в сонный жаркий, в резкой светотени полдень исполнены крупными мазками: вот эта женщина в синем греческом сарафане и с красными бусами, с классическим конденсатом над верхней губой, или сильно дезодорированный турист в сетчатой майке цвета плашки фейсбука, который поднялся купить для вечера баранину у армянина, или брюнетка в белых брюках, которая очевидно перед работой зашла купить присмотренный вчера и обдуманный ночью крем с ланолином или спермацетом, – они отстранены или я отстранён?..

Ты всё время переспрашиваешь – да, у меня тихий, даже глухой голос, мне легче изъясняться знаками, вдобавок я грассировал до совершеннолетия, и это тоже отчасти закрывало для меня каналы изустности. Я замечал, что и ты, чтобы узнать дорогу, – особенно при давлении с моей стороны – только в последнюю очередь спросишь её у прохожего. Впрочем, твою робость я заметил лишь раз, и больше в подобных ситуациях на тебя не рассчитывал. Мне доподлинно известно, что с ходу что-то прокричать прохожему из окна автомобиля, а именно где поворот на какую-нибудь Шелепихинскую, одновременно не испугав его, задача непростая. Здесь нужна и риторическая находчивость, и твёрдость артикуляции.
Помнишь, мы чуть не опоздали на вокзал и крутились в Сокольниках? Я внутренне ахал: вот чёртовы кулички, словно из другого не то что времени – измерения дома! Ты медлил опустить стекло, сидел, уткнувшись в навигатор, и поднимал голову, когда прохожий оставался позади.

Может, я что-то и придумываю. Но повторяю, только на первых порах я пытался вывести тебя из зоны комфорта. По такой модели воспитывала меня мать. Однажды она по-своему расценила донос учителя физкультуры, который назвал меня комедиантом. Она решила, что я слишком изнежен, и отправила меня сначала на стадион, на турники, в секцию бокса, а потом и на завод «Фрезер». Кем я работал на заводе? Штамповщиком. Но не думаю, что грубая среда перевоплощает нежность в маскулинность. Не всё так просто. Всему своё время. Богородское, пора остановиться, перекусить что-нибудь. Не забудь напомнить мне про разветвитель.

К карьеру с голубой водой я приходил каждое утро. Выбрал место в естественном амфитеатре с маленькой бухтой под кустом жимолости, откуда открывался вид на чёрный силуэт Фудзи. Вокруг на десятки, а может, тысячи гектаров, не считая рыбаков, ни одного человека, только поля, охотугодья, молодые боры и множество таких же карьерных озёр, называемых также разрезами. Я учился плавать в одиночку.

Проезжаем Тульскую область, и я тихо, пока ты спишь, расскажу тебе об этой местности. О ней говорят в категории гектаров, Карл. Здесь начинается Дон, и призвуки весёлого кубанства уже сбивают ровный тон среднерусского заунывья. На полях возникает кукуруза, а поля чем южнее, тем заметнее переходят в полустепь. Если съехать с магистрали в сторону Узловой и Донского, увидишь больше рабочих посёлков, чем деревень. Карьеры с голубой водой, чёрные терриконы, к которым ведут ветки узкоколеек на земляничных насыпях, камни, искрящиеся медным колчеданом, – наброском этого пейзажа было добычное дело, готовым произведением – тотальная выработанность.

Это декорации для мастеровых из книг Бажова и Платонова с их изломанной речью и злой жизнью. Подъезды в невысоких домах выкрашены в цвет стреляной гильзы, во дворах среди развешанного белья гуляют меченные синькой куры, а в палисадниках разбиты огороды. Отсюда родом, из шахтёрского посёлка Руднев, мой отец. Несколько раз я гостил здесь у деда школьником. Не уверен, что не схватил рентгены: когда-то над этим краем расстреляли чернобыльскую тучу, которая шла на Москву. Местные до сих пор получают денежные компенсации. Центр загрязнённой зоны – в Плавске, он не на нашем, на украинском маршруте, но я хорошо помню, как впервые въезжал в этот городок: слева – многолюдный рынок с сутолокой автомобилей, справа – на пригорке церковь. Регулировщик с широким, добрым, красноватым лицом стоит на зебре. Это была моя первая остановка в первой автомобильной поездке в Крым. Столица зоны проживания с правом на отселение.

В весенние каникулы я подбирался близко к дятлам, смотрел на головокружительные кроны сосен – у деда, копировальщика, висела над диваном огромная «Корабельная роща» и я влюблённо зацепился за этот образ, – лёжа под жарким солнцем на ослепительном насте в мартовском лесу. Сейчас понимаю, что сосна как родственник кедра – дерево из библейских времён. Я и сам пытался копировать, и начал именно с этой картины. В нашей полосе нет других деревьев, преисполненных такой телесностью. Если прислонить ухо к стволу в той его гладкой части, которая в кроне, можно услышать даже в безветренную погоду мощный лязг ветвей и гул волокон.

Я просил установить регистратор так, чтобы он не отваливался. Эта присоска совсем ненадёжна. Говорил же, в бардачке двусторонний скотч, придумай что-нибудь. Ты обещал это сделать на остановке. Он может спасти чью-то жизнь. И нам нужно будет купить разветвитель для прикуривателя, гнёзд мало.

Ты всё время молчишь, и мне трудно разговаривать так, чтобы мой монолог не был похож на невротическое бормотание. Тебе, кажется, безразлично всё, кроме твоего плеера, чоко-пая и «Липтона». Поздно повторять, но я напомню тебе, что с этими продуктами ты не изменишь конституцию. Я однажды студентом уехал на дачу со штангой и на одной овсяной каше накачал массу так, что осенью мне пришлось отбиваться от однокурсниц. Да, я немного потерял форму, но у меня кабинетная работа, и хорошо уже, что ты послушался насчёт этой колы и перешёл на холодный чай.

Ок, давай продолжим. О людях, которые молчат. Они опасны? Взрывоопасны? Глубоки? Или просто ленивы и флегматичны? Молчал мой дед, за ним отец, молчали, думаю, они между собой, как мы молчим друг с другом. Молчание может быть разного качества, но если ты всю жизнь придерживаешь слово – драгоценно ли оно для тебя или ничего не значит, – оправдание этому тебе подыщут другие. В лучшем случае тебя охарактеризуют как тихого типа. Но в определённых кругах назовут мутным фраером. Может, и суровое, но очень точное определение. Нужна хотя бы внешняя прозрачность, за ней доверие, а за доверием дело. Ведь в результате по делам оценивают человека. Есть темы, которые я согласен не поднимать. Прежде всего, конечно, женщин готов не касаться, если ты так остро реагируешь на мои вопросы о твоих подружках. Хотя я не вижу ничего в этом такого. У меня…

А летом ездил на велосипеде на карьеры. Я выбрал одно из них, у подножья самого высокого террикона, похожего на Фудзи. Это возле третьей шахты.

– Бог впереди нас, – эти слова заменяют мне длинную молитву водителя с того дня, когда, вслепую рванув с обочины, я подрезал попутного жигулёнка из 31-го региона и отправил его под списание. Помнишь, просил тебя приехать со страховкой на место аварии? Полиция, пожарные, карета скорой, лужа дизеля на дороге из подбитого грузовика. Красивая гирлянда пробки. Я стоял с тростью – только сняли гипс после другой катастрофы, падения ствола яблони на даче, – смотря с каким-то деревянным спокойствием на тонкий идиллический дымок перед фарой…. Я чувствовал очень остро расслоение реальности, а также что кто-то показательно спас меня и моих возможных жертв (тем самым избавив меня и от суда). Правда, пострадавшие сразу приступили к вымогательству, потом продолжали их представители, но дело вскоре удивительным образом схлопнулось.

Позади космические градирни Капотни, марсианская пойма Москвы-реки. А помнишь те параболические антенны на ВДНХ, которые я назвал тарелками великанов – ведь ты в них долго верил!

Но Себастьян уже полностью отключился. Машина выкатывает на магистраль, едем по приборам, штурман не нужен. Наша цель – мотель на бензоколонке «Роснефти», 1119-й километр слева по курсу. Неуверенно трогаю на его свесившейся голове закреплённый гелем начёс в стиле Пресли. Одно время он стригся коротко, под меня, не зная вполне, насколько я сам был когда-то хайратый. Сын открывает глаза, ловит другую волну на своём гаджете и снова засыпает, оставляя меня с моими мыслями. Постараюсь не курить в салоне.

Я медленно запрягаю, но куда спешить – полуостров не снимется с якоря, а на дешёвый ночной тариф платных участков можно не рассчитывать. Всю неделю загружал чемоданы и сумки в машину. В салоне мушмула, хочу посадить её на косогоре рядом с персиком. Обратно поедут бамбук и галька с морского прибоя – она речная, завезённая, смеются униформисты на досмотре паромной переправы.

Не буду скрывать, я воодушевлён. Мне есть о чём поговорить с Себастьяном. Я уточню и тут же забуду, какой у него вуз (впрочем, он их меняет). Спрошу, как дела на работе (он помощник бармена в заведении «Дорогая, я перезвоню», его настольная книга – Drinks Адама Макдауэлла). Также узнаю, что он думает о донбасском кризисе (трасса М4, по которой мы едем, в десятках километров от Донецка). Сам многое расскажу. Посекретничаем! У меня есть опасение, что он не замечает моего устойчивого развития. Так получилось, что я не стал примером для него, безусловная сыновняя любовь не гарантирует соответствующей безусловной гордости. Но у нас два дня дороги, и у меня будет время расставить какие-то акценты. Я начинал с кладовщика супермаркета возле Крымского моста, а теперь окна моего офиса выходят на Горбатый мост. Озорство заменяет мне оптимизм, я удачлив, и у меня нет историй для хештега #меняневзяли. Правда, я вкушаю только поздние плоды жизни, заскакиваю на палубы отплывающих кораблей и держу пост только на последней, строгой неделе.

Например, я слишком поздно, после 30, сел за руль. Моей третьей машины, наверное, хватит, чтобы докатать её до своих крантов: я бережлив. Десятилетняя Тойота, с вмятиной на капоте после шторма 2016-го, у меня вторая. Низковат свес бампера, разбег уже не слишком мощный, сгорал стартёр и отлетал на ходу рычаг привода. Но салон стилизован под ретро, даже с панелью под дерево на торпеде, и есть кассетоприёмник. Целый мешок аудио вожу с собой – оказывается, они долговечнее лазерных дисков, не сыпятся. Что я слушаю? О, мы ещё поговорим об этом. Пока скажу, что кастратов на радио «Классик». Их высокие голоса – это вибрации небес, пронзённых самолётом. Как в далёком детстве...

Культ детства давно погребён под руинами кризиса среднего возраста, снимающего все иллюзии. Сожаление, что не хотел спать в детском саду, актуально, когда дневной сон кажется роскошью, но наступает время, когда потребность во сне элементарно снижается.

И вот я бужу Себастьяна, формально навязываю ему завтрак (утром он ничего не ест), потом предлагаю присесть на дорожку (я уже сижу – так говорит полулежащий, погружённый в чат Себастьян), наконец, мы выходим из подъезда (сталинского четырёхэтажного дома класса Б, для пролетариата). Раннее майское утро, воздух свежий, доавтомобильный, обнаруживается, что Себастьян берёт с собой электрогитару, я пытаюсь засунуть её в багажник, но Себастьян говорит – в салон, поверх сумок. Конечно, отвечаю я. Хотя вид у него сонный, соображает он быстрее меня. Ещё несколько раз возвращаюсь, инспектирую розетки и испытываю взглядом ручки газовой плиты. Мой отец как-то весь свой отпуск в Москве вспоминал, выключил ли он утюг в Улан-Баторе. Ещё раз проверяю, закрыты ли окна.

В «Письме отцу» Кафки матери отведена незначительная роль. Прекрасно понимая, что личность Себастьяна сложилось под влиянием матери, отчасти веря в эдипов конфликтоген, я хотя бы попробую провести свой опыт так, чтобы в нём на время не присутствовал фактор матери. Такой же опыт, с тем же условием, мне предстоит провести со своим отцом.

Это неповторимое мгновение, когда выезжаешь с московского двора, чтобы припарковаться в конце пути под кипарисом на Зелёном мысе. С сыном, которого совсем не знаешь. Обеспеченный навигатором Себастьян, мой штурман, садится в машину и плотно пригоняет к ушам наушники.

Вместо мелитопольских предместий по дороге в Крым – кубанские станицы. Вспоминайте обо мне, меловые холмы Белгорода, рапсовые поля. Не скучай, девушка из Запорожья (тем более ты уже в Дюссельдорфе). В одной строке с инспекторами прощайте черти из чистилища таможни. Привет, подсолнечные нивы и напичканные камерами воронежские дороги, мотели на сечинских заправках, первый запах моря под Ростовом в районе Цукеровой Балки, Славянск-на-Кубани, Тимашёвск и, наконец, посёлок Ильича.

Но прежде всего прощай зима и с нею юность. Что за перверсия, тут воскликнут. Что за извращённая аллюзия? Да, мне юность вспоминается как сплошная зимняя мгла – кабаки, ямщики и спячка. И сейчас, глядя на своего сына, подтверждаю: юность – это зимний сон, бестолковая снежная карусель, чёрный провал.

Себастьян, назовём его так, валится на кровать после институтских пар. Я не особенно слежу за ним – это не правило моё, а выработанная привычка прикладывать все запасы равнодушия к тому, чтобы не влиять на его жизнь. Несмотря на то что мы живём под одной крышей, я с трудом могу сказать, на каком курсе он учится. Больше того, я не вполне сразу отвечу, сколько ему лет. Эту особенность памяти я в свою очередь унаследовал от отца и горжусь ею. Папа всегда говорит, что чужих лет не считает. Если бы я записывал за ним, то собрал бы много подобных афоризмов. Но он молчит. Его высказывания для меня особенно ценны после моей зимы.

И этот сон может затянуться надолго. Сон, вопреки всему, что говорит о нём просвещённое человечество, не бегство, а постыдное приятие объективной реальности, то есть нашей дневной жизни. Сон потому враг развития, что он высшее проявление чувства безопасности. Так я жил, не зная о майских маках на обочинах крымских дорог. О каньонах в Генеральском. Об альпийском ландшафте в окрестностях Бельбека. О черепах в храмах инкерманских скал. Сон после пар сладок и ярок, разве мне это не знакомо? Для утончения нервов я прихватывал бутылку пива в ларьке на Третьей Владимирской, садился в 64-й троллейбус и ехал домой. У меня был рецепт: если днём отключиться, да ещё если солнце заиграет на веках, приснится готовая психодрама. Которую нужно только записать.

Я сажал восточные маки на родительской даче. Отец и не сердился, и не одобрял. Вряд ли это было мудростью невмешательства. Просто понимание, что твой ребёнок не твоё повторение, приходит раньше, чем ребёнок почувствует, что он твой клон. Лучше посадил бы что-нибудь такое, что можно сожрать, советовал отец. Но я предчувствовал в маках, как и вообще в цветах, предвестие киммерийских долин.

Наломав сирени в саду особняка Рябушинских, я вносил её в комнату. Опять для того, чтобы утончить нервы, – известно, что сирень ядовита. Сон моего разума рождал прекрасных литературных чудовищ. Нужного уровня воображения можно добиться только путём систематической дезорганизации всех своих органов чувств, говорил в интервью Роджер Уотерс, под чьи композиции я засыпал.

Я не знал не только о крымских маках. Не знал о цветущих дроках, пещерах с тронными залами, тропах через пожарища, Ливане и Гималаях в парковых лесах. Но Себастьян, находясь в том возрасте, в котором я всего этого не знал, – с этим хорошо знаком и собирает свой рюкзак. Призма калейдоскопа перевернулась, и он поедет со мной.

Во-первых, как и я – а впрочем, как и Адриано Челентано, – Себастьян не летает самолётами. Передалась ли ему моя аэрофобия? Мне трудно не винить в этом себя, но я втайне солидаризуюсь с ним и прекрасно знаю, что мнительность не имеет ничего общего с трусостью. Прежде я много летал и прыгал с парашютом, но утончённые нервы ли, повышенная тревожность, инцидент во время прыжка, или, собственно, рождение Себастьяна заставили меня отказаться от полётов. Я проверяю своё хладнокровие на дорогах.

Во-вторых, существовал мой хитрый план. Мне нужно было разобраться в своих взаимоотношениях и с сыном, и с отцом. Отца я собирался взять с собой следующим летом. Наша жизнь ничего не оставляет для очных встреч. Сын, как это бывает, уклоняется от разговоров со мной. Помню, как сильно меня поразил его почерк – я впервые увидел его в записке на холодильнике: папа, вынь кеды из стиральной машины. Кажется, в нём я нашёл слабо выраженные следы собственной графики. А мой отец… был весь в своего отца, который за всю свою жизнь произнёс два слова, да и те на смертном одре: «Кранты мне».

Дело в том, что моя совесть требовала полной ясности, определённых ответов, что я для них и что они для меня. Мне нужны были эти ответы, я исчерпал запас своего равнодушия к отцу и сыну.
Пусть это волнует только меня, думал я, и они об этом не знают. Пусть не знают, что я прибегну и к манипулированию, чтобы объяснить себе отсутствие в своей жизни авторитета. Ибо не было у меня никогда никаких авторитетов – и упомянутый мною Уотерс, и не упомянутый проповедник страха Кафка, исследованием которого я несколько лет занимался, конечно, были фигурами всего лишь временно созвучными, которым подражаешь, которыми даже не заражаешься, а Читать далее...

Теперь интересно, чем занимаются татары, державшие шалманы на перешейке.
Это тот случай, когда геополитика свернула привычные маршруты и изменила уклады. Впрочем, почему «геополитика» – история. Игра цветных осколков в призме калейдоскопа, в ней никакого стратегического смысла. В этом раскладе каждый может оказаться банкротом или случайным бенефициаром.

Я ведь не знал, когда въезжал на полуостров в 12-м, что в последний раз воспользуюсь Чонгаром. И что в этот день впервые поддамся кичу – просигналю, приветствуя полуостров, остановлюсь у железобетонной стелы и выйду в полынную степь, разминая подошвы своих новых городских мокасин.

А когда выходишь в степь – пусть это даже её край, шумная обочина дороги на берегу соляного озера Сиваш, – хочется раскинуть руки, выгнуть усталую, мокрую водительскую спину, запрокинуть голову и так замереть, расставив ноги. Выпростается из штанов рубашка, ветер обдувает спину ласково. Какой восторг!

Полынь ли растёт в этом краю, не знаю. Но горьковатый настой вместе с летучей солью щекочет ноздри. Как хорошо рассматривать безымянные травы, цвет грунта сравнивать с виденным в других краях – вспоминать почти красную критскую почву и серый подмосковный суглинок. Понимать, что земля – один из субстратов красок. Особенно пристально я разглядываю мусор – конечно, если он не связан с гигиенической сферой, и насекомых. Мне отрадна безымянность, которая напоминает, что вселенная не словарь, что в ней, возможно, есть много неназванного, нравятся затерянные места, дома, ведущие в неизвестность дороги, незнакомые люди и поднебесные муравьи. Даже если местность мне чужда, её обаяние подавляет мою недоверчивость. Нулевая толерантность уступает озорному конформизму.

Мне нравился этот перешеек. Жест природы, сухопутный, естественный мост между материком и полуостровом. Чтобы очутиться под кронами реликтов перевала, чтобы ворваться в ночь туманных горных лесов, нужно было проехать дорогой полуденной, пыльной, узкой, зажатой морем и гренадёрами тополей. Едешь, предвкушая прохладную воду Северо-Крымского канала, остановку в Джанкое на рынке, – солнце слепит, а тополя от зеркала заднего обзора отскакивают рикошетом.
Совсем другое дело – появляться в Крыму через юго-восточную дверь, Керчь. Но это проникновение словно застаёт Крым врасплох. После парома дорога ухабистая, петлистая, нервная, город раскалённый и выхолощенный зноем, и в нём светофоры. Нет, через Керчь полезнее ехать обратно. Так Пушкин, заслышав колокольчик, выходил на заднее крыльцо, садился на приготовленную лошадь и сбегал от гостей. Но это уже другая история.

Занавес отсекает голову
заигравшемуся актёру.
Чёрная, как у калининградского Канта
или Иоанна Крестителя,
валится голова зимы на эшафот марта
и катится на газон, усеянный
эксгумированным серпантином.
Я родился в эпоху фрамуг и оконной замазки,
мне известно, что жизнь – докучная сказка.
Дух нафталина из платяного шкафа
равен приторной вони свинца,
плавленного в консервной банке,
и аромату керосиновой лавки.
Всё одно в постмодерне и буддистском мире:
куранты шестичасового эфира
и колокольчики пагоды в Гоби.
Пионерский горн – прототип саксофона,
а селфи – предтеча стриптиза.
Зная слова любви высшей пробы,
молча и невозбранно со своего айфона
в ленте лайк оставляю за лайком.
Но скажу тебе по секрету:
пока Вселенная не разведана,
ты редкоземельный металл
отечественного Клондайка.
Королева автопортрета,
звезда стартапа.
Грациозна, как подданная
Гурбангулы Бердымухамедова.
Я квадрокоптер твоего силуэта.

Я сбрызнул механизм бабушкиных часов велосипедным маслом-спреем, и они пошли.
Знакомый гонг, памятный с колыбели.
Часы немецкие настенные, деревянный корпус изъеден древоточцем.
На маятнике слезает гальваническая медь.
Витраж крышки рассыпался, возможно утерян, временно заменён цельным стеклом.
Долго откладывал отнести их в ремонт мастеру, который до этого починил мне французские за пять тысяч.
Думаю, он сбрызнул их велосипедным маслом-спреем.
Сверхматеринская бабулина любовь звучит во мне, как тайный гонг.
Если обучение принимать мир называется воспитанием, то могу признать, что меня воспитывала бабуля.
К форме долженствования она приучила меня раньше, чем нигилизм ожесточил мне сердце.
- Кого на свете больше - хороших людей или плохих?
- Хороших.
Нет слова "не хочу", есть слово "надо", ещё говорила она.
После школы я поступал на курсы журфака, преподаватель Быков спросил о любимых писателях.
Я сказал, что это Лондон и Солженицын. Первый покорил меня "Волей к жизни", второго читал на уроках под партой.
- Какое отчество у Солженицына? - поинтересовался Быков и, не дождавшись ответа, с видимым удовольствием произнёс: - Исаевич.
Первый творческий этюд на курсах у Дмитрия Львовича назывался "Часы".

Фильм "Молодой папа" всё-таки следует запретить в России - не только за нетрадиционный аспект, но и за осознанно карикатурный образ патриарха Московского. "Как прошла встреча с патриархом?" - "Это скучнее, чем смотреть по телевизору чемпионат по гольфу". Копии изъять, смотревших считать неблагонадёжными.

Сегодня выходил на улицу дважды, оба раза в снегопад, и по порыву души счищал снег с машины. Хотя какой в этом толк, если не собираешься выезжать? Начинаешь с одной стороны, обойдёшь с щёткой всю - а там, где начал, уже припорошило. Зачем я это делаю, спрашиваю себя. Не знаю. Вдруг он прекратится. Или на чистый кузов не ляжет, потеряет укрывистость. Во второй раз вышел прогуляться после обеда. Синеют сумерки, горят ненужные фонари, воздух теплее снега. Снег можно не просто брать в руки, но и с комфортом долго держать в горсти. Он совершенно новый, как будто из другой партии - это видно по его разнотону со старым. По правде говоря, не знаю, какая температура снега, просто руководствуюсь ощущениями. Перед прогулкой снова сметаю с машины снег, из подъезда выходит сосед - хороший человек из Смоленска, белая мицубиси. Мы здороваемся. Светлый человек, всегда поздравляет со всеми праздниками. С праздниками - так и говорит. "Не знаю, зачем я это делаю". - "Ну а что, тоже нужное дело". Говоря это, он спешит прочь, в сторону метро. В салоне моей машины - привезённые с дачи лыжи. Успею ли я оправдать их существование? Рядом парк Торфянка. Возможно, ещё успею.

Художественное слово, как известно, произошло из религиозных мантр. Их просто окрасила интонация - человеческая, но присущая разговору с Богом. Поэтому в современном мире - постоянного генерирования информации, междустрочности, то есть стыдливой войны с политесом, и расстановки маркеров отношения к какой-либо общности (слово обслуживает социологию) - писательским подвигом может быть и окопное молчание.

Сегодня приснился хороший сон, будто я гулял на своей малой родине с писателем К.
Скорее даже он гулял со мной. Мы шли вдоль железнодорожной ветки по улице (как называется эта улица - Воровского, одноимённый дом культуры на ней) по настилу из досок, прикрывающему весеннюю грязь. Что-то он говорил мне голосом добрым и наставительным, а я шёл то за ним, то чуть забегая вперед, балансируя на плохо закреплённых на настиле досках и чувствуя себя мальчиком по сравнению со своим опытным спутником, который никуда не спешил.

Последние морозы, февраль, пора для новой попытки переустановить жизнь.
Для начала заменить масло и узнать, что стало с мощностью.
Оденешься черт-те как - лыжные штаны, рубашка в клетку, а шапку забыл на работе - и ринешься в сервис.
Механик - продолговатое, красноватое лицо английского лорда, лохматый, но в спадающей на щёки рыжей шевелюре угадываются бакенбарды - говорит: сцепление.
От пьющих людей исходит нервная энергетика.
Как будто днём они живут беспокойной памятью о полнолунии.
Чёрная душа у пьющих. Ключ или отвёртку держат как холодное оружие.
Шутят остервенело и улыбаются зло.
Я отвечаю: хорошо.
- Что ж тут хорошего?
А просто хорошо. Расходник, неизбежная плата за форсирование двигателя, думаю я.
- На светофоре ставь на нейтралку, береги сцепление.
Надо мной всегда светит чёрное солнце, говорил, кажется, Шолохов.

Мы пришли с двумя своими отрядами и остановились на пустыре возле вытянутого полуразрушенного строения, напоминающего Казанский собор, но только поначалу: вдруг крылья его, словно продолжая движение, запроектированное только как зрительное, стали смыкаться и образовали вокруг нас колодец.
Солдаты - и мои и неприятеля - перемешались на этой свежеиспечённой арене Колизея. Спокойствие перед схваткой выдавало в них наёмников. Темнело, нельзя было различить ни своих, ни чужих. Было решено, что начнём рано утром.
Я отвёл в сторону их предводителя, которым был невысокого роста аристократически бледный человек, и тихо сказал ему:
- Не заменить ли нам боевые пули на пейнтбольные?
Он сразу же сказал "нет", не посмотрев мне в глаза, чтобы не доставить мне большего неудобства, чем я уже испытывал от собственных слов.
- Тогда пусть часть моих ребят разместится среди твоих в левом крыле, - продолжал я, - там казарма просторней, а моя маловата.
С этим он легко согласился. Мы направились к строению, и с каждым шагом сердце моё холодело: я представил себе, что кто-то из этих солдат сегодня будет спать среди своих завтрашних убийц. Только где здесь левое крыло?

Это цитата сообщения kuvaldinur Оригинальное сообщение

Я вышел из дому, взглянул на плотные облака, ответил на приветствие незнакомого человека с шоколадным спаниелем, свернул за угол, остановился, долго смотрел на мост, на бегущие по нему машины, подумал о мосте вечности, по которому бесконечной чередой идут люди, взаимозаменяемые, поэтому бессмертные, направился по фасадной стороне к другому углу дома, отмечая про себя ровно постриженные кусты, миновал остановку, где дожидались автобуса несколько человек, и через пять-шесть шагов услышал за спиной: «Писарь пошёл».

Юрий КУВАЛДИН

Посмотрел "Московскую сагу", все 22 серии.
Ширпотреб же, скажут.
Дык Аксёнов же.
Впечатлила роль Кортнева. Я его не узнал до последних титров, а вскоре он стал попадаться мне всюду, даже на передовице - правда, газеты Бабушкинского района.
Дальше - больше: невольное подражание интонации героя. Не потому, что он тебе нравится, и не потому, что у тебя насморк, а потому, что на данном отрезке твоей жизни эта интонация ложится на душу. Иногда эта игра затягивается на несколько месяцев. Например, после известного одесского сериала я часто восклицал "Шикарно!", высвистывая первый согласный, и вообще втайне воображал, будто у меня пружинистая походка, маленькие острые усики и трость со стилетом. Инерция сетчатки формирует модель моторики? Или просто манёвренная самоидентификация.

Здесь другое: герой Кортнева уныл от 1-й до 22-й серии. Но это обаятельное, благородное уныние! Которое не грех, не гримаса отвращения к жизни, а маска, скрывающая нетерпение от ожидания.
Уныние мужчины может быть очень привлекательным, если он всю жизнь честно преследует одну и ту же цель.
В этой саге целью является женщина, и однажды одна и та же приезжает к нему с билетом в один конец и с одним чемоданом.

Сейчас начал смотреть "Декалог" Кесьлёвского, но здесь посложнее разговор.

Дни напролёт сидит на скамейке у моего подъезда странный старик с детской коляской. Он настолько реликтовый, что годился бы ребёнку в прадеды. Словно изваяние, в своей замшелой куртке со свалявшимся синтепоном он почти произрастает из волглой земли. Неподвижно, горестно смотрит перед собой. Сидит утром, когда я выезжаю на работу. С ближайшей стройки рабочие кричат, как кричали древние финикийцы, "майна" и "вира" - сидит не шелохнётся. В субботу днём, когда я высовываю нос на балкон покурить - крепчает ветер, болтается мокрое бельё на верёвке и хлопает мне по лицу, - он здесь, на скамейке перед затоптанной клумбой. Ни разу не слышал я плача ребёнка. И коляска-то сидячая! Уже всерьёз хотел подойти и посмотреть, не кукла ли у него там. Но навёл справки: он живёт над моей квартирой, а родители малыша очень юные. Несколько лет он не выходил из дома, и я считал его покойником.

Мой отец закрепился в вечности - правда, в качестве статиста
[700x560]

Прежде я писал о том, что жизнь хороша. Прошло какое-то время, и могу это только подтвердить. Но жизнь была бы лучше, если бы она была не одна. Необязательно прибегать к сомнительным доктринам - например, к хорошей религии индусов. Просто едешь по ночной Москве, таращишь глаза и делаешь наброски своей другой жизни, а то и совершаешь экспансии в чужую жизнь. Этому перевоплощению способствуют смоговая театральная мгла, аристократические среди пошлых хундаев и мазд ландо, точёные ножки под плиссе/гофре в свете фар, всадницы в чёрной коже на байках, электрические центрифуги улиц. Другая жизнь за стеклом, которое раньше называлось ветровым. Картинка новой жизни карнавальна, глянцева, как на обложках Драйзера или Фицжералда. Однако мечты о прижизненной реинкарнации не имеют ничего общего с мечтами о будущем, которые чреваты разочарованием. Здесь - послевкусие, как от дивного сна. Когда с улицы Лётчика Бабушкина заезжаешь во двор, понимаешь, что, мечтая о другой, новой жизни, соскальзываешь в старое доброе ретро.

Словно бродячий артист из прошлого, он стоял у входа в ливадийский дельфинарий.
Трудоспособного вида, с бородой, на плече сова со взъерошенным взглядом.
Я знаю его тариф: пятьсот на свой, триста на ваш.
Несмотря на полдень, яйла ещё не сбросила утренний туман. Слева от входа на скотном дворе спали в пыли чёрные кабаны, и петух, стреноженный собственными шпорами, впадал в сон в тени декоративной телеги.
Звучала музыка, на водной арене завершалось представление.
Я изучил пламенеющий куст жимолости за изгородью частного сектора, перевёрнутый дом-аттракцион и теперь следил за ним, выпивая вторую чашку кофе.
За соседним столиком семейная пара ожидала детей: сэкономили на билетах. Женщина сменила, перекинув на другую, ногу и показала на коленке засиженный красноватый след. Мороженщик медитировал в плеере.
И вот хлынули зрители, все мимо него. Грянули дети. Зашуршали колёсами по каменистой дороге такси.
Все разъехались.
«Опять мы сегодня ничего не заработали, Феликс, – быть может, скажет он поздним вечером своему единственному другу. – Давай на боковую, посмотрим, что завтрашний день нам даст».
Я сговорился за двести. Мне вредны такие сцены для глаз.

Мне приснилось, что я совершил побег из гетто. В нём не было ни обитателей, ни охранников. Никого не было, кроме меня. Больше того - не было колючей проволоки на просмолённых деревянных столбах, ворот на массивных петлях, не было построек, прожекторов, кордона, вообще материальных границ, отчуждающих гетто от пространства свободы. Была только инфернальная, холодная тень земли, и только это заставляло меня чувствовать, что я узник. Казалось бы, и экшена не было - просто стремительный бег к залитым светом полянам и косогорам, - но позади я услышал ободряющие голоса тех, кто не успел спастись. И тепло легло мне на плечи.

Это июньское солнце проникло через окно в комнату и разогнало в ней нестойкую утреннюю свежесть.