Как только это случилось между двумя Кореями, я стал думать над аутентичной траслитерацией на нашем портале названия острова Ёнпхёндо. Известно, что употребление буквы Ё в СМИ всегда имеет политический подтекст, а именно: Ё употребляют национально ориентированные газеты и сайты. Подглядев, что Mail пишет: Йонпхендо, я взял на вооружение этот способ передачи Ё. Однако Mail, в цветовом отношении самый гармоничный для моих глаз поисковик, сегодня уже писал Ёнпхендо. Не случился ли этой ночью Дворцовый переворот?
Сегодня в поезде: НАШЕМУ ЗДОРОВЬЮ НЕ УГРОЖАЕТ ОПАСНОСТЬ. "Рижская", девочка в белой с тёмными полосами шапочке, 13:42, книга в мягкой обложке.
Бумажных книг встречается всё меньше, а больше - электронных, недоступных для подглядывания, с меркнущими под косвенным углом зрения дисплеями.
Небеса, пощадите мою память и вытравите из неё все события этого дня: завтра про него напишут, что он был самым депрессивным в году. Хотя некоторые будут считать, что он был общим бедствием, во всех новостных лентах будет подразумеваться только мой день. Который был сумеречным с самого начала. Когда я поддался соблазну преследования при попустительстве самой жертвы, оказавшейся достаточно благоразумной, чтобы не догадаться об истинных моих намерениях. И достаточно любвеобильной, чтобы не счесть себя пострадавшей.
Феномен, когда женщина совершает падение добровольно, я называю "оверкилем". Она всего лишь отвлеклась на звонок по телефону ("Мама, я приеду завтра"), чтобы помочь мне сделать точный визуальный срез:
Сан-Франциско, 25 декабря 1976 года, 20:28
Элиоту 30 лет
...Как только она заснула ночью, я поднялся и, стиснув зубы, до утра в гостиной уничтожал всё написанное мною за все годы.
Нет, я уничтожал в написанном то, что казалось мне пошлым и ничтожным. Моя пепельница раскалилась от бесконечно раздавливаемых окурков.
Книгу, за которой я охотился, мне не удалось обнаружить среди её вещей. Ни в её сумочке, ни в прихожей, ни в кавардаке спальни.
Но именно такие дни, попадающие в новостные ленты, - в действительности самые благоприятные, чтобы стирать из текстов явные признаки самодовольства - с одним сожалением: не стоило и приступать к написанию текстов, будучи самодовольным.
Так лунные дни благоприятны, чтобы косить траву.
Ночной ноябрьский ливень, переходящий, кажется, в декабрьский, только усилился к утру, и я только начал засыпать, когда она, уходя, вспомнила, что оставила зонт в машине.
Она разбудила меня и спросила, где ключи от машины. Я сперва ничего не понял и не сразу осознал, кто она. Но вызова в её словах не было, и я ответил машинально: в кармане джинсов. Где джинсы? Вот, на полу. Без остракизма - я всегда бросаю на пол. Тут где-то. Уже сам потянулся к ним с кровати и лихорадочно подумал, что надо дать ей на всякий случай дубликат.
Кто такой Элиот? - думал я, закрывая глаза. Судя по склонению, имя мужское, но и без этого мне, человеку образованному, ясно: речь не о George Eliot, которая жила в XIX веке. Но это и не Thomas Eliot. Однако почему этот Элиот из книги незнакомки обязательно должен быть известностью? И куда же, чёрт подери, делась книга, из-за которой я преследовал её?
Я выхожу в свой унылый утренний двор. Небеса, она оставила книгу в машине, прихватив только зонт. Это Гийом Мюссо. "Ты будешь там?"...
В жизни каждой женщины есть свой Бузыкин. Это киногерой такой - помните? - если нет, то как угодно, а я объясню. Образ этот расхожий и, главное, очень русский. Приезжайте в день жестянщика в шиномонтаж: если это Москва, то там стоят "Лексусы", "Форды" и "БМВ". Но вы не заметили букашку. В ней - Бузыкин. Между прочим, он первым стоит в очереди в бокс, поэтому заглянем лучше в артхаусный журнал с непереводимым англосаксонским названием, который он читает на руле, греясь печкой. В нём напечатана нетленка продвинутого автора, какого - не важно. Но написана она - Бузыкиным, и все эпитеты в ней - бузыкинские.
Бузыкин умеет всё, и он нарасхват. На таких держится вся страна. Ему ничто не стоит установить в ванной, под давлением горячего пара, полотенцесушитель, а под напряжением поменять в электрощитке автомат. Он заливает в бачок стеклоомывателя собственноручно изготовленный раствор на основе дистиллированной воды, а бетоном, с добавленным в него стеклянным боем, заделывает крысиный лаз в подполе на даче. С ходу определяет на ночном небосводе созвездие Кассиопеи. Он почти Бэтмен в этом чёрном китайском пуховике.
И в конце концов, кому единственному пишет секретарша в одном московском офисе по корпоративной почте: "Пойдём курить"? Всё верно - Бузыкину.
Если бы наш Бузыкин был неудачником, непризнанным гением и непревзойдённым ловеласом, тогда было бы всё понятно. Но наш Бузыкин, герой уже первой десятилетки XXI века, - просто оригинальный человек, в самом беспримесном смысле этого слова.
Вот посмотрите, подошла его очередь и он уже готов заехать в бокс. Но к нему наперерез бежит какая-то дамочка на шпильках, которая выясняет, кто стоит за Бузыкиным. Некоторое время она с испугом смотрит на него, потому что взгляд Бузыкина цепкий и какой-то трудный. Она объясняет ему, что хочет "помыться", но боится потерять свою очередь, поэтому пусть Бузыкин подтвердит в случае чего, что она заняла за синим "Фордом", который за ним и хозяин которого греется в кафе. А пока молдаване поднимают бузыкинскую букашку на подъемнике и переобувают её, обратимся к артхаусному журналу.
Могло такое случиться, чтобы здесь обошлось без женщин? Нет, конечно. У продвинутого автора есть куратор, который тесно сотрудничает с Бузыкиным. Бузыкин может сварганить нетленку за одну ночь. В смысле, он не спит с куратором, а только регулярно, для общего развития, посещает с ней зал запрещённого искусства на Зоологической улице, где в основном украдкой рассматривает зад что куратора, что других посетительниц. Из всех запрещённых искусств это считается наименее запрещённым, а Бузыкин, признаться, конформист и поклонник классических форм. Перейдём к секретарше.
Секретаршу он деморализовал, вероятно, тем же, чем дамочку, занявшую очередь за "Фордом", - трудным и цепким взглядом. Но ей бывает и просто любопытно узнать, например, его мнение о нынешнем мэре, условно назовём его Сабякиным. Она встанет в курилке у окна и, приоткрыв рот, приготовится слушать. Бузыкин не производил бы впечатление надёжности, если бы не казался при этом занудой:
- Тренд нынешнего сезона не мэр, а далай-лама.
- Как интересно, как интересно! - воскликнет секретарша.
- Позвольте продолжить...
- Я вся внимание.
- Далай-лама XIV. Он борется за независимость Тибета. Буддисты считают его одим из воплощений Бодхисаттвы, но не буду вас в эти дебри... Отрешившись от должности главы правительства в изгнании, он ставит под угрозу политический баланс на всём юго-востоке. Тибетский сепаратизм - один из самых опасных в мире. Далай-лама использовал ненасильственные методы, за что получил даже Нобелевскую премию мира. И теперь, после его ухода, наиболее радикальные из его адептов могут вывести десятки тысяч аскетичных, владеющих секретами восточных единоборств и самое важное - не боящихся смерти монахов, против Китая, который контратакует их, нарушив границы с Непалом и ядерной Индией. Одновременно Китай ввяжется в спор двух Корей, начавшийся сегодня с обмена арт-ударами. Добавьте к этому противоречия РФ с Японией. Так что не думайте, девочка моя, что я уклоняюсь высказать своё мнение о Сабякине. Что такое Сабякин перед тибетским очкариком в оранжевой хламиде...
Глаза секретарши на этом месте увлажнятся, особенно после последних слов, она закурит вторую сигарету, Бузыкин не в первый раз подумает, какие у неё полные губы, женская стать - несмотря на юные годы, и не пригласить ли её на выставку запрещённого искусства. Оба почувствуют неловкость. К сожалению, нам нужно вернуться к шиномонтажу.
На переобутой букашке, минуя мойку (потому что мойка нынче дорога, с воском так все четыреста рублей), Бузыкин выезжает на работу. Возле его офиса парковка стоит восемь тысяч в месяц, но Бузыкин прячет букашку между фигур Церетели, за бульваром. Бульвар нужен Бузыкину для того, чтобы думать. Думает он безостановочно и обо всём на свете.
Мне нравятся округлые барышни, а попадаются с волосами цвета воронова крыла. Но жгучие брюнетки почти никогда не бывают округлыми.
Вхожу в вагон и останавливаюсь на преддверной площадке. Справа немного позади - особа с романом Поляковой. Справа же вровень со мной - брюнетка с "Управлением Тарами".
Несомненно, эта книга не по бухучёту, а по буддизму, несмотря на то что в ней последовательный ряд чисел четырёхзначного порядка, а рядом с каждым числом - некий текст с толкованием. Сейчас на "ВДНХ" хлынет толпа и оттеснит меня от магической книги к Поляковой, и при таком раскладе остаётся соседка слева, которая читает что-то на дисплее телефона.
Хлынула толпа, но диспозиция осталась той же. Тара, вспоминаю я, - это женщина-бодхисаттва, Спасительница, достигшая совершенства и отказавшаяся от нирваны из сострадания к людям. Помоги же прочитать, что у тебя. Поделись своим откровением.
Но нет, здесь тот нередкий случай, когда жертва заслоняется книгой от пассажиров. Жёлтые страницы тонут в жёлтом освещении старенького метровагона. В тексте обнаруживаются подчёркивания. Если не выгорит дело, ни о какой Поляковой не может быть и речи: цель поставлена. Волосы брюнетки спадают до живота. Сумка тинейджера висит ниже бёдер. Я совершенно не могу читать по диагонали.
В самый ответственный миг вампирического экстаза всё вокруг плывёт как в тумане. Моё зрение истончается до кровососущего хобота комара. Я не вижу ничего, кроме слов, облако которых навсегда выпадает в осадок в моей печальной душе. И я уношу этот осадок с собой:
1589. Обстоятельства выше вас.
..................................................................................................................................................................
Фото: National Geographic. Буддистский монастырь Ки в Гималаях
[675x382]
Да, я грузин наоборот. То есть сейчас, когда Миша с помощью кавказской диаспоры в Европе пытается зарубить нам Сочи-14, я наоборот. Потому что нам хотят записать в зачётку ещё один геноцид - черкесский, а этот приём до боли знаком. Но российские чиновники успокаивают: "Собака лает - караван идёт", - будет построен город-сад в Красной поляне.
И хотя я не только завёл себе щенка как у нашего премьера, но готов и самого премьера поцеловать в лоб, - я коллаборационист наоборот. Никто не может мне сказать, что я какой-нибудь Кононенко. Вместе с тем разве у междустрочного читателя возникнет мысль, что меня всерьёз занимают вопросы политики и власти? Конечно, они меня занимают, но только от переизбытка тестостерона.
Бывает и наоборот: идёшь по Большой Грузинской, а впереди девушка, с самой площади Восстания, в мини-юбке, и никак её не обогнать... вдруг резко разворачивается и возмущённо на тебя смотрит. И ведь не докажешь, что был углублен в мысли в рамках политеса! Не докажешь, что нарочно смотрел в сторону и думал о славянском фундаментализме!
Когда же в русскоязычных блогах разносится весть о праздновании дня свободы на Украине, я этого не могу не заметить. Ведь там, опять же в русском - ялтинско-севастопольском анклаве родное гнездо. Я вспоминаю, что моя имперская любовь многажды страдала от неразделённости. Речь не только об Украине, но и Белоруссии. И в тех случаях, когда жизнь сталкивала меня соответственно с оранжевыми и джинсовыми визави, я терял в общем-то милых и симпатичных знакомых. В первом случае это был молодой учёный и переводчик, во втором - подающий надежды поэт.
...Предприниматели с Банковой улицы стекаются на майдане и перекрывают Крещатик. Причём, судя по репортажам, солидаризуются с греческими банкротами и французскими бузотёрами. "А это означает, что украинское общество понемногу избавляется от советского инфантилизма, взрослеет", - констатирует очевидец тоном вступающего в жизнь пубертата. Но лучше смотреть на ножки, чем на провинциальный европоцентризм. По крайней мере, я не один так считаю:
"Украину я очень люблю, у меня оттуда отец. Украинский был для него вторым родным языком – но я его совсем не знаю. Еще мне безумно нравятся украинские девушки, для знакомства с которыми у меня есть специальный почтовый ящик odichanie@yandex.ru. В принципе девушка может прислать туда фотографии и резюме, даже если она не с Украины. Конфиденциальность гарантирую".
2010. 21 ноября
Выпал первый снег, а значит, можно смело похерить мысли об эмиграции и вообще бегстве от самого себя. После первого снега не вздрагиваешь, когда на почту приходят списки вакансий, на которые ты подписан. После первого снега становишься радостно-индифферентным, в традиционной терминологии - светлым. Снег покрывает всё, в том числе позор прежних дней. Снег в России популярней Иисуса Христа.
Так повелось, что праздник души по нему случается утром. Даже если снег выпал вечером или как-нибудь наобум. Первым он считается тогда, когда утром подходишь к окну... нет, даже не подходя к окну, а по особенному свечению в комнате, по особенной тишине определяешь: он есть. Случился. Первый.
Что такое фосфоресцирующий планктон под звёздами Млечного Пути по сравнению с лебяжьим пухом под Медведицей и Кассиопеей? Кто сказал, что самое большое хранилище пресной воды - озеро Байкал? Самое большое хранилище пресной воды - чаша северной страны. И вот, он едет с тобой по густо посыпанной снегом трассе, по радио - "Белый снег, серый лёд" - поёт Цой, а машины ползут медленно, словно водители - наркоманы. Он (уже не король и даже не принц дороги, потому что резина - летняя) говорит, что Цой, оказывается, - уже ретро, и ты соглашаешься с ним, потому что, действительно, это очень странно, как это: Цой - уже ретро, это ж было недавно. Вот если бы Лев Лещенко считался ретро, ты чувствовала бы себя значительно моложе. Что и говорить - было бы совсем славно, если бы ретро считался Лещенко Пётр. Но кто сейчас знает про Петра Лещенко, который уже архаика? Однако ты говоришь ему: "Мне впервые показалось, что это песня про Иерусалим". Он удивлённо смотрит на тебя, и ты киваешь ему уверенно. Да-да, про Иерусалим. Он начинает думать, хотя на ум ему приходит другая песня - "Город золотой": "Почему Иерусалим? Ему две тысячи лет?" - "Не важно". И тут их разговор прерывает голос диджея, передающего, что завтра будет крепкий ноль. Не просто ноль - крепкий.
Первый снег - на то он и первый, чтобы вдруг начать всё с чистого...
2007. 21 ноября
2008. 20 ноября
2009. 20 ноября
Суслов нашего времени в публичном докладе распространил мнение, что через 10 лет к власти придёт респектабельная оппозиция. Таким образом, существующая аттестована как мудовая.
Думается, такой прогноз он справедливо сделал на основании генезиса оппортунистических движений, которые, отбросив попытки создать национальную идею, вовлеклись в возню с мигалками, просроченными продуктами, пробками, гостиничным комплексом в Козихинском переулке, памятником Петру I, милицейским ребрендингом и т.п. важную для страны возню.
То есть отмечен успех в переключении внимания оппозиции с мировоззренческих вопросов на правозащитные и вообще охранительные.
(...)
Больше всего жертв попадается на перегоне "Белорусская" - "Новослободская".
"Новослободскую" боковым зрением распознаёшь по пламенеющим витражам, "Белорусскую" - по зефирной фактуре полусводов.
- Врач сказал, что удар был не очень сильный, кость не задета.
Читательницей была женщина в светло-жёлтой замшевой куртке (в замше я не могу быть до конца уверен, потому что не очень разбираюсь в разновидностях одёжного материала). В моём деле нет проходных цитат - я не гнушаюсь беллетристикой, но, кажется, появились новые, на сей раз внутреннего свойства опасности.
Когда она тоже вышла на "Проспекте Мира", у меня появилось желание пойти за ней. Поднимаясь по ступенькам перехода с нерегулируемым противопотоком, по лестнице с парадом, как правило, умопомрачительных задниц, я увидел её в толпе немного сбоку и некоторое время держал в поле зрения, одновременно вспоминая, что подобной методики придерживались рецидивисты из моего детства, когда отслеживали местожительство человека по номеру квартиры, написанному почтальоном простым карандашом над "шапкой" газеты, - с той лишь разницей, что я владею только психологическим портретом жертвы и вооружён только цитатой, которую могу использовать как пароль для взлома её незащищённой души... Что за дьявольщина!
Когда-нибудь я скажу: это была феноменальная беспафосная осень. Впервые я не ждал снега. А может быть, отныне и навсегда отказался его ждать, приученный к аномалиям. Лишь в дальнем уголке души предчувствовал, что вот сейчас, когда прекратились дожди, ему, вероятно, самое время, потому что он выпадает на сухую землю.
Все новое давалось мне этой осенью спокойно и легко. Всё, что не давалось мне никогда, продолжало не даваться: некурение в гостиной, например.
В этой вопиющей бессобытийности, когда ударяешься в аналитику, особенно понимаешь, как непросто писать офлайн. А точнее, как непросто править в офлайне всё то, что было когда-то написано онлайн.
Когда-нибудь, обратясь к этому тексту, я поймаю себя на желании и здесь поправить и вставить слово: ...он выпадает на сухую затишливую землю.
Сегодняшнюю добычу трудно переоценить, ведь я украл цитату из книги, с которой когда-то и сам был знаком. Симптоматично, что жертвой была не девушка и не женщина, а молодой человек. Это случилось, как и вчера, в районе пяти, но на Кольцевой линии. Парень был с "плюсом", то есть с дальнозоркостью, и держал книгу на слегка вытянутых руках. Я стоял у дверей, не шелохнувшись, потому что по графике букв, или, лучше сказать, по шрифту, а также по качеству бумаги и обложке угадывал будущую гордость своей коллекции - артефакт, упустить который было бы больше чем преступлением - ошибкой. Но я не приближался к парню, как не приближаюсь больше ни к кому, потому что отныне мне стало казаться, что про меня могут знать. И чуть не выругался про себя, когда его, как только я стал разбирать первые слова в начале облюбованного абзаца, оттерла от меня хлынувшая на "Белорусской" толпа! Но тут же мой гнев сменился изумлением, потому что парень - невысокий, с рюкзаком за спиной, прорвался обратно, встал прямо передо мной и углубился в чтение - так, что я, всего лишь едва приподнявшись на мысках, прочитал:
Если техника, если объём материала Игры выросли с её начальных пор бесконечно и если в части интеллектуальных требований к игрокам она стала искусством и наукой, то всё же во времена базельца ей не хватало чего-то существенного...
Вернувшись домой, я спешно достал книгу Гессе - правда, в другом издании, открыл эту страницу и перечитал её. Не имея времени привести тот абзац целиком, успеваю только записать его заключительную фразу:
Технику и опыт созерцания все члены Ордена и игровых общин приносили из элитных школ, где искусству созерцания и медитации отдавалось очень много сил. Это предотвратило вырождение иероглифов Игры в простые буквы.
Внезапно услышал по TV сегодняшнюю проповедь Гайнутдина, где он заявил: у русских появился страх. А именно - русским якобы беспокойно оттого, что 2 млн "московских" мусульман нуждаются в мечети на Волжском бульваре. Гайнутдин не впервые шантажирует коренных москвичей многочисленностью представляемой им религиозной диаспоры.
Но легитимны ли эти 2 млн, чтобы могли иметь претензии к столичной власти и коренным жителям по дефициту мест отправления их обрядов? Легитимен ли сам шейх Равиль Исмагилович как проповедник? Ведь известно, что на организованном Т. Таджутдином Съезде мусульман России и европейских стран СНГ 17 января 1995 года в Уфе Р. Гайнутдин был объявлен отстраненным от обязанностей священнослужителя "за поддержку раскольнических действий арабских организаций, за нарушение канонов традиционного ислама".
Гайнутдин выразил волю критической массы нелегалов, используя религиозную трибуну для негативных высказываний с национальной категоризацией, а это ставит под сомнение не только его авторитет как духовного лица, но и его правопослушность. Упомяни он христиан, а не русских, - здесь было бы больше политеса. Ведь для православных мусульмане были и остаются язычниками (...). Однако факт, что Гайнутдин перегнул палку, возмутила, кажется, даже антиклерикальную часть общества. Которая ввиду нашего огромного общего атеистического прошлого по-прежнему в большинстве.
Вот евреи молодцы: они носят кипу, которую считают аутентичной куполу храма. Это сакральный способ перманентного присутствия в храме для тех, кто не имеет стационарного молельного дома и не может быть уверен в своём долговременном пребывании на ментально чужой для них земле.
Рука вцепилась мёртвой хваткой в щепку... Кинг. Крашеная блондинка. Калужско-Рижская линия, примерно пять вечера.
В мире так много людей. Их много даже если сидишь дома. Тесно от воспоминаний о людях. Вчера вышёл на улицу встречать друга, ночи ещё не антрацитовые, но уже кромешные, и мы долго тщетно крутились вокруг керосинной лавки. Он говорит по телефону: вижу трансформаторную разрисованную будку и отдельно стоящий магазинчик. Да! говорю я, стой там, это керосинная лавка. Там заправляют "летучих мышей". Когда слышу запах керосина, вспоминаю бабушку. Вместе с ним запахи укропа, какао и креозота для меня сродни галлюциногенам. Обонятельная среда детства оказались более памятной, чем летучая среда зрелости. Вспоминается, как сестра везёт меня на санках, я смотрю в резные окна изб, за которыми горят миньоны ёлок... сейчас те, кто, например, в Италии удивляется электрическим свечам в храмах, забывают о том, что электрогирлянды на новогодних ёлках символизируют живой огонь...
Если бы я был селянином, я открыл бы какую-нибудь такую архаичную лавку - можно скобяную, текстильную или свечную, чтобы иметь возможность поговорить с каждым покупателем о его жизни. Чтобы это было местом встреч людей. У меня за ухом был бы карандаш, в кармане мел, а через шею перекинут из клеёнки сантиметр.
Но я горожанин и о жизни людей почти ничего не знаю.
В мире их столько - живущих и живших, что очень трудно и заставить себя всех запомнить, и самому запомнить многих. Достаточно запомниться одному - сакраментальному человеку, только выбрать такого, который не то чтобы символизировал всех людей, но горел очень похоже.
Пацаны, бывает такое западло? Звонишь ей и говоришь: сейчас приеду. Помою машину - и приеду. А то вся чёрная. И так и сделаешь. Только заедешь по дороге в соседнюю деревню - Коле помочь дверь поставить. И на предмет электропилы намекнуть - мол, понадобится в следующие выходные.
У Коли во дворе на бетонной дорожке кляксы от черноплодной рябины. Ковёр с самой весны сушится на плетне - выветривается от котов. Коля эту дверь прилаживает с утра. На месте снятой висит штора и теплозавеса шпарит во весь накал: счётчик Коля подкручивает. И самогоночкой от него потягивает. Как настоящий гэбист, он смотрит на дверь испытующе, склонив голову в опилках.
К примеру, сперва даже не подаёшь виду, что торопишься. Напротив. Я, говоришь Коле, так хорошо бы в бревне не вырезал. Раз пять бы её приставлял, прежде чем встала б. Глаз-алмаз, ё, Коля.
- Ни хрена, - сказал бы Коля. - Что-то вон там не влезает.
И пальцем что-то шерудил бы в отверстии вставленной в проём коробки.
- Ты что, её к гипсе привязать хочешь? Да она отлично встала. Смотри по уровню. С порогом заподлицо, а сверху на себя сыграешь. Я не потому так говорю, что тороплюсь, просто сразу видно: славно ты проём вырезал. А то, что щели, - запенишь.
Коля однако шерудил бы пальцами и высматривал бы что-то в щелях. А ты стоял бы как дурак и думал бы о том, что у него вся голова в опилках, и тебе становилось бы по-осеннему грустно.
Слава богу, допустим, вышла бы Марина и спросила бы: подметать можно? Можно, сказал бы ты ей, только дверь не урони - не укрепили ещё.
Если бы это всё. Коля бы стряхнул опилки с головы и сказал бы: помоги, мол, телевизор из машины вынести.
("Ого, это где такой украли?")
- Резину поменял, Коль?
- У меня всесезонные.
Хорошо живёт гэбист Коля. Телевизор, скажем, несёшь с ним в гостиную, а он, гад, ни в шкафной отсек не вписывается, ни на каминной полке не умещается. Да поставь его в зимний сад, - предлагаешь Коле, нимало не горячась. Но тут опять бы появилась Марина и сказала бы: я так и знала, несите его на второй этаж. Осторожно, ступеньки скользкие.
...И так загвоздка на загвоздке, и приезжая к ней уже в темноте, в прихожей замечаешь в её открытой сумочке начатую упаковку always.
Хуже всего дело обстоит с макулатурной бумагой: буквы сливаются с мелкими чужеродными вкраплениями - видимо, плохо переваренными в бумажной массе остатками предыдущих цитат - искрят в глазах как зерна в марихуане.
Уже на платформе мои ноздри раздуваются от запаха девушек в цвету, я подставляю стреляющее отитом ухо Крейцеровой сонате или маршу Радецкого, мечтаю о жизни взаймы, рассчитывая на Ремарка, который на самом деле Крамер - тот ещё жмот, и обращаюсь к стоящей рядом, поджидающей поезда незнакомке - округлой, с веснушками во всё лицо - с провокационной фразой безумца из Гамсуна: - Вы потеряете книгу, фройляйн... Она тут же спохватывается, ищет книгу, которой у неё нет, и даже пуговицы её плаща смотрят на меня как испуганные глаза, она представляется мне книжно-знакомой, или в крайнем случае виртуально знакомой, как Марта, и кажется даже, что она смотрит на меня с тем трогательным прищуром узнавания, который вызывает желание закрыть ей глаза ладонями, чтобы помочь себя идентифицировать - по всем правилам игры, заведённым только у очень близких людей... Конечно, это всего лишь книжная версия моего бескомпромиссного ежедневного поиска чужих плохо лежащих мыслей, среди которых я хочу найти такую, которая позволит мне навсегда прекратить этот поиск.
Пусть кто-нибудь сказал бы мне: "Эй, это моя книга и я за неё заплатил. Кто уполномочил тебя заглядывать?"
Я ответил бы: "Книга твоя, но не ты её написал, и всё, что написано в ней, принадлежит не только тебе. А может быть, и тебе не принадлежит".
Я встаю у дверей, если нет мест, или сажусь, если место есть. В обоих случаях я полагаюсь на импровизацию. Я не налетаю коршуном на кем-то публично открытый текст, моя цель - насколько это возможно цивилизованно похитить цитату и удовлетворённо обмякнуть, потому что уже никто не отнимет её у меня. А потом вынести её из подземелья на белый свет.
Читать у соседки справа гораздо удобнее, чем у соседки слева: я правша, рекогносцировка по правую руку даётся мне проще.
Некоторые особы - а особы слабого пола самые читающие из транзитной публики - даже облегчают мне задачу, держа в руках книгу словно на пюпитре; отношение к этому у меня противоречивое. С одной стороны, налицо благотворительный жест, с другой - этим жестом они поселяют во мне подозрение, что я разоблачён как тать.
К покушению на воровство люди очень чутки, особенно женщины. Они же сверхчутки к подглядыванию: сколько раз я наблюдал, как у читающей подрагивает верхняя губа или уголки губ - но совсем не потому, что она сдерживает артикуляционный рефлекс при вкусном чтении, а потому, что она силится не улыбнуться при обнаружении подглядывающего.
Высшим пилотажем в стратегии моего метросерфинга является выдёргивание цитаты у той, которая читает на эскалаторе: проходя слева, нужно замешкаться на мгновение под хорошо разыгранным предлогом, чтобы не задеть даже периферийного поля её зрения.
Подобной ценностью, что и добытые на эскалаторе, обладают цитаты, выхваченные у идущих в переходе читающих.
Если осень и на улице ненастье - ненастье чувствуется в метро, как будто искусственное освещение каким-то образом синхронизируется с пасмурностью, я никогда не мог найти этому объяснения.
Харрисон. Но, чёрт, эта серая бумага... И наконец:
- Вы больше никогда не будете отвечать на телефонные звонки в моём офисе: девушка у дверей в фиолетовой кофте, неправильно подобранной к ней сумочке - тоже фиолетовой, но с сильно выраженным розовым тёплым оттенком, и в сапожках цвета оргтехники.
Со временем я начинаю понимать, что в моём сознании радикально всё меняется, как синтаксис в только что приведённом предложении - в нём прямая речь и слова автора сделали рокировку, ибо естественнее было бы сказать: девушка у дверей в фиолетовой кофте, неправильно подобранной к ней сумочке - тоже фиолетовой, но с сильно выраженным розовым тёплым оттенком, и в сапожках цвета оргтехники: - Вы больше никогда не будете отвечать на телефонные звонки в моём офисе.
Левые сегодня провели очередной День гнева. Файером обожгли милиционеру лицо.
У реальности нет ответного чувства к визионерам и вуайеристам. У реальности нет и чувства юмора. Она карикатурнее штампов Уорхола и гротескнее памфлетов Проханова. Накануне Дня народного единства предположительно левые сожгли микроавтобус предположительно правых - на рукоподатном расстоянии от Белого дома. Он по-прежнему стоит на Большой Грузинской.
Сегодня попались на глаза два интервью - двух мастеров пера.
Можно не торопиться делать скриншот страницы, я не о скинхедах.
Наоборот, о писателях. Первого зовут П., а второго И.
П. считает, что эгосерфинг сродни онанизму. Другой - И. - делится мнением, что тревожность Раскольникова - обычная биохимическая реакция.
И в таком разе буду ли я совершенным занудой, если продолжу свой рассказ о своём опыте обмана кофейных аппаратов? Нет, не буду.
Вообще, зачастую послушав мэтров, не получаешь искомого компрессионного удара, особенно если ты и сам умный.
Если ты умный человек и тебе неймётся как-то увериться в красоте жизни и мироздания.
Ведь разучиться быть умным невозможно, а послушаешь других умных, которые блистают схоластикой, из одного только озорства съехидничаешь: где жизнь и красота мироздания в этих откровениях? А между тем про первого мы знаем, что он никогда не даёт интервью, а про второго - что он загородный дом в ** области через суд отыгрывает. Где правда первого, всё-таки в данном исключительном случае дающего это интервью и таким образом совершающего, так сказать, Switch foot, мастурбационный пируэт? Где правда второго, который желчность героя Достоевского обзывает принципиально по-новому, какой-то латынью?
Ни утешения, ни шока, ни - главное - открытия не дают нам мэтры.
А ведь интервью восходит к исповеди. Жанру, которой предполагает разговор о соблазнах и грехах.
Мой грех: думал и я о Раскольникове. Пил он. Много пил - по частоте упоминаний в романе - достаточно, чтобы оставить в стороне разговоры о биохимии и тревожности. Пил Родя до утомления души, вот что.
Кто не помнит или не верит - перечитайте. Водку с пивом мешал перед преступлением усердно. Пил не закусывая и не морщась. И не только в означенный день, но и накануне и по умолчанию. Не спал - бредил, просыпался - брался за топор. Всё маляры мерещились, проститутки и Свидригайлов, который собирается в Америку.
Я, с тех времён когда пил как Раскольников, сохранил для памяти разорванную на мне иммигрантами любимую греческую футболку.
Драки, девки и кабаки - поздно уже делать скриншоты с этих страниц биографии.
Но никакой самопровозглашённый теперь беспафосный стиль жизни не защищает меня от глобальных провокаций.
Ведь оттепель. И невольно вздрагиваешь ноздрями. Даже директор метеоцентра Вильфанд в смятении - по лицу видно. И собираешься ей написать: соскучился, а она молчит и молчит. Это тоже её стиль. Она порядочная. И ты не в силах написать ей правду, ты ведёшь себя как плохой интервьюируемый, потому что правда в том, что звон в погремушках, а не просто соскучился.
Особенно в утренней скученности, в людской дефрагментации, когда запахи - любые, свидетельствующие о внимании каждого или каждой к своему телу, а следовательно, о привлечении к нему других, - ещё не улетучились. В самый пик часа, когда неумные люди агрессируют, вместо того чтобы проникнуться красотой мироздания.
Когда в книге на странице обнаруживается её животрепещущий каштановый волос. Когда, придя на работу, вынужден просматривать по долгу службы коллекцию Victoria's Secret... Когда, подняв голову, видишь слишком медленно снимающую с себя верхнюю одежду или слишком гимнастически потягивающуюся даже ещё не находящуюся в разработке сотрудницу. Когда в точке G офиса на тебя налетает новенькая, незнакомая с причудливостью поворотов здешних коридоров. Когда опять темно на пороге под дверью кабинета, откуда тебе не пишет по корпоративной почте та, с которой ты однажды слишком сильно ударил по тормозам...
Проверено: не удаётся обмануть кофейный аппарат, подсовывая ему вместо червонца двадцать евроцентов.
Всё очень просто: однажды кто-то уронит самый главный сервер сети, где-нибудь в Пентагоне.
И у тебя останется только пачка пожухлых фотографий. На которых ты маленький. С мамой на крыльце (мама в мини-юбке). Или в парке на Коньке-Горбунке из пустотелого железобетона. Или лезешь на яблоню с никелированным пистолетом под резинкой шорт.
Не будет бумажных свидетельств тому, что ты бывал на Гоа, прикасался к веслу на ботике Петра I, что бродил по светлым кладбищам Крита, прятался от дождя в соборе святого Витта.
Никому не докажешь, что до "Шевроле" у тебя была праворульная "Тойота".
Ты купил её у того парня-кладовщика из магазина на Крымском валу.
В этой пачке фотографий не будет ни одной из твоих бывших. Разве только самые-самые бывшие. С которыми почти ничего не было.
И заглянет тебе в глаза некто, и спросит тебя: "Кто ты? Куда собираешься?"
"Я бытописатель, по-современному - блогер, - ответишь. - Собираюсь сейчас на работу".
"Не надо никуда собираться, - скажет некто голосом, не терпящим возражений. - Нет больше ни твоих блогов, ни того, на чём ты мог бы работать".
Это прискорбно, подумаешь ты. Мне с утра пишет в аську подружка, она и так сердится на меня, что я мало ей уделяю внимания. А какую там погоду обещает Вильфанд? Шесть лет, целых шесть лет я писал в компьютер, и, возможно, что-то из написаннного оседало у кого-то в почте, но вместе с пентагоновским сервером полетели все компьютеры, ноутбуки, нетбуки и проч., а в электронных книгах всё уничтожил книжный троян. Всё, даже "После бала" Толстого. Какой урон, блеать! - воскликнешь и укусишь себя за фалангу указательного пальца правой руки.
Но, может, кто-то успел распечатать твои неприкаянные мысли, чтобы перечитывать их, воображая себе, что получает от тебя письма? Или заимствовал что-то из того, о чём ты думал, и издал книгу? Но кто? Аристарх Иванов? Элеонора Кацнельбоген? Хельмгольц? Кто они?
Легче найти того парня-кладовщика с Крымского вала.
И тогда ты пойдёшь по миру - подсматривать в чужие бумаги и книги, собирая свои неприкаянные мысли.
[700x525]
Всего лишь хочу подчеркнуть, что в России могут жить, а тем более отстаивать свою гражданскую позицию только физически подготовленные люди.
Потому что ежели не быть в хорошей физической форме, оппоненты замочат.
Это официальная догма нашего пусть далеко не первобытного строя.
Бьют у нас выборочно и неразборчиво, ожесточённо и хладнокровно. Всячески.
Бьют блюстители хорьков, боксёры престарелых охранников и профессиональные членовредители - заораторствовавшихся.
Бьют Киркорова, Поткина, Гельмана, Бекетова, Кашина. Даже папа появляется на публике с синяком под глазом.
Каждый блогер в нынешний суровый исторический момент задумывается: а нет ли у меня недоброжелателей?
Могут ведь избить. Некоторые даже, поддавшись ипохондрии, заказывают избиение самих себя.
Наиболее многострадальной стороной по части избиений у нас считается четвёртая власть - пресса.
А именно - журналисты. Но кто такие журналисты? Репортёры? Розовые кофточки? Корреспонденты? Колумнисты-статейщики? Эксперты-аналитики?
Но, кажется, всем известно, что журналистов сейчас в чистом виде не существует и аудитория газетчиков порой уже, чем топовых блогеров ЖЖ.
Вместо журналистов - авторы, овладевшие нехитрыми приёмами копирайта, компиляции и отрицательной риторики.
Занятие же словесной комбинаторикой дарит ощущение миссионерства.
Вот это ощущение и сгубило отца Даниила Сысоева, позволившего себе в блоге уповать на то, что Бог не выдаст, ислам не съест.
Но за него отомстил его профсоюз, а здесь воспряла четвёртая власть. И здесь больше позорного лая.
Гусева - редактора газеты, публикующей объявления сутенёров.
"Известного на весь интернет" коллаборациониста Кононенко.
Битого Гельмана - на небитого Якеменко.
Человека-спаниеля Венедиктова, публично постукивающего следователям на "молодогвардейцев".
Опять же, очень зыбка граница между славой миссионера и городского сумасшедшего.
Всякий журналист является завсегдатаем знаковых кабаков, но не всякий завсегдатай знаковых кабаков является журналистом.
У пишущего есть форма защиты: анонимность.
Если ему не выделяют охрану. Если за ним не стоит профсоюз, которому как раз не нужен ни шум, ни сопутствующие дивиденды.
Анонимность, братцы, но какой соблазн - 5 минут славы!
Позвольте, я угадаю: кто не пользуется анонимностью - тот либо самовлюблён, либо защищён.
Что касается странного пассажа Медведева о неизбежных субъективных оценках пишущих авторов.
Ну не такой я дурак, чтобы с Медведевым спорить. Тем более что об этом где-то у Розанова читал.
P.S. Спасибо Славе Волкову за повод к размышлению.
После работы стали уставать глаза и голова разрывается, как котёл, от информационной каши. Количество сезонных сумасшедших, в основном проявляющих себя в метро, достигает критической массы. Это "озимые", самый разрушительный их вид. Букеты бунтов, резни, насилия, и не только в Первопрестольной. А между тем, под шумок, я, кажется, добил свой рассказ.
Но взгляд, теряя в зоркости, не теряет в цепкости, и добавляется к нему везение. И если пытаешься что-то подглядеть в книге очередной пассажирки - при безумной профессиональной идиосинкразии к тексту и когда буквы расплываются, - она вдруг переворачивает страницу и становится видимым набранный полужирным подзаголовок: Богатые не работают за деньги. Значит, этот день уже обогатил чем-то.
Вид на Которосль со звонницы
