Сначала сделал финт и пошёл по Остоженке чётной стороной, которую прежде почему-то избегал, и улица вдруг вспыхнула как под софитами - так, что перед одним из павильонных домов я рот открыл и листья ссыпались со спины - банные листья после загородных выходных. Когда идёшь по непривычной стороне дороги, противоположной изученной, самонаблюдение становится слишком наглядным, почти кинематографическим.
Дошёл до дворца Изящных искусств, вспомнил, что после Дали она изнамекалась про Караваджо, и позвонил ей, но подошед к воротам - ворота были закрыты, - не смог ничего прочитать на стенде, белеющем в глубине двора. Я стал плохо видеть в сумерках.
По понедельникам музей не работает, сказала она, заглянув в сеть.
Предложил ей встретиться возле "Армении" - по моему расчёту, это было ближайшей точкой нашего пересечения.
Шёл тёмными переулками мимо музея Рериха, потом между военными ведомствами на Знаменке, а потом по Гоголевскому и Тверскому бульварам - и снова по малохоженной прежде стороне.
Дом журналиста, витрина здания ТАСС с фотопублицистикой, МХАТ с "Контрольным выстрелом" на афише.
В результате ужинали у дома 302-бис, возле Триумфальной.
Модерновый зал с коричневыми диванами и тёмным паркетом, окна на Садовое, снежный голос Эллы Фицджеральд.
Никого народу, кроме длинного горластого англосакса с подругой, а также двух нацменов.
Последние то ли делились опасениями, что закроют границы, то ли сочиняли контрреволюционную агитку для населения.
А у нас в Хотьково уже с месяц как зима: туи в девственных белых каймах и давеча прибегал сосед - говорил, у него горячая вода забила из скважины.
В декабре легко вообразить себя повстанцем. Возвращаешься за полночь с площади Восстания, потерявшей условность названия, - в небе северного сектора столицы барражирует вертолёт, и если ты живёшь не один, а с бабой, надеешься на ужин, а если нет, то всё равно надеешься - на наспех сварганенный, конечно, какая однако разница? Идёшь и думаешь, например... Что три рабочих недели до Нового года. Что дров наготовил совсем никудышных из спиленных московских тополей. Что звал друга поехать в Юрьев-Польский, а он говорит - ты что, в субботу всероссийская стачка. Идёшь по чёрному тротуару, по чёрным московским дворам, в чёрной-чёрной кожанке. В такие редкие мгновения - обыденного повстанческого одиночества, не жалеешь, что жизнь твоя пишется вчерне, потому что зимний воздух покалывает ноздри, а в воздухе этом слышится озон. Потому что кто-то не любит потрясений, а для тебя они - расширение сознания, озон. В твоей непредсказуемой стране ещё вчера не было слышно и шороха, а сегодня уже призрак Муаммара маячит у Иверских ворот.
(...)Ну а шум и гам в сети в этот день были предусмотрительно заглушены атаками, гарантирующими анонимность (заметим в скобках: мы знаем, читали у Кафки, что высшее проявление анонимности - административный аппарат). Молчали селебрити блогов вольтерьянского ЖЖ, молчали авторы и разносчики несистемных мемов и трендов - "Эхо Москвы", Slon.ru, "Голос" - удививший нас недавно отчаянным воплем высурковскаяпропаганда.
Важны ли сегодняшние итоги в долгосрочной перспективе? Увы, для тех, кто вырвет горностаевые мантии с плеч тиранов, а скипетры из рук венценосцев, выборы не имеют никакого значения. Не только потому, что они против института парламентаризма, а потому, что не резолюциями большинства решаются великие вопросы эпохи.
И вместе с тем кто знает - может, шум и гам начнутся завтра.
Итак, возвращаясь к заголовку: автор этих строк всецело на стороне тех, кто посвятил этот день своей личной жизни. Пока те, кому суп жидок, голосовали за тех, кому жемчук мелок.
Сидели с ней на Пятницкой в корчме. Надо заказывать там столик. Сначала хотел, чтобы мы встречались регулярно в саду "Эрмитаж", но холодная погода, далеко идти, ветер, и вспоминалось, что из публики в прошлый раз попались то ли театральные фигляры, то ли аниматоры и была нерусскоязычная официанка. Но окна в сад. Окна с английскими рамами. В прошлый раз ей стучал в окно из сада какой-то ребёнок (она сидела у окна). Решил, что то место будет запасным, а будем сидеть на Пятницкой, во все дни кроме пятницы.
На закуску она заказала себе сало, завёрнутое в маринованную черемшу. Конечно, под украинские песни говорили про Крым и в результате позвонили в Питер семейству Т. и позвали их на Новый год.
Во всяком начале заключён конец: всякий понедельник подразумевает пятницу, но если ты умеешь отличить главное от неглавного, то должен дорожить тем, что даётся именно в зловещий и прекрасный понедельник. Это не дерзость - закрыть собой чью-то интимную вакансию на пятничной волне. Настоящая дерзость - ловить в служебном воздухе понедельника выходные феромоны.
В подлунном мире меняются не сущности, а понятия, и феромоны, например, не нановещества, а всего лишь узкое, биохимическое обозначение флюидов.
В рабочую неделю словно через форточку понедельника втягивается ветер уик-энда. Тестостерон стучит в твоём сердце, сонный взгляд сильнее статики стягивает на женских телах до зубовного скрежета облегающие тряпки.
В министерстве правды очень медленные лифты. Обманчиво медленные, как белые медведи, во всякую поездку они - аттракцион для естествоиспытателя. Даже если едешь один, в свёрнутой в трубку утренней газете найдёшь на первой полосе какую-нибудь колкость в адрес правительства. Но утром редко едешь один. Заходят леди с включённой музыкальной гарнитурой - очень слышно их хриплое дыхание, которое они не контролируют (иногда они даже подвывают собственной музыке). Заходят тучные люди, сдерживаемое дыхание которых трансформируется в сопение. Заходят и дышат жвачным перегаром дезодорированные офисные маскулинумы.
Я разгадал иллюзионистский секрет лифта: в нём каждый чувствует себя любовником в шкафу.
Иной раз едешь с подтянутым офицером из службы безопасности, который профессионально или со скуки пытается вычислить тебя - прочитать твою должность на бейджике, на третьем этаже заходит мальчик-мажор, он же буфетчик с кудрями Амура, и ты удивлённо впервые смотришь на его ноги, потому что полгода, как его знаешь, не видел его ног, потому что он буфетчик и держит ноги за стойкой, какие-то странные ноги, не подходящие для него; на пятом буфетчик выходит, а ты уже спрятал бейджик в карман, чтобы офицер не брякнул здравия желаю, а заместо буфетчика заходит олицетворённый цветок лилии - точно такая же когда-то пахла в твоём доме - всю неделю пахло лилией, и белый медведь опять медленно карабкается вверх на гору с эсбэшником, тобой и лилией, вверх над Крымской площадью, над мглой московской, над Остоженкой, над Садовым кольцом с рядом эвакуаторов и полицейских Volvo по случаю съезда власти, над платиновым куполом Зачатьевского монастыря, в котором патриарх отслужил торжественный молебен, провожая на Афон Пояс Богоматери.
Толстой повторял вслед за кем-то из апостолов: жениться, конечно, худо, по сравнению с тем чтобы целиком отдать себя Богу, но лучше всё-таки жениться, чем всю жизнь разжигать.
Садовое, Крымский мост, набережные, подземка, где объявляют, что начало очереди на Воробьёвых горах, - круглосуточно на пути обыденных, устоявшихся городских течений - островки и плотины из десятков тысяч людей, среди которых моя мать, например, и двоюродные сёстры. Люди в большинстве - здоровой сельской масти, стати и закваски, в ватных пальто и звериных шубах, а часто ещё обвязанные шалями или даже поверх в жилетах.
Среди них я - в чёрной коже и с мефистофелевским портфелем - чувствую себя кислотным пижоном. Мои ботинки сверху истоптаны. Сегодня на Остоженке в полночь видел тут и там организованные группы с детьми, которым на вид от шести лет, пересекали "зебру", нашёлся унтерменш, который психанул в образовавшейся пробке и засигналил, - из тех, наверное, кто молится на свой монитор и производит в блогах антиклерикальный ропот.
И на "Кропоткинской", уже заполночь, вваливаются в вагон - главным образом паломницы позднего детородного возраста, с почти скоморошечьей косметикой на лицах, не столько просветлённых, сколько просиянных. Впрочем, я сам весь вечер едва сдерживал в себе чувствительный восторг - восторг сопричастности, не нарушенный даже зрелищем драки на "Проспекте Мира", из-за которой задержали поезд.
Кэмерон работал над "Аватаром" 15 лет, Мирзоев 14 лет вынашивал дерзновенную мысль снять - не поставить! - "Бориса Годунова". Разница не только в том, что у Кэмерона были деньги, а у Мирзоева их не было, а когда появились, то мало - 500 тыс. (в России бюджетность картины не порок, а авторское кино, тем более если картину делает театральный режиссёр, её лаконизм вроде бы уместен), разница в глобальности замысла и его исполнения.
Разве те сейчас времена, чтобы скромная материальная база картины героизировала продюсера, в актёрах пробуждала энтузиазм волонтёров, а в зрителе - чуткость к режиссёрскому волюнтаризму? То, что я сказал выше - бюджетность не порок - всего лишь ирония: это устаревший тренд, и творческий успех сейчас во многом определяется эффективностью или конъюнктурностью менеджмента. Или огромностью таланта.
Мирзоев, конечно, не ради экономии на сценаристе взял за основу драму "О царе Борисе и о Гришке Отрепьеве", но слишком прозрачно и, я бы сказал, с местечковым размахом потратил непросто добытые средства на представительские авто, сквозняком пролетающие по Большому Каменному мосту у Кремля в раннее московское утро. (...)
На спецпоказе Ирина Хакамада, единственная помпезная персона в первом ряду, блеснув перед публикой туфлями-копытцами от McQueen, уверяла всех, что она ещё политик и что в политике-де внутренние монологи и нравственные страдания (подразумевала кровавых мальчиков) не имеют места быть, и под умильным взглядом загорелой, в фисташковом брючном костюме Татьяны Пушкиной бесстрастно констатировала, что фильм - провокация, и даже, возможно, его не будут смотреть (широкие массы).
А пока ведущая "Женских историй" приглашает на сцену режиссёра, актёров, специалиста по русскому средневековью и социолога из Левада-центра (куда же без него?), мы силимся рассмотреть в мирзоевском тираноборческом пафосе провокативные, по мнению very important Ирины Мицуовны, образы: это прежде всего Годунов на фоне триколора, что позволяет провести параллель между Московским царством и Российской Федерацией, и хичкоковский кровавый мальчик, символизирующий, несомненно, Ходорковского. (...)
Мурзаков Артемий: Обжег губы. Сильно
Николай Серебряков: трение?)))
Мурзаков Артемий: иди нах, мой маленький друг :)
Справочно: Мурзаков Артем, активист «Молодой гвардии "Единой России"» в Санкт-Петербурге, член партии «Единая Россия», помощник депутата Государственной Думы РФ.
Николай Серебряков, депутат муниципального образования Муниципальный округ № 25, Кировский район, Санкт-Петербург
Ваш покорный слуга мелькает среди публики
Всю эту неделю до обеда у меня не было никаких дел, и просыпаясь, я концентрировался на ранее переживаемых состояниях, стараясь добиться во всякой умозрительной копии высочайшего сходства с оригиналом.
Я реконструировал мизансцены из моей жизни из спонтанно всплывающих в памяти запахов, светотени и тактильных ощущений. Нет, это были не воспоминания, а реконструкции, детали которых я вылавливал словно в лотерейном барабане. После таких иллюзионистских трюков начинаешь думать - уже в повседневности - о человеке, о котором давно думать перестал. Например, о какой-нибудь женщине, обнимавшей тебя как-нибудь своеобразно - а женщины каждая обнимает своеобразно.
Между тем знаком полного совпадения реконструированной картины и оригинала было отключение сознания - погружение в сон.
Я так далеко зашёл в область чувственных наитий, что сегодня мне приснился сон чужого - незнакомого мне человека. Это был даже не сон, а статичное наваждение: некие люди ожидали перед церковью начала службы (пожалуй, это были как раз те люди, которых я встретил только что, несколько минут назад, когда ходил в супермаркет за сигаретами; да, это были точно они - двое нетрезвых мужчин и с ними потрёпанная женщина, все бедно одетые). Как только, проснувшись, я приступил к своим обычным медитациям, я вдруг осознал, что это был не мой сон, а фрагмент чужого сна, который случайно спроецировался на экран моего подсознания. Весь сегодняшний день я особенно внимательно читал чужие дневники, но сейчас подумал, разумно ли удивляться тому, что тебе приснился сон чужого человека, и при этом спокойно встречать персонажей этого сна по дороге в супермаркет..?
Я думаю, что в отличие от Федора Достоевского, и, в особенности, от Антона Чехова, Лев Толстой не имел представления о реальном человеке. Он находился во власти библейского учения о человеке. А между тем реальные люди - это в большинстве своем странные, полные противоречий организмы, которые не ставят себе никаких идеальных целей и столь бестолковы, что идут даже против правил уличного движения, и гибнут как мухи. И всегда так бывает, когда ты, допустим, идешь расстроенный чем-то полутемным переулком и вдруг в каком-то окне слышишь звонкие радостные голоса, видишь, как мелькают за шторами руки, доносятся до твоего слуха звуки музыки, и тебе кажется, что именно там, за этими окнами, происходит что-то самое важное, таинственное и прекрасное, что именно туда бы ты хотел ужасно попасть, и щемит твое сердце, тянет туда. Но вот, положим, ты оказываешься там, видишь самые обыкновенные картины: Иван Иваныч уже пьян и норовит лицом упасть в тарелку с винегретом, диски на проигрыватель ставит маленькая девочка в джинсах, а некрасивые, угрюмые женщины лузгают семечки и злобно судачат о соседях.
Юрий КУВАЛДИН
Сеть - хранилище фейков, и, например, мой дневник - банк не заслуживающих доверия автобиографических данных обо мне. (...) Говорят: вот она замолчала в сети - значит, зажила. Но значительно печальнее участь тех, кто вообще следа в сети не оставляет, ведь сеть тоже социализирует. Девка, не выставившаяся в подвенечном платье в "Одноклассниках", никогда - прежде всего самой себе - не докажет, что зажила.
И вместе с тем перлюстрация блогов - занятие лишь относительно благодарное. Ну кто всерьёз покупается на рейтинги блогосферы? Здравомыслящим понятно, что медиа регулируется. Пионеры получили каждый по своей пятиминутке славы, а теперь эффективные блогеры несут по 500 рэ на промораскрутку. Там, где присутствует человек, всё регулируется, и не роботы задают информационную картину дня, а взыскующие зарплаты или страшащиеся дисциплинарных взысканий живые люди.
(...)
Мне удивительно, что есть ещё люди, для которых событийный фон дня формируется первой страницей поисковика. Одна барышня пишет: вышла сегодня в новых замшевых бежевых сапожках, а на улице грязь - блеать, Яндекс наврал! Подспудно каждый воспринивает эту страницу как передовицу газеты "Правда", закрывая глаза на то, что сырая работа выпускниц местных гуманитарных вузов насквозь всем видна. Мне приходилось наблюдать, как в отделе культуры одного уважаемого издания по любому событию корреспондентки названивали "эксперту", чтобы просить у него комментария - то есть вместо проливания свет на событие они давали резонанс, скажем, извращенцу Гельману. История моего очень осторожного отношения к провинциалкам с филологическим образованием началась именно с этого эпизода. Говоря цинично и прямо, провинциалки вообще в широком смысле более всего годны для промискуитета, но не будем сейчас останавливаться на этом.
Другая тема, которая стала кочевать по блогам: тема эмиграции. Исключительно стимулируемая тема в блогах, даже в блогах националистов, которые, известно, впадают в крайности и теперь транслируют фейки о зондеркомандах Шойгу и о том, что нас скоро начнут резать бригады нацменов-строителей. И здесь, возможно, есть доля правды. Ведь сокращение русских и их деградация кажутся уже процессами необратимыми, а галопирующей исламизации страны, кажется, нечего противопоставить.
Когда я слышу слово "эмиграция", я представляю себе белоснежный паром в одесском порту. (...)
Итак, подъезжая вчера на последнем поезде к своей станции метро, я дочитал "Хаджи-Мурата". Взялся за него, во-первых, чтобы хоть что-то начать читать - и именно взял первую попавшуюся среди сваленных у меня в беспорядке под бабушкиными часами невостребованных бумажных книг, во-вторых, чтобы решить для себя загадку, что такое феномен русской романтизации Кавказа, стойко держащийся с XIX века. И так далее. Я, конечно, утратил привычку читать для души, но в возобновлённом опыте проявился и рефлексивный голод по чтению, и обыкновенный физический голод в процессе чтения, который я заставлял умолкать сухарями. Впрочем, не одной моей рефлексией кончился первый вечер чтения - Анчар, мой пёс, в продолжение обгрыз корешок книги, но сделал это щадяще, до букв, так, что я имел всё-таки возможность читать в метро, прикрывая брешь на корешке рукой.
Что тут можно сказать по прочтению? Да то очевидное, что вековечная кавказская тема в русском необозримом пространстве не претерпела никаких изменений. Что вечные болячки России - Чечня и Польша по-прежнему язвят её тело и больше того - Россия теряет иммунитет в борьбе с магометанскими и католическими рецидивами - вспышками болезни. Что зловещие географические имена Ведено, Хасавюрт и крепость Грозная выучены наизусть несколькими нашими поколениями.
Повесть о том, как аварцу-перебежчику, заметавшемуся между врагом-Шамилём и врагом-Николаем, казаки отрубили голову. (...)
37-ю зиму я совсем не ждал - ни первого снега, ни этой упоительной утренней тишины, ни чернильных клякс под ногами от чёрной рябины, - но это не значит, что я не готовился к ней, - а она, глядь, и пришла. Снег в Золотово лёг, и лёг надолго - это стало очевидным тогда, когда он продолжал лежать при двухдневном колеблющемся нуле. Я решился на эксперимент и продолжал обкладывать кирпичом летнюю кухню (правда, добавляя в раствор немного соли); вчера сделал последний замес и накрыл стену - невысокую, вполроста, - пергамином. Я вмонтирую в неё светильники, чтобы зрительно поднять вросший в землю барак летней кухни (она действительно построена в советском барачном стиле).
В минувшую ясную, солнечную субботу приезжал Проклов, собирались с ним и Khloya рвануть в Юрьев-Польский - рванули, но во-первых, слишком рванули (я проскочил нужный поворот и влетели во Владимирскую область), во-вторых, пришло известие, что строители-таджики украли Анчара в канун отмечаемого ими обряда жертвоприношения). Обследовали деревню, заезжали в Стройково, опрашивали селян в Ахтырке, справлялись у продавщицы в магазине и даже заехали в церковь. Через какое-то время, к вечеру щенка подбросили к свояченице, но на следующие сутки пропали его брат и сестра Черныш и Белыш. Поскольку и эти щенки были спасены, теперь можно говорить об этом. А также о том, что в наших святых местах при попустительстве властей снова очень много развелось исчадий магометанской религии.
Утром перед поездкой я встретил Проклова на станции, и мы поехали завтракать к Khloya. В дороге он осторожно поинтересовался, есть ли у меня пиво. Когда-то и я любил пить пиво вместо завтрака, хоть бы и болела к полудню от этого голова; с тех пор, однако, в марках пива я уже не разбираюсь, зато теперь в холодильнике и сауне у меня есть любая выпивка для гостей.
Та суббота была бы для меня совсем чёрной, если бы я не встретил понимания и терпения со стороны обычно ворчливого Проклова, когда нам приходилось лазать по трущобам, задворкам деревни и ещё бесснежным полям (впрочем, мы рассмотрели, подойдя ближе к даче Бодрова, этот странный дом с тонированными окнами, а также встретили охотников во главе с Акимычем, у которого из кармана куртки торчала бутылка водки). Кроме того, Проклов - человек с наглухо законспирированной душой, наблюдая, как я мою во дворе машину, вдруг сказал мне, что лучше женщины, чем Khloya, он со мною не видел.
Ужинали в русском трактире в Сергиевом Посаде.
