Сегодня день истинного сплошного необъяснимого чуда.
(...)
Была группа, отчаянно бросившаяся через Зубовскую площадь в заведомую ловушку - она вышла к крутому берегу Ростовской набережной, откуда открывается дивный вид на площадь Европы.
У одного из участников ещё на Зубовской я спросил, что это за площадь. Парень неуверенно оглянулся и сказал: "Не знаю. Наверное, Киевская".
Таким образом стало понятно, что это группа "на выезде".
Действовали "малыши" по всем правилам: их было около сотни, они не стояли на месте, а двигались, скандируя лозунги, перебежками, не нарушая колонны и ПДД, сопровождаемые ментовскими "мигалками" и солидарным воем клаксонов на Зубовской.
(...)
Ной не пускал в свой ковчег русалок, сирен и рыб
а я хочу любить тебя, подобрав бережно
в 14 км от поселка Лиинахамари
мне не нужны, ты знаешь, афродизиаки
и пусть мне откажут в патетике Рэмбо и Брехт
с их cудами скрипучими пьяными
на 72-метровом малом противолодочном
если любить - то любить под дымом дизельным
и вялый планктон плывёт к кулерам
истоптанной сотнями пар шнурованных бот
на трапе, на расстеленном чёрном бушлате,
с видом на первый норвежский фьорд
любить среди клепаных милитаристских форм
изгваздав себе затылок о подволок
ракетных катеров, минозаградительных тралов
любить - как поёт Земфира? - все твои трещинки
медяшки кранцы бросатели склянки
В этом году слишком много ноября.
Красная полоса на термометре словно нарисована.
Просыпаешься не от сна, а от свиста татарина.
Не хочется открывать глаза: жизнь не похожа на лиманы Испании.
Но слишком многое нужно сделать:поставить галочку в окне "поэзия",
приделать к бритвенным лезвиям, которые подарила мать
оригинальные ручки, потому что прежние от Gillette
потеряли новизну конструкции: две недели не брился.
Щетина уже видна на тени профиля, отбрасываемой
от круглосуточно горящей китайской лампы.
На кухне слишком много календаря,
Натюрморта с увядшими яблоками слишком много.
По радио диктор повторяет забубенное стихотворение,
спасая русский лиризм от геометра Бродского,
И поёт певица, которая совершенно точно тебе никогда не даст, фантастическим голосом.
Звякнул тост, надо завтракать и как-то бороться с курением - бросить на Новый год?
Но прежде с никотиновым голодом.
Когда добиваешь последнюю пачку Davidoff Gold,
Селянка перед каждым Новым годом просит сходить с ней в павильон "Культура" и соседние с ним, кроме "Армении", где ничего не выставляется, а проходят только коньячные дегустации. Селянка богата и её интересуют французские гобелены и ювелирные украшения; впрочем, её интересуют также калининградские камни, забыл, как называются. Жёлтые. Забыл, хотя купался на Куршской косе с одним натуропатом, Прокловым, и мы искали их в песке.
Раньше мы с селянкой добирались сюда семнадцатым трамваем и согревались глинтвейном и чаем возле катка. С тех пор многое изменилось.
Я раскусил коварство гололёда и форсирую двигатель на третьей, низкой передаче: так, борясь сама с собой, моя Аvео лучше справляется со скольжением.
Я только что произнёс философскую истину.
Обгоняю подрезавший меня до этого "Гелентваген", потому что он забился в тот ряд, в который, я знаю, соваться не стоило. Кто много ищет, тот ничего не находит. Мало быть сильным, нужно быть ещё и ловким. На некоторых участках Сельскохозяйственной улицы селянка протестующе попискивает. Подъезжаем к воротам ВДНХ, их можно теперь называть Триумфальными.
ВДНХ теперь - зона, свободная от шашлыков. Есть слово "тотальный", а есть "повальный", и здесь, среди чертогов - вершин ампирного зодчества повально звучит "Иван Купала". На крыше фургончика, в котором продаётся медовуха, пританцовывая, бьёт в живые барабаны девушка под запись музыки, которая приводит меня почти в языческое возбуждение. Я невольно тяну селянку ближе к фургончику, чтобы заглянуть девушке под юбку.
Лица прохожих - добрые, открытые, почти только русские. Всё хорошее, что есть во мне, - это русское. (...)
Но сначала мы заходим в центральный павильон, где продаётся понравившийся мне травматический пистолет. Потом, по выходе на улицу, я, оглядываясь на безлюдной заснеженной площади, говорю: "У нас ведь в России есть свой Бельведер. Вот здесь если летом орнаментом высадить цветы и вышвырнуть торговцев из павильонов, не потребуется искать фондохранилища для музеев".
- Нет, это далеко не Бельведер, - замечает селянка.
(На этом месте мы с ней вечно ругаемся, поэтому я не спорю с ней.)
- Где тут твоя "Культура"?"
- Тама.
Деревянная резная дверь в три человеческих роста. В зале павильона потолки такие, что захватывает дух. На стене написано красными буквами: "Культура - посол мира".
Когда я вхожу в этот зал, я нащупываю в кармане пистолет.
Сюжет этой детской страшилки очень прост и укладывается в одно предложение: Однажды спартаковские болельщики повесили маленькую девочку на красно-белой ленте, когда на вопрос, за что она болеет, она не сказала, что за "Спартак".
Сегодня на перекрёстке, возвращаясь из своей деревни, хорошо откатав по коварной дороге, уже возле дома вдруг повернул, не дождавшись "стрелки". В сущности, шёл в "лобовую", но Бог отвёл. Кажется, кузов гремит от мороза. Купил быстроразмораживатели для замка, стёкол и дворников, телескопическую щётку, чтобы не пачкать новую дублёнку, и парфюм для салона.
В дискаунтере "Золотого Вавилона" вообще накуплено новогодней ерунды на двадцать тысяч.
В "Золотово" спал плохо, было холодно в доме при минус шести на улице. Навёз дров и на фасаде летней кухни повесил электрогирлянду. Всё готово к приёму гостей. Только с буржуйки, обложенной кирпичами, отвалилась штукатурка.
Ночью светит дивный узкий месяц.
В декабре по традиции снижаю градус выспренности.
Планку высокого стиля, служащего для меня в основном защитой от дурака. Но при этом я не настолько самонадеян, чтобы выдавать свою манерность, которая приведёт меня когда-нибудь разве что к вершине маньеризма, за высокий стиль.
Потому что сбрасывая упомянутую планку, я неизбежно скатываюсь к амикошонству (франц. ami «друг» и cochon «свинья»).
Просто же быть развлекательным и доступным, без крайностей, мне не удаётся, потому что я умный.
Я бы никогда не написал про "дырку в попе", как известный автор, рейтинг которого поднимают не очень притязательные женщины.
Точнее, может быть, и напишу, но цитировать будут не дырку.
Но я стараюсь изо всех сил быть понятным себе и другим. И теперь, в оставшиеся три недели этого года, обещаю себе приложить все усилия, чтобы не быть глубокомысленным. Хотя это невозможно.
Всё кажется мне аллюзиями на тему моих мыслей. Я хватаюсь за остатки литературы - бумажные артефакты, которые встречаются мне в вагонах метро у стройных и сосредоточенных женщин. И если за последнее время я не добыл ничего, то это оттого, что женщины сидели слева, а левый глаз у меня был подбит в драке и плохо видит, или естество читательницы занимало меня больше.
Современную литературу я не читаю. У меня мезальянс с ней. На даче Чехова держу под кроватью и этим довольствуюсь.
VS недавно заставила меня задуматься, когда спросила: "Что мне почитать?" Почитай, говорю, Колядину: вернула в литературу массу архаизмов - например, "елда" и "манда", получила "Русский букер". "Колядина? Фамилия не внушает доверия", - поморщилась VS, и смотрю - закачивает "Молот ведьм" на свою электронную книгу.
Мне так бывает страшно влюбиться в другую женщину. Нет, это невозможно.
Потому что везде у нас завелись жучки. Много жучков, но мало скарабеев. Вот какой-то башкирский чиновник запретил в интернете мемуары Муссолини. Не надо смеяться, я специально поторопился посмотреть: мемуары унылые и негипнотичные, в смысле влияния даже на экзальтированных потомков. Примерно то же, что дневники Геббельса. Скука. И главное - экстремизма не больше, чем в самом слове "фашизм", и уж точно меньше, чем в сурах Корана (http://www.liveinternet.ru/users/2669395/post143317122/). Но зато теперь башкирский чиновник - то ли Ахмет Асхатов, то ли Асхат Ахметов - звезда регионального масштаба. И думается, освоены определённые государственные деньги башкирскими языковедами.
Башкирский чиновник в запрете сем равен вельможе, sic!
И всё это - преследующий меня несколько дней курьер (с презентом в чёрном кисете), блонда-менеджер (с бейджиком "Алина"), кошёлка на чёрном диване (с дикцией механической куклы) - было слишком мрачным и пугающим, потому что я впервые оказался в автосервисе, куда приехал без представителей, обычно в таких делах сопровождающих меня, тем более в такие панические дни, - и всё без сомнения указывало на измену. Что моя мадонна, уехавшая от меня в Питер, завернула в Кингисепп, что курьер возьмёт с меня неустойку, что блонда в упор не видит на мне милитари-дублёнку с блестящей кожей, которую я купил на Петровско-Разумовском рынке... Что разворот на Ярославке я не пропустил лишь случайно.
И противоречащая метеосводкам прозрачность дня, и приступы чрезвычайной адекватности - явные признаки начинающейся болезни (все наиболее страшные болезни начинаются с прояснения сознания), и неразделённость самых интимных мыслей о смерти ни с кем из живых и ближних (VS не в счёт, её предназначение не в этом); а также ощущение, что, опоздав в автосервис, я опоздаю на "Автозаводскую", опоздав же на "Автозаводскую", - опоздаю на "Краснопресненскую", - спровоцировало меня думать, что сейчас что-то во мне сломается, что-то щёлкнет, что-то надломится и послышится скрежет перекошенного механизма, грохот и лязг металла, и замрёт жизнь, и вспыхнет электрический разряд, и разольётся горящее топливо, и соберутся зеваки, и станут показывать пальцами, и рухнет мой маленький индивидуальный мир, моя взлелеянная годами аутентичность в геену огненную...
Всё было вокруг - словно чёрные дыры измены. Антрацитовые всполохи пустоты. Астенические карлики Галактики. Шампанское за 96. Приближающееся зеро Нового года.
Если бы не огромные голубые глаза автослесаря.
Который вышел из цеха, протянул мне бумаги для подписи, дал свою визитку и попросил ключи. От Aveo-девять-пять-пять.
Но перед этим он посмотрел на меня с той внутренней болью, которую ни с чем не спутаешь. Это был знак той же неразделённости, с которой я сам ношусь по жизни, пропуская нужные мне стрелки и съезды. Растерянный взгляд человека, ищущего в другом похожую на свою отметину. Боль от неискоренимой константы своей порочности, каждодневной готовности к порицанию. Боль не от страдания, а от причинения: опосредованная, извращённая, этически запутанная, - похожая на боль переусердствовавшего палача.
Наверное, я злоупотребил зелёным чаем с жасмином и мятой сперва в "Шоколаднице" на "Баррикадной", а потом зимним чаем с калиной дома, но мне приснилось, что после заката я отправился в полузатопленной лодке вверх по реке: то ли разгон взял хороший, то ли поймал противотечение, но мне не требовалось даже грести. Река становилась всё глубже и чернее и поднималась по ущелью в предгорья. Наконец, уже на плато, я вышел из воды, и мне посчастливилось не только повторно увидеть заходящее солнце - сворачиваемый веер его лучей, но и, в стоящем на обрыве домике, разглядеть в темноте то место, где, должно быть, спала N.
Я проснулся, вышел на кухню, выкурив сигарету обдумал сон и вернулся в спальню, чтобы заснуть уже со спокойным сердцем.
Во сне мне нравится созерцать спящих.
Паническая атака - такая злая штука... Описать её кажется невозможным, снаружи её, наверное, не видно. То есть, может, и видно, по блеску в глазах, тревожной жестикуляции, быстрой ходьбе - словно бегу на морозе, но всё это можно списать на невыспатость, усталость и декабрь. Типично мужской ли это страх, когда хочется спрятаться в другом теле, или сезонный - в теле запотевшей апрельской скворешни, кто знает..? Но подспудно ожидаешь: страшно будет утро, а не эта ночь.
...Второй удар пришёлся на важный день пятницы, когда мне нужно было сделать ТО.
Сила этого удара рассеялась по всему дню. Сначала я полночи переписывался с Энни, понимая, что не засну, поскольку во время панической атаки не могу заснуть без женщины или хотя бы её умозрительного присутствия. Потом я свалился и проспал всего около полутора часов, проснулся и искал на полу мобильник. Его я не нашёл, хотя даже вставал и включал свет. Хорошо, подумал я. По самым приблизительным расчётам, мне осталось спать ещё полтора часа, и когда заведённый в телефоне будильник зазвонит, я найду его.
Всё дело в том, что я не помню не только номер своей машины, но и номер своего телефона. Больше того - я не запоминаю ни номеров, ни чисел, ни цифр. Ни анекдотов, ни имён только что представившихся мне людей. Я не помню секса с бывшими, не помню вчерашнего дня и дня сегодняшнего прошлого года. В сущности, я вообще почти ничего не помню.
Наконец я услышал его, возобновил поиски. Он оказался под кроватью. Но я чётко знал, почему среди сна начал искать его: я услышал сквозь сон, как он свалился на пол (я положил его рядом с собой) и из-за этого проснулся. Каким же образом он оказался под кроватью, за ящиками с инструментом, - мне неведомо.
Наутро я не был особенно деморализован, тем более что о странном местонахождении телефона задумался гораздо позже, когда рассказывал об этом в курилке на основной работе Хельмгольцу, который осторожно высказал мнение, что телефон мог сам запрыгнуть под кровать. Но это было бы невозможно. Моя кровать стоит на подиуме.
Утро было красивым, розово-солнечным. И морозным, судя по неподвижному крепкому дыму из труб в окне. Я съел даже котлету.
Неприятно было только то, что выехав со двора, я тут же попал в пробку и уже с Северянинского моста у меня появилось предчувствие, что разваливается как карточная колода график моего дня.
Впрочем, в сервисе ничего особенного не произошло, исключая несколько моментов. Во-первых, сперва по ошибке я зашёл в салон "Пежо", и девушка указала мне на другое здание, "серое высокое". Во-вторых, за мной уже несколько дней по всей Москве гоняется курьер с заказанным VS для кого-то подарком, и уже когда я расположился на кожаном диване возле стойки инженеров, чтобы или подремать или заняться вычиткой кое-каких материалов, он позвонил мне и я вынужден был оправдываться перед ним, как мальчишка. Мне жаль его - бегать по такому морозу. В-третьих, ко мне на диван подсела кошёлка в застиранных джинсах, она даже сдвинула жопой диван с места. Воспользовавшись случаем, я рассмотрел её и понял, что это бизнес-алкоголичка; при виде таких как она мои мысли автоматически начинают крутиться вокруг идеи сегрегационных лагерей, которые проходят сейчас апробацию на Плещеевом озере. Она разговаривала по телефону с разными абонентами, иногда переключаясь прямо в разговоре с одного на другого, и я чувствовал, что меня сейчас стошнит от психоделического тембра её голоса. Она звонила дерматологу, советуясь с ним по поводу сыпи вокруг крыльев носа её ребёнка, записалась к массажисту, несколько раз звонила мужу и жаловалась, что молодой человек, помявший её машину, оспаривает "каждую копейку". Прозондировала почву у знакомых, где они собираются справлять Новый год. И позвонила подруге сказать, что купила шампанское по 96 рублей (почему-то эта цифра мне запомнилась). Я часто выходил на улицу покурить.
Но большей неожиданностью для меня стало то, что со всей очевидностью в меня влюбился автослесарь.
Во время супервеломногодневки в Крыму на очередном её этапе (а именно - на крутом подъёме к перевалу) я, обгоняя какого-то спортсмена c cимволом W на майке, привстал на педалях. Он выглядел сильно утомлённым и сказал мне тихо вслед на немецком: "Ты так долго не проедешь".
- Это почему же? И как это: "так"? - крикнул я ему, оглядываясь.
- Вот так, стоя как в стременах.
Я снисходительно сбавил скорость и позволил ему нагнать меня: давно не слышал немецкую речь - со времени своего нелегального пребывания в Вене. Насколько это было возможно, мы обменялись ещё парой-тройкой фраз. Внезапно он предложил мне сойти с дистанции в районе перевала и прогуляться по известному только ему маршруту. "Отличная мысль, - согласился я. - Если это не связано с гомосексуализмом".
- Здесь недалеко, - ответил он. - И у меня нет секретов: я говорю о пешеходной тропе в долине Привидений.
- Всегда мечтал побывать. Да и вообще надоела гонка и ехать гуртом.
В долине Привидений мы оба спешились, спрятали велосипеды в кустах и пошли по направлению к фигурам выветривания.
- ... Всегда мечтал здесь побывать, - повторил я, но уже со слезами восторга на глазах. - Всё как-то не доводилось.
- Вот и я говорю. Только для того и нужно было участвовать в масс-старте, чтобы увидеть этот Стоунхендж.
Мы решили отправиться вглубь полуострова. Начался сильный дождь, и мой проводник предложил, когда мы подошли к горе: "Cпрячемся в грот". Я посмотрел на него удивлённо, потому что никакого грота поблизости не наблюдалось. Но он вывел меня из недоумения, когда взял в руки булыжник и начал выдалбливать в скальной породе нишу.
- Здесь очень рыхлый камень, - пояснил он. - Как ракушечник.
Через несколько минут, когда в результате его работы ниша была уже достаточно поместительной, чтобы в ней могли спрятаться двое, я набрался решимости и спросил незнакомца: "Как тебя зовут?"
- Ассандж, - ответил он.
И в этот момент из ниши выползла потревоженная им змея.
Предложить на выставку запретного искусства Марату Гельману или всё-таки сделать ремонт к Новому году?
Даже самое фантастическое влияние на женщину не может конкурировать с чьим-то пошлым намерением на ней жениться.
Это цитата сообщения ОлегМихайлов Оригинальное сообщение
Музыка Сергея Шабунина, слова Натальи Грубер, исполняет Олег Михайлов, аранжировка Сергея Филонова, звукорежиссёр Алексей Федирко
  |
(...)Под толстым слоем дневных впечатлений похоронилось всё, что у меня с нею было, помню только, что она написала мне любовное послание, пугающее своей серьёзностью.
Хорошо в выходные прокатиться по Садовому. Оно чуть больше, чем Бульварное, и объехать его, оказалось, - всего минут двадцать. В 20-минутном автокольце - вся историческая Первопрестольная. Вот после детского зоопарка - площадь Восстания, а где-то здесь грохнули чечена, когда шофёр опустил стекло, чтобы покурить. Смоленка, Арбат - здесь работал ночным сторожем в магазине "Цветы", здесь напротив МИДа на пути к Белому дому стояли баррикады. Октябрьская, Якиманка - здесь бродил нынешним летом, что-то уж так наслаждался, что ничего из впечатлений не помню, только: выжженные газоны, нужно убрать Лужкова. Павелецкий, Курский и проспект Мира - главная дорога для броска на север. Слева, если ехать по наружной стороне, - возвеличенные счастливыми и несчастливыми мгновениями жизни квадратные и погонные метры пространства: встречи на бульварах, на углах, в кафе и подворотнях - включается бешеный счётчик твоей жизни - прогулки по ночным, утренним улицам, набережным, кафедры, аудитории, кинозалы, галёрки, гримёрки и задние дворы театров и концертных залов, распивочные, рюмочные, галлоны пива, поцелуи и - никакого хруста французской булки!
Поэтому так и говорят о ком-то: "Это известный в пределах Садового кольца человек". Если бы я стремился к известности - другой бы не искал.
Встретил на "Павелецкой" vanish_sky (VS), которая однажды написала: Мальчик не станет спать, мальчик считает версты, Дорожных столбов огни, овраги, дома, мосты...
Потом говорю: смотри в оба, чтоб не проехать Таганскую площадь, я дороги не знаю. Потому что вчерашний убеждённый пешеход и коренной москвич. Она говорит - причём здесь коренной москвич?
- Я по Москве передвигаюсь наитием. Сверка с картой меня оскорбляет.
- Что же ты будешь делать, если совсем потеряешься?
- Спрошу дорогу у нелегалов-таксистов.
- Ты не пользуешься Навигатором...?
Только отъехали - и уже Курский вокзал. Съезд на Таганскую прощёлкали, разговаривая о том, какая Москва маленькая, и что Цой в песне "Белый снег" поёт не про Иерусалим - я навёл справки: городу 3,5 тысячи лет, его завоёвывали даже монголо-татары...
Однако когда никуда не торопишься, ближайший разворот на Садовом - собственно разворот по Садовому.
Хорошо также через центр возвращаться домой. На обочинах группы людей, желающих клубиться. Во втором часу ночи затор на Славянской площади. Я откатал на Aveo положенные 15 тыс. километров, чтобы пришла пора первичного технического обслуживания (ТО). Моя ласточка видела города от Ярославля до Коктебеля, а мимо этой площади проехала впервые...
Оператор, которая записывала меня на ТО, спросила номер автомобиля. Я сказал, что не помню. Действительно не помню его.
Ещё один непостановочный кадр с аномальным цветением в Хотьково.
В пятницу съездил за город. Сперва подумал: может, передумать ехать? Не передумал. Внезапно и почему-то в душе (с ударением на первом слоге) пришла мысль какого-нибудь блогера позвать. Показать ему ночное Хотьково, Покровский женский монастырь. Магазин "Копейка" и сквер напротив, где закипела подмосковная Кондопога. В Золотово, которого нет на карте области (есть только деревня-прототип Золотилово, она поблизости), в сакрально-аномальном Золотово, неподалёку от деревни Жучки, у меня цветут цветы прямо в снегу. И дом с буржуйкой, правда, кончились дрова.
Только пусть бы этот блогер знал, где среди ночи можно купить вязанку-другую дров. И чтобы рукопожатность не обязывала бы к сексу.
Мысль трудноосуществимая и свидетельствует о том, что собственные впечатления от того или иного феномена исчерпаны.
Говорят, что блогеры - это новая раса людей. Раса? Ну точно не каста. Скорее, их происхождение связано с маскарадом. Имея друг перед другом огромную неоспоримую фору: анонимность, они животрепещуще отчуждены. Ночь в блоге не оправдывает их ожиданий.
Со старта своей половозрелости я слышу: у тебя на уме одно и то же. Так говорили мне ещё девочки-пубертатки - в этом ханжеском эпикризе слышались нотации их мам. Так испокон веков слабый пол бессознательно демонстрирует знание о твоих намерениях и готовность к отпору или торговле.
Секс - хорошая вещь. В свою очередь хороший секс или брак с принцессой или принцем, да что там говорить - ароматные шашлыки на даче надолго затыкают рот блогеру. И тогда выясняется, что блогеры - не раса, а сообщество людей, порой объединённых страстью к пустому пиздобольству. Ренессанс блогосферы клонится к закату, теперь блоги - инструмент рекламы, СМИ и - непобедимой сублимации.
С того момента, как я сел за руль, - не знаю, не могу определить, что эффективнее снимает мою тревожность - секс или скорость. Что из этого сильнее позволяет узнать вкус жизни. Но уверен в одном: в полночь мой фаэтон никогда не превратится в тыкву.
[700x525]
Немного перетерпеть - и световой день начнёт прибавляться. Потом даже времени не будет оглянуться - что было в том кромешном ноябре? - потому что шопинг и опять не купил электрогирлянды. Или: опять не научился красиво резать ананасы. Завязывать галстук. Всё будет опять, но уже возвышенно, нарядно, и в то же время кулуарно. Опять она прольёт на платье красное сухое и ахнет: ну не бывает такого, чтобы не пролила! И кто-нибудь побежит на кухню за солью. Опять выйдешь на чёрный лёд пруда, чтобы не гневаться, а на вербах горят - всё-таки купленные в последний момент гирлянды. Опять посмотришь на огни и звёзды, на вербные почки, которые ждут своего воскресенья. На бревенчатый дом с резными наличниками, серый дым над трубой. Сугробы стоят тихие, но следы на них как будто затягиваются: позёмка дует. Телефон молчит, потому что связь перегружена - все поздравляют друг друга. Стоять долго, оцепенело, думать: вот она, жизнь. Вот она - и то ли плакать от неё, то ли смеяться.
Но надо возвращаться домой. На крыльце - мешок с углём, пакеты с мусором, лыжи, лыжные палки, коньки. Бутылки с горелыми стержнями фейерверков. Чан с чахохбили: не влез в холодильник. Одиссей подбегает, дышит радостно и ластится: где ты шляндал, мерзкий пёс? - в шерсти льдышки скатались. Пойдём к столу.
А это просто мухомор.
