Давно собираюсь сказать. Там у вас в городе, на спешно отделанной перед приездом главного модернизатора набережной, стоит охрененно пафосный щит в виде манускрипта. Пятая строчка снизу - исправьте НЕПРЕСТУПНЫМ на НЕПРИСТУПНЫМ. Не позорьтесь - и без того все знают, что на граните набережной своровано денег безбожно.
В Тульской области под городом Донской, в шахтёрском посёлке Руднев родился мой отец. Благодаря отцу я стал Петровичем. В Рудневе по-прежнему живёт моя слепая бабушка. Вокруг посёлка - терриконы, шахтные отвалы. Большинство мужского населения посёлка - из того населения, что не вымерло, - работает в Москве охранниками. Думаете, туда не добрались басмачи? Есть там и басмачи. Они дело делают, пока мы водку пьём и про особенности национальной охоты смотрим.
[700x525]
Имею я право поделиться своей раздражительностью? Заебала ваша реклама. Я предупредил: удаляю каждого, замеченного в злостной рекламной деятельности. Заебло. Одновременно амнистирую всех, кто заебался меня читать. Сегодня удачный день для любой движухи. Прощаю только тех рекламщиков, кто догадался прорекламировать меня. Остальные - удаляйтесь без зазрения на хуй. Мне кажется, если человеку хочется заработать немного денег, даже если это слабосильная баба, пусть идёт если не колоть лёд на улице - развивать непотребные ручонки, - то мыть окна. Или пусть устраивается ассистентом к стоматологу. Или надевает свинцовый фартук и встаёт на место старух во флюорографических кабинетах поликлиник. Я заебался всех жалеть и понимать. Идите работать, хватит плодить гламурное тошнилово.
Утром снег как тополиный пух, ночью как летучая сахарная пудра, или как тяжёлый крахмал, если градусом ниже, а если выше - то как мука... Съедобный. Но это на поверхности. В глубине он - хорошо спёкшийся и уже с трудом пробиваемый лопатой.
Не знаю как у вас, а у нас ещё рано вносить в почву азотосодержащие удобрения.
Пока всю душу не вынет, пока все нервы не измотает, не отступит зима.
Вот чему учат мартовские вьюги: преследовать только свои интересы, держаться, почти вслепую, только ближайших объектов, спасаться только под собственной крышей, шкурой, а на остальное смотреть сузив глаза, не полагаясь на преждевременную сулимость.
Всё само сделается. И всё выровняется: самоукорение за творимое станет самопольщением за непричастное, боль за приобретённое - успокоением за ненажитое.
А пока пусть найдётся самое главное: толстые сучья - пусть и окременевшие от мороза, и инструмент с алмазными зубьями. И будет пища для прожорливой печки, и будет чай и хлеб, и будет небо с овчинку, и синий отсвет на сугробах от занавесей в окнах.
Снилось странное. Что, проснувшись, я поехал к Никите, потому что якобы у меня нет сети, а мне нужно работать. Квартира Никиты почему-то находилась на Кутузовском проспекте. Я немного поработал в его гостиной и спустился на улицу прогуляться. Была ночь, Москва была безлюдна, дул теплый ветер, с каким-то галлюциногенным эффектом горела реклама пустых магазинов и ресторанов.
Во время прогулки у меня однако закрались сомнения, что я ничего не напутал с явкой. В подъезде я встретил Шмидта – это мой бывший коллега, уволившийся год назад. Но мне пришло в голову, что теперь он вновь мой напарник, а наша рабочая курилка временно переместилась сюда, в подъезд жилого дома. Мы немного поговорили с ним, и я вернулся в гостиную, сел за компьютер и продолжил работать. Через какое-то время мне смертельно захотелось спать. Вместе с тем меня стали одолевать сомнения: известно ли Никите, что я здесь? Ведь ключи мне дала VS. Предупредила ли она его, что я приду? Но я уже не мог противостоять сну.
Я очнулся нагим в постели из-за того, что в комнату вошла большая группа людей из Сенегала. Сначала я ничего не понял, лишь испугался, что пренебрёг своими обязанностями и проспал львиную долю рабочего времени. Потом я сообразил, что видимо, Никита, находясь в отъезде, предоставляет свою квартиру для экскурсий: он много путешествовал по миру и собрал множество артефактов. Значит, по-видимому, VS не предупредила его обо мне, подумал я.
Между прочим, моё присутствие заметила лишь одна экскурсантка – до того момента, как я накрылся с головой и начал следить через смотровую щель, которую изготовил из складок одеяла, за вошедшими. В полутьме гостиной сенегалка бесшумно проскользнула в соседнюю комнату, как будто намереваясь дождаться, когда все уйдут. Стройностью и выразительностью фигуры она напоминала статуэтку из чёрного дерева, которых было много в экспозиции Никиты.
Наконец всё стихло в гостиной – ушли. Я чувствовал, как во мне медленно, но неотвратимо, даже с каким-то слышимым рокотом нарастает вожделение…
В моём доме поселился замечательный кларнетист с антрепренёром-мамой.
Петербуржцы, которые живут на Кенийской набережной, простите, на Кадетской линии.
Уже приходил сосед. С жалобами на утренние и вечерние гаммы.
Вообще прототип Петербурга - древняя Пальмира - находится где-то в Сирии.
А кларнет - родственник гобоя.
Ну а петербурженки - прототипы моих неоконченных романов.
В моём ноутбуке отколупнулась буква "н", и мне приходится нажимать на оголившийся под кнопкой силиконовый пупырышек, словно растревоженный женский сосок.
В моём теле застой и оцепенение. Кажется, что в нём течёт не кровь, а сукровица. Великий пост совпал с анемией, флюсом и потерей аппетита. Моя бодрость - всего лишь проявление жажды жизни цепляющегося за камни суккулента.
В моём городе снова хозяйничают метели, мерзопакостные, неспособные, увы, воскресить рождественские мистерии.
В моём нервном состоянии повинны все, но только не я. Перед тем как провалиться в сон, я вздрагиваю и просыпаюсь. Я знаю, что можно пасть ниже зелёного чая: полоскать рот шалфеем.
В моём офисе - на одной из работ - сотрудница опомнилась и перестала сверкать коленями. Что-то парадоксальное есть в том, что макси идёт миниатюрным и наоборот.
В моей Вселенной случился перигей. Я наблюдал его с табуретки на кухне и явственно видел блакитную кайму вокруг единственной спутницы всего земного. За ветками не разглядел её выражения. Но у Селены женское лицо.
В моих псевдотерракотовых пластиковых горшках тянутся к апрелю худосочные из-за недостатка света ипомеи.
Вена. Собор св. Стефана. Май 2010. Подлинная съёмка
V.S. - странный и опасный человек.
Вообще, приглядитесь: опасна та женщина, которая завоёвывает любовь окружающих женщин.
Не самоуничижением и не - напротив - подчинением, а всепобеждающим внутренним светом.
Отсутствием хаоса в душе.
Вот у меня постоянный хаос. Недавно в моём сердце Милу Йовович потеснила Одри Тоту, и меня мучает чувство вины.
Или я разрываюсь между Киевом и Витебском - как обычно перед майскими праздниками, и не знаю, куда поеду.
Или, подверженные весеннему гону, со мной хотят выпить друзья или подружки, и хотят этого одновременно.
А в результате я невпопад уезжаю в деревню. Без Тоту, сабантуя или Киева.
Мир царит в душе только светлых людей, таких как V.S.
К ней - в её мир на Mail - недавно добавилась даже K., из номера которой V.S. вытащила меня глубоко ночью в 2008 году в Malia.
А М. её обожает настолько, что мне приснилось: они втайне от меня ходили в кино.
V.S. обескураживает простыми ответами на замыленные вопросы.
Спросите у неё, как она сохраняет в стройности фигуру. - Я много хожу, ответит она.
Почему во всех странах её принимают за свою? - Потому что у бабушки отчество Иосифовна.
Как она относится к суперлунию? - А что такое "суперлуние"?
Она не хищница постольку, поскольку это исключает царственную стать.
Формула моего счастья очень проста: V.S. любят все, а V.S. любит меня.
...
Из трёх-пяти последних снов, а равно из трёх-пяти последних событий из жизни (это для меня равносильственно), мне важнее всего записать сейчас: я ехал на велосипеде по Хай-Бич и срывал белые серёжки с акации. Они не срывались, и мне от этого было плохо.
Другой сон, предыдущий: мы спали в бунгало на Хай-Бич, было уже утро, я услышал, что рядом, врезавшись в кусты араукарии, подозрительно заглушил мотор автомобиль. Я встал, достал "Брауниг" и прошептал тебе: звони в полицию. "Что, что им сказать?" - спросила ты спросонья.
- Скажи: "Я слышу перестрелку", - ответил я тебе.
...
Разучиться писать в блог - это так легко.
Остановиться, оглядеться и со всей честностью себе сказать: писать - нерентабельно. Непрактично. Непрелестно.
Но научиться чему-то другому уже поздно. Поздно научиться не бравировать душевной прямотой. Поздно начинать учиться чему-то ещё, когда умеешь всё.
Карл-Теодор цу Гуттенберг
В минувшую субботу загерметизировал бункер.
То есть в пятницу проехал на четвёртой скорости по грейдерной дороге, чуть ни с гиканьем и свистом, потом въехал в наш посёлок, но рано обрадовался: остановился метрах в двадцати пяти от дома. Высунулся Мишка и сказал, что скидывались с соседом и вызывали бульдозер: замело дорогу. Я проигнорировал намёк, потому что мне пришлось откапывать эти 25 метров. Промочил ноги, и стал напоминать о себе отит, с которым проходил всю зиму. Плюс остервенелый ветер и какое-то тесное в рукавах оказалось - для работы с лопатой - пижонское пальто.
Мишка не поленился подойти, чтобы попиздеть, а я этого так не люблю. Понятно, что в посёлке больше не с кем - только внизу живёт молдаванин, шабашник, а Мишке надо. Между прочим, обещал он мне двухтарифный счётчик, однако что-то сорвалось - другого, чую, взял в пайщики. Надо искать самому эти счётчики и тарировать в Сергиевом Посаде.
Кое-как расчистил и поднялся в горку. Берёза после того ледяного дождя наконец выпрямилась. Это была вторая её зима, и я за неё почти не волнуюсь.
Мне очень много нужно быть одному.
Дом не открывался. Что такое? Сходил, открыл летнюю кухню, взял топор и ебанул по железной двери: открылась. А между тем ещё набрал снега в сапоги, и зуб разболелся.
Бросил брикеты в буржуйку на летней кухне (топлю брикетами - горят без золы, но и без угарного газа - можно топить чуть ли не с закрытой заслонкой). Ночевать решил в доме - там конвекторы и, конечно, в первую ночь шибко не прогреешь, но всё-таки в доме я чувствую себя спокойнее, словно в материнской утробе.
Без бабы спать плохо, но если вымотался за день, то вполне себе ничего. Можно и книжку почитать.
Да, перед сном посмотрел КВН с чеченской командой. В том смешном месте, где чечен с превеликой осторожностью вынес на сцену шашлык из свинины, мне стало физически плохо.
Мне иногда кажется, что я к концу дня теряю сахар. Потому что жру еду на работе, которую приносят из как бы ресторана. Еда как еда, но через пару часов сушняк и голод. К московскому дому подхожу в полуобморочном состоянии. Выпью сладкого чаю и вроде нормально. Аль Пачино становилось так же плохо в каком-то фильме - у него по сюжету был диабет - и он просил чего-нибудь сладкого. Может, у меня диабет? Или потому, что много курю? Или меня от чеченцев мутит? Хуй знает.
Всё-таки ещё эта весна, колени сотрудницы. На одной из работ. На другой - серые глаза бухгалтерши. Невыносимые, невменяемые глаза бухгалтерши. Её ненасытная округлость и рост, просящийся мне под плечо. Но я давно уже завёл банковскую карту, и не склоняется уже она над маленьким сейфом, оголив татуированную поясницу, чтобы достать мне мой гонорар, не протягивает, зардевшись, бумагу для подписи.
Врач составил обычный перечень. Я по-прежнему волнуюсь за врача (он поднимается ко мне всё с большей, год от года, одышкой) и отрабатываю его лобби. Пью таблетки. Таблетки меня не берут - я и так спокойный.
Я давно заметил: когда всё вокруг становится буйным, я становлюсь спокойным и аполлонически-светлым.
Утром ожидаемого солнца не было. Погода разгулялась только к обеду. Снял утеплитель с ивы. Почистил дорожки и отмостку дома. Позавтракал муравейником. Торт я имею в виду.
Да, к обеду уже можно было скинуть телогрейку. Пролетел в тихом небе аэроплан. Где-то под сугробом журчал спрятавшийся ручей. Никого в посёлке. Только Мишка топит баню. И дорога заканчивается - напротив моего дома. Хорошо.
Расчистил всё перед бункером. Из бункера вынес и покидал в багажник летнюю резину. А из багажника перенёс в бункер циркулярку. Отец подарил - выбор был между ней и перфоратором. И наконец закрыл массивные двери бункера и запенил их монтажной пеной. На пару месяцев.
Потом мыл машину, счищал снег с крыши.
Если мне удастся спасти бункер от паводковой воды, то этим летом приступлю к оборудованию кабинета и мастерской.
Циркулярка, тиски, электролобзик у меня уже есть. Постелю деревянный пол, в амбразуры вставлю пластиковые окна, поставлю печь.
Бункер спасёт меня от шума и информационных потоков. Я отремонтирую старый проигрыватель и начну слушать виниловые пластинки. На кожаном диване, который отпишу себе из какого-нибудь офиса, - читать бумажные книги. Просматривать на видео те кассеты с фильмами, которые ещё не посыпались. В бункере будет прохладно летом и тепло зимой. В бункере будет хорошо мечтаться о путешествиях по всему миру.
Но прежде я зайду к стоматологу.
Год прошёл. Чуть более года. Люблю её всё сильнее. По-прежнему прихожу к ней после работы, смотрю. Умиляюсь осторожно. Ловлю себя на том, что хочется похлопать её по слегка задранному заду.
Но на работу езжу в метро. Тырк-пырк в пробках - это мне не надо. Я марафонец. Отвоевал наконец для неё во дворе карман. Воевал без кровопролития. Кто мне конкурент? Злобный пенсионер с первого подъезда с чёрной от родимого пятна губой? Пигалица на Getz, которая подсылает ко мне для переговоров свою маму? Блонда на красной мыльнице с аэрографикой и в цветочках, которая чуть что - кричит мне, что у неё мужа нет?
Не то чтобы я самый крутой, но там, где внаглую дворники снимают, не суюсь. Жду момента. Люди тоже у префектуры выбивали - так говорят. А может быть, пиздят.
Моя Aveo занимает тоже вполне себе козырный карман. Девочка со шрамом. Но уже не целочка. Шрам - створкой ворот шарахнуло от ветра: отвлёкся буквально на секунду. Шрам решил оставить. Он украшает её.
Люблю. Особенно это понял во время пяти тревожных дней. Не мог сесть за руль. Страх вернулся. То есть садился, но на поворотах задевал бордюры. Было - глубочайшее чувство вины перед ней. Что бросил и не грел в морозы. Что ты не мог с ней... что ты не мог в неё... Одним словом, что не моя она была, словно чужая, и я ей чужой.
Кажется, совсем недавно фиксировал в дневнике первую тыщу. Сейчас 19, но это я ездить не успеваю. Сменил масло после 15. Так и не сделал защиту картера. Сейчас вот колёса привёз на замену.
Столкновение - одно. Зеркалами в городе Алупке. С дамой, естественно. Города - вначале был Плавск. И Плавск был с бело-голубой церковью, рынком. Пешеходным переходом с регулировщиком, похожим на японского городового. Ну всякие там Коктебели, Инкерманы. В память врезалась степь в районе Джанкоя, и солёные озера, и Симферопольский канал, и красивая Белгородчина.
Брянщина была. Великолепная Киевская дорога. Там впервые выжал сто сорок.
Гатчина - это совсем ещё вчера. Въехал под кирпич, гулял по городу, слушал разнообразные мнения о себе.
Дважды отпускали за встречку. Последний раз в Москве, в ловушке на Осташковском. Ловушку, что интересно, нашёл в сети за два дня до этого. Поместил себе в дневник изучить. Не буду лукавить: отпускают. Без гонорара. Поговоришь с людьми нормально - желают приятного пути. Никакую корочку даже не надо показывать. Просто достигать понимания. Но, подчёркиваю, в обоих случаях дело касалось ловушек и подстав. Специально не нарушаю.
Любишь - это когда тебе нравится её мыть. Я мою её за городом сам и получаю от этого почти эротическое удовольствие. Когда, знаете, ослепительный мартовский снег, под которым журчит спрятавшийся ручей. Народу у нас никого зимой. Только Мишка. Как он ещё не одичал здесь... Издалека наблюдает, повиснув на подмышках на заборе. "Ты из космоса наше Золотово видел?" - кричу ему. - "А как же! Видел. Слушай, распечатай мне - я пробовал, а не вышло".
Мишка ушлый. Поговоришь с ним - и чего-то остаёшься ему должен.
Но самое запоминающееся - ночи, проведённые с ней. Точнее, те туманные утра, когда мотели переполнены и просыпаешься - голова на ручнике. Окна запотевшие. За ними - другая, незнакомая жизнь. Которая впереди.
Есть два клана в мировом сообществе, в которых культивируется суицидальная форма исторического самоутверждения.
Это клан исламских фундаменталистов и клан самураев, представляющие соответственно смертников и камикадзе.
Самоубийство иллюстрирует отчаянную бесперспективность мировоззрения и тех и других, однако жертвенность, например, русских старообрядцев или курдов не часть их кодекса морали или военной дисциплины, а акт религиозной и патриотической экзальтации.
Ортодоксальность японцев на самом деле декоративна и всего лишь следствие островного герметизма и островной психологии. Их государственная политика строилась на предательстве, болезненных колониальных притязаниях. Их талант в трудоёмких технологиях объясняется абсолютно антикреативными условиями общежительства, скученностью и тотальным контролем друг над другом.
Этот исторический враг России прибегал к противоестественным мезальянсам то с Гитлером, то с Америкой. Всего несколько дней назад японцы публично рвали и жгли российский триколор. Скажут: рвали и жгли пять человек. Отвечу: с официального подначивания властей и молчаливого согласия мирного синтоистского общества.
Японские правые - единственные, которых нельзя допустить к процессу солидаризации европейских националистов. Известно издевательское заявление японских властей о непривлечении к ответственности вандалов. "Ваш флаг - тот, что на вашем флагштоке, а это не ваш флаг", - сказали они.
Вообще островитяне, если решиться на смелую категоризацию, поражены национальным инцестом. Достаточно посмотреть на английскую королеву, курьёзность которой не осмеяна только ленивым режиссёром, на всех этих долдонов-принцев с явными физиономическими чертами вырождения, наконец, на то, что острова по-прежнему служат убежищем для тех личностей, которые натворили плохих дел на континенте.
В Старом Свете наблюдается самое яростное сопротивление со стороны здоровых традиционных сил общества ортодоксам, фанатикам и психопатам.
Щит против исламцев намерена выстраивать белокурая бестия Марин Ле Пен - глава Национально фронта, звезда ультраправых Европы. (Честно говоря, я даже не знаю о таком её намерении, но предчувствую его, когда смотрю на красивое решительное лицо Марин.) Что касается Японии, думается, её постиг не тектонический удар - будем реалистами. Господь отвернулся от этой страны и превратил её в радиационную мину для всего Азиатско-Тихоокеанского региона.
Мина должна быть обезврежена. Японию нужно взять на поруки мирового сообщества, ввести в неё международные войска и поставить жизнь острова под контроль объединённого министерства по чрезвычайным ситуациям.
Российский министр Шойгу в чём-то даже вписывается в японский ландшафт.
После Хиросимы, Нагасаки и Фукусимы Япония стойко закрепила за собой репутацию державы с ядерной виктимностью.
Не желаю зла нашим соседям, но и не разделяю раздувающийся официозный пафос сентиментальности - лишь в той связи, что не раздувался этот пафос, когда убивали наших братьев в Чечне и Сербии. Лишь в той связи, что не спасали наших соотечественников из осколков распавшейся советской империи и замалчивают о геноциде русских на государственном уровне, декларируя сочувствие жертвам всех других гуманитарных катастроф.
От шалого марта до сумасшедшего апреля две с половиной недели, а ожидание чего-то такого нестерпимо. Чем хороша зима: её сказочная глухота смягчает все разряды нашей с вами пиротехники. Зимой нет завтрашнего дня: он будет похожим. Значит, нет и беспокойства. Есть только пожелания.
Чтобы поярче ночью загорелись звёзды. Чтобы дочка мама ты и я. И чтобы грейдерная дорога была расчищена после поворота от Кудрино.
Всё.
Зимой внезапные сумерки не сваливаются как снег на голову - точнее, от их внезапности не вздрагиваешь. С работы идёшь дворами: черно как у черта за пазухой. И только окна, в которые всегда любопытно, уютно светятся. Захотел - отошёл подальше от фонаря и помочился в сугроб.
Мозг спокоен. Забываешь в подробностях рассмотреть своё тело. Просыпаешься со сладкой слюной на подушке, за узорчатыми окнами - холодное, ядрёное, с игольчатыми лучами, вместе с тем как будто фальшивое солнце. Ненадолго.
Другое дело, когда начинается балансирование около ноля. Свистопляска на международной арене. Бессмысленное и угнетающее ускорение, усиление грохота жизни. Сходят ледяные лавины с раскалённых крыш. Вырываются на улицу мегагерцы из открытых окон автомобилей.
Зимой, конечно, легко запить. Под колючий морозец, баньку и прочее колядование. Но не от раздражения, а напротив - от царственной апатии природы.
Март кладёт конец потаённому зимнему времени. Грейдерная дорога лучше, чем в иное время года: широкая, без колеи, накатанная. Снеговые отвалы с обеих сторон - с человеческий рост. Но когда едешь по ней - впервые на четвёртой скорости, вдруг начинаешь бампером черпать снег и увязать в белых дюнах: где-то под пригорком дорога заметена с полей: значит, наст ещё не образовался. Рано ещё.
Вот почему я всегда держу в багажнике лопату.
Хватит, впрочем, пока о высоком... Так начинается последний пост в ЖЖ писателя и блогера Дмитрия Горчева, о котором я доселе не знал. Он умер почти ровно год назад, в марте, от обширного внутреннего кровоизлияния. Кажется, он вёл дневник с 2001-го и был одним из первых, а может, и первым тысячником. Выпустил несколько книг. Жил в деревне в Псковской области. Нашли его у крыльца собственного дома - по-видимому, в день или на следующий после дискуссии в ЖЖ про химикаты для проявки-закрепления чёрно-белых плёнок. Хотя всё-таки самый последний пост написала за Дмитрия его жена, чтобы сообщить, когда похороны. Разные чувства возникают. Во-первых, я и сам ранее думал: какая строчка застынет среди моих бегущих последней? Кто напишет некролог? Не подготовить ли фотку? Поджелудочная или всё-таки лобовое столкновение? И не закрыть ли днев прижизненно? А во-вторых, законсервированных дневников будет всё больше и мы когда-нибудь привыкнем к ним. Они словно затопленные корабли - мачтами скрежещут по нашим днищам. Но уже существующие примеры поучительны. Вместе с дарованной нам возможностью так легко позиционироваться в сети, самовыражаться - мы получаем и вот такие психологические уроки. В-третьих, когда читаешь дневники молчания, понимаешь, что слова, в том числе мелко-суетные, пошлые и даже оскорбительные, могут быть прочитаны против нас. Мы не ангелы, и не рафинированный дух наш будет витать в эфире после нас, но наши слова скажут за нас. И не всегда оправдают. И отступление. Говоря не обо всех блогах подряд, а о персональных страницах писателей. Блоги - удобный тренажёр, чтобы совершенствовать слог. Чтобы иметь отпор механистичности мышления. Но где мы видим усовершенствованный слог? Где мы видим хотя бы ищущих его совершенствования? Где мы видим вопросы, задаваемые самому себе? Как правильно определяет живой Дмитрий Горчев жанр словотворчества какого-то автора (кажется, Славы Сэ): это всего лишь байки. И вот, освоившись в этом жанре, писатели довели дело литературы до того, что книжную продукцию с их текстами уместнее всего держать в туалетах. Потому что если бы они, писатели, показывали жизнь сквозь ежедневную призму смерти, это называлось бы литературой. Литература (как и юриспруденция, например) вышла из религии. Прошла этап верификации и вновь стала исповедальной: такая она начиналась с Аввакума, Петра Абеляра и Августина Блаженного - их, вместе взятых, можно назвать протоблогерами. Литература стала электронной. Написание и опубликование - синхронными. Смерть автора стала возможной онлайн, то есть - здесь и сейчас.
Первая бывшая всегда нравилась больше, чем вторая.
У первой какая-то прирождённая дерзость, у второй - приобретённая.
Если первая кольнёт шпилькой, то вторая сделает "саечку".
Саечкой в нашем детстве называли щёлчок пальцем снизу по подбородку визави.
Чтобы лязгнули зубы и он был посрамлён. Обычно после этого ещё тянут за нос.
Первая олицетворяла для меня бецеремонную аристократку, вторая богемоцентричную рецидивистку.
Поэтому на первую я никогда не обижался, напротив: сам однажды попытался обидеть её.
Вторая, понятно, рассчиталась со мной за первую.
С тех пор у меня влечение к подхамливающим особам и одновременно иммунитет против них.
Есть в русском языке прекрасное слово - "подхамливать".
Оно означает: "хамить в заведомо ненаказуемой, неулавливаемой форме, часто - тоном".
В сущности, все русские женщины умеют это делать.
Умеют и культурно, и с шиком, и в неулавливаемой форме.
Спроси каждую - ответит, что такой её заставило быть наше убогое русское общежительство.
Не поворачиваться жопой к шпильке, не разевать рот.
Зачем я вообще заговорил о хамстве?
Из-за привычки ждать его всплеска из прошлого.
Да, наверное. Я знаю, знаю, я слишком мнителен, но набираю номер...
(...)
Жизнь утекает сквозь пальцы.
Ассанжу шьют 131-ю, Гальяно лечится в пустыне.
Медведев зафолловил Владлену.
Поэт? Поэты предсказывают Ливию. Их вызывают в Лубянку на допрос.
Поэты звучат на радио "Классик", в конце концов.
Ты не поэт. Твоя прерогатива - ретропромискуитет.
Твиттернём уже по-большому.
Не знаю как у вас, а у меня по жизни неизменно: один проект за другим - третьего погоняет, однако выгоду получаю с -надцатого, который, что пристяжная, без кнута сбоку от всей плеяды влёкся. И когда наконец плеяда распадается, я остаюсь в шоколаде, потому что есть она: свежая, неизбитая, норовистая. Да-да, здесь как с девками: крутишь и с одной и с другой - а в результате свет сходится на главной, которая в тени себя держала и которую вниманием обходил.
Вернулся с работы. Что вам сказать, уважаемые. В метрополитене кисло от трёхдневных возлияний. Дамы, прихватившие с работы недоразобранные цветы. Цветные. Мир, конечно, захватили цветные - и не я это провозгласил, а ещё поэт наш Иосиф. И ничего, видимо, с этим уже не поделать.
А хорошего у меня - только сны последние, яркие, которые тоже цветные. И снятся цветные. Только вот сегодня приснилась вдруг девочка на бульваре - словно из белых ночей: с иконописными глазами и пухлыми губами. И смотрел я тихо очарованный, и хотел сделать для неё что-то хорошее. Например - жениться. Это были страсти по Достоевскому, т.е. ничего и не было, умозрительно хотел. Взял её за руку и пошёл с ней куда-то - может быть, к себе в каморку на последнем этаже, чтобы при свече целовать её кончики пальцев, - и вдруг на повороте увидел открывшуюся перспективу улицы, точнее, фрагмент её - с цветными домами. "Эту улицу, - сказал ей, - очень люблю и называю её улица Рождественская".
Не знаю сам, что я имел в виду.