прописные буквы стали называться строчными, вот что изменилось в этом мире, думал я, смотря на средиземноморские волны, и почему это мой дед не побывал здесь, он был такой прекрасный копировальщик, он схватил бы своим взглядом здесь всё живое, всё живое замертвело бы под его взглядом и вписалось бы в его мелкую карандашную сетку, мой брат даже намедни выпрашивал у меня сразу три огромных полотна - “Шишкин лес”, “Алёнушку” и “Трёх охотников”, мол, насмотрелся картин во всяких Луврах-хуюврах, и убедился, что лучше нашего деда никто не пишет, где он только доставал холст и масло? - подрамники мастерил сам, а рамы покрывал бронзовой краской, и я отдам ему, конечно, мне не жаль, он же брат мой, а я люблю акварель, айвазовщину, обычно она появляется раньше мужа, по крутой тропинке спускается в гороховой панаме, поскальзываясь на крошеве базальта, хватаясь за венцы испанского дрога; я понимаю: муж за полночь жжёт горилку с охраной – ПРЕСТУПНЫЕ МОРДЫ, - сегодня он явился раньше, принёс снаряжение – маску и рыболовную пику, сплавал на плоский камень, вынул из моря приличную горсть мелких мидий, я как-то сразу его зауважал, потому что не умею подныривать, мы разожгли костёр и вытащили припрятанный в камнях кусок жести - противень, после чего он открыл бутылку молодого испанского вина и рассказал, что пытался вчера заняться с ней но ничего не вышло, я пропустил это, но невольно вспомнил про Мату Хари, которая сказала в 17-м – “Я готова, мальчики” перед дулами винтовок двенадцати солдат – СЕКС сродни УБИЙСТВУ – потом пришла Sistrelli, разделась, то есть распахнула – как это по-русски? – парео – вспыхнула, встретив мой взгляд, открыла зонт и в плавках-шортах, фасона несколько вчерашней моды, NO BIKINI, села на полуденный камень – и хорошо, ниточки, врезающиеся в зад, как-то неприятны, Sis, ты угадала, в средиземноморском коктейле красок скромность завораживает, это коктебельский вариант, и тело, не засиженное шмелями, не украшенное шрамами, и муж тебя не берёт так часто как тебе это нужно, всё щурится на нас – ладно, я немного посидел на корточках, потому что нет БЛАГОРАЗУМИЯ РЯДОМ С НЕЙ по-другому сидеть не могу, пора подниматься наверх к барьеру-парапету, откуда работать над прошлым - я озираю вершины горы А., этакие краюхи чёрствого хлеба, и, если честно, всё больше гипнотизирую усеянную мусором землю: вглядываюсь в бутылочные осколки, в норы термитников, а у неё пожалуй немного щуплая мальчишеская фигура, но тот самый широкий просвет между ногами, который приглашает положить туда ладонь, сел на скамье возле дома, у ворот застыла, и я просто спросил её, нравится ли ей Джо Дассен, без всякого пристрастия, потому что думал о Джо - его голос разносился по побережью с пристани, - разве он может не нравится? – сказала она и качнула головой с заманчивыми локонами на висках, - кстати, какое совпадение: к вечеру я приготовила французский супчик.

- Эвилина, я отъявленный негодяй. Ваш муж близорук. Давайте оставим это.
- О’к, - сказала она с улыбкой.

А вечером пришла показывать свои аква

Наконец все три мужа замолчали, утомившись упрямством Иова, как бы раскаивающегося, но и расписывающегося в собственной непогрешимости.

Но нашёлся в этом молчании юноша, Елиуй, который, увидев что не дали результата речи соучастников судьбы Иова, попросил слова. Ему позволили выступить. И он проговорил голосом, в котором чувствовалось и нетерпение и страстность:
- Я тут давно вас слушаю, - сказал он, обведя всех нервным и каким-то плачущим взглядом. – Мы всё впариваем Иову факты, а я вам скажу, извините, старцы, а не хорош ли нам порожняка гонять. Стоп! - дайте мне сказать, дайте немножко преференций. Прикинем, отчего же буксуем. Не проходит он по наездам и человек он ещё непогибший, мы это видим. Никто ему конкретно счета не выставил, и что же?

Тут Елиуй попёрхнуся, прокашлялся и неожиданно сказал:
- По мере лет своих вижу одно: не ссучившийся это человек, и это точно.

Юноша-полицейский в чистой амуниции и внушительной дубиной за поясом вошёл в номер, поинтересовался, не болен ли я СПИДом, и, топчась в луже моей крови, сделал мне перевязку, провел вместе со своим напарником по гостиничному коридору - я словно плыл за ними, ориентируясь на их смутные фигуры впереди, - вывел на воздух, посадил в машину, цвет которой я не разглядел в темноте, и отвёз в больницу у синей речки, где заспанная сестрица сменила мне повязку и сделала инъекцию от столбняка. Потом я вышел на улицу и услышал убаюкивающий, необыкновенно ласковый шум в ушах от, как бы сказать, эстетически приглушенных внешних звуков, которых и без того было мало, в основном это был плеск шин одиночных автомобилей и шум слабого городского ветра. Только сейчас я осознал, почему эта артерия называется сонной.

Утешители всё что-то нашёптывали ему, выкладывали перед ним просто какие-то удивительные камер-версии его прошлых и текущих дел, но Иов подозревал, что его хотят в чём-то подловить, в чём-то подправить, подставить, в чём-то скорректировать; но сам-то он чистоту свою нёс спокойно. Он говорил, что ежели б и скрывал проступки свои и некие позорные свои пошлости и несуразности, то боялся бы большого общества и в свет бы не выходил, однако ж он утверждал, что жил открыто, да вы сами знаете, - бывалыча, выходишь на городскую площадь, в тенёчке ставят тебе стул с высокой спинкой, смотришь – старцы уже все встали и стоят, а те, кто помоложе, вовсе разбежались и попрятались на всякий случай.

Хрена ль, - говорил Иов. - Жил я как царь и меня все боялись. А ну-ка, вспомните, отказывал ли я кому-то в чём-нибудь? Один ли я ел кусок свой, и не отламывал ли я его тем кто нуждался в нём? Засовывал ли я когда-нибудь в рукав отрез ткани на базаре?

В целом Иов напоминает Достоевского с его оправдательной речью на суде в преддверии бутафорской казни. Или Моцарта перед последним вздохом: “Что делает мир со своими детьми?!”

Но Елифаз вновь ему намекал: пожалуй, всё-таки была в тебе какая-то злоба? На что Иов отвечал с усмешкой, которая только была возможна на измождённом лице его:
- Слышишь? Внимай: я всё знаю о судьбе моей и последствиях каждого шага моего. Я в гнезде моём скончаюсь, и дни мои будут бессметны. Корень мой завсегда будет напитываться влагой, роса будет ночевать на ветвях моих.

Иов, конечно, всерьёз думал о славе, не о людской конечно, и напрямую говорил об этом. Чёрт возьми, дела авантюриста Артаксеркса, блистательного Давида не могут сравниться с подвигом этого смирного героя.

Потому что как получается: самая проникновенная человеческая история та, в которой проникаешься – а с этого я начинал свой рассказ – жалостью к человеку прежде чем к самому себе, и жалость эта рулит твоим сознанием сильней, нежели впечатление от дерзаний в сущности нравственно неразборчивых героев.

“Я уже гнушаюсь собственным дыханием, кости под кожей трещат, волосы лезут с и без того увечного скальпа. Но я во плоти узрю Б-га!” – вскричал я и проснулся, спрыгнул с полки, оглядел лежащих ничком в купе соседей и неторопливо, как-то замедленно оделся. В сущности, как надоел мне этот Иов. Все нравоучительные истории так лапидарны. Так припудрены, так отвлечены от того самого гвоздя в сапоге, от которого морщится лоб. Так лишены кошмара, который порой по-настоящему стучится в нашу дверь. Скорей бы покончить с этим делом, - думал я, - немного осталось. Именитые страдальцы, герои ветхих затёртых историй, голодные студенты и беспалые фальшивые старцы, кающиеся проститутки и словно гремучие змеи томные дамы, плавно ступающие в сени аллей...
Я вышел, шатаясь, из купе, и пошёл как можно дальше прочь – в соседний вагон. Другой шум был в коридоре того вагона, другой железный скрежет. Я ехал аж пятые сутки и онемел от дороги, меня лихорадило от сквозняков и безостановочно принимаемого спиртного, от яств в судках - суточных едких борщей, и больше всего – от грязных, развратных, едущих с юга попутчиц.
В тамбуре молча стояла и курила проводница. Она странно спросила, оглядев меня лихо - не боролся ли я этой ночью с дьяволом. Я ответил: мож-я-здесь-посижу-покурю? О’кей. Сел на корточки и уставился в окно на бескрайние, чуть заснеженные поля; и зачем это меня потянуло на север, спросила она; я репортёр, ответил я, из газеты WP, еду в командировку в Шри-Ланку через Владивосток - вы там были? - любимый из всех городов, в которых когда-то бывал, там ещё есть приморская площадь, знаете? Не знаю, сама из Хабаровска. Вообще-то я не столько репортёр, сколько литератор, да-да, почти уже мастер незаконченных идей и историй, мастер всего незаконченного. Сегодня всю ночь ломал голову над репликой, которую один из друзей Иову, вот, послушайте: “Он зачал зло, и родил ложь, и утроба его приготовляет обман”.
Я немного рассмотрел её, и ни одна греховная мысль меня не посетила. Я слишком устал в дороге и навидался всякого, восторг перед женщиной в путешествии, я вам скажу, гаснет, ведь он гаснет нпременно оттого, когда женщина слишком порядочна или слишком бес порядочна; а в форменной одежде, тем более если она бурятка, она имеет бестиарный вид, и у неё высокопарные, гренадёрские брови, а меня это немного отпугивает, потому что, да, столько дней я гастролирую по стране - сбился со счёту, - сколько казённых мест сменил, сколько чужих солнц резало мой глаз. Сколько имён, паролей, городов промелькнуло перед глазами, во сколькие тризны вмешивался. Уже привык бросать на пол отельные полотенца, не стесняться горничной, вносящей в номер шампанское, в полдень нырять в голубой бассейн, в полночь спускаться к дежурной за штопором. Устраивать себе праздничный ужин с вином и “Сулгуни” в ванной, с этой – как её – с гризеткой? Утром впускать в раскрытые окна сонные перезвоны незнакомых колоколен.

- Ну ладно, я пошла, - сказала она, затушила сигарету в жестяной коробочке, которую, верно, смастерили в какой-нибудь исправительной колонии на губках ретроградных тисков. Мы уже подъезжали к вокзалу. Город появлялся в сырой дымке, и непонятно было – от моря шла сырость, или от нежданно-негаданно грянувшей осени.

Самое главное – разобраться с попутчицами, думал я, стоя в очереди в туристический автобус. Главное – не теряться в их лицах, таких похожих, с ямочками на щеках. Только у одной достаточно высокий лоб, а у другой загар сильнее. Обе удмуртки, обе пышно сбиты, приземисты и, кажется, обе смущены и досадуют на свою схожесть, как досадуют женщины, когда появляются в обществе в одинаковом платье.

Наконец я захлопнул дверь в своём номере и, не осматривая его, присел на кровать, достал блокнот, и написал в нём, наверное зная, что ни в какую Шри-Ланку я не поеду: “Пятнадцать работников индонезийской благотворительной организации "Союз по оказанию гуманитарной помощи" найдены убитыми в городе Мутур на северо-востоке Шри-Ланки. Тела убитых со следами огнестрельных ранений найдены в офисе организации, которая занималась восстановлением острова после разрушительного цунами. Предполагается, что все они были казнены. На данный момент неизвестно, кто совершил убийство. Мутур - центр вооруженного противостояния боевиков сепаратистского движения "Тигры освобождения Тамил Илама" (ТОТИ) и правительственных войск. Последнее столкновение в городе вспыхнуло более двух недель назад после того, как боевики перекрыли водоснабжение города. На одном из сайтов ТОТИ вина за убийство гуманитарных работников возлагается на правительство, которое, в свою очередь, это обвинение отрицает”.

Однако как не идёт загар северянкам, подумал я, откинувшись на кровать.

Всё шло по плану, всё впору шло, и среди них, пятерых, с добавившимся Елиуем, незримо присутствующий Б-г словесное их ристалище отслеживал и оценивал, но отмалчивался. И есть какой-то в том смысл, что в вопле Иова, человека на грани распада, к которому Б-г относился как бы небрежно и в то же время бережно, слышится какое-то упорное драйвовое настроение.

Это походило на законный протест трупа: “Помилуйте, - говорил он. – Перестаньте есть разъятую плоть мою! Я же знаю наверняка: Искупитель мой жив, и восстановит меня из праха. О, если бы были записаны слова мои! Резцом железным с оловом, - на вечное время на камне вырезаны были!”

Не каждому дано восхищаться собственной внутренней болью, и Иов был родоначальником таких восхищающихся.

Женщине (см. у великих французов), самое ужасное - прослыть курьёзной. Маскулинное это дело: дурная слава. Оригинальность куртизанки исчерпывается, ежели обрывается её нить с мужчиной. Ежели сумасбродство её не убережено мужским прагматизмом и не умерено мужским достоинством.

Но если ты, осторожно обжарив голландский картофель на быстром огне, ступой раздавив винные ягоды, плеснул в хрусталь, когда-то выкраденный из ресторана, рубинового вина, захрустел снежной горстью капусты с клюквой и лавром, и рыча накинулся на еду, чёрные шарики перца роняя на пол, - ты снова воззришься на женщину как вампир. И с юшкой моркови на жадных устах поймаешь взгляд её, обещающий сладкое.

В Мьянме всполошились буддисты. Шафранная революция. Пять убитых. Из пяти русских женщин, моих сослуживиц, трёх зовут Мариями, двух – Еленами. Странно, что я не Емеля. Ежедневно слышу за окнами трубный рёв слона. Словно запускают турбины новейшего SuperJet. Я обладатель нехорошей улыбки, испятнанной биографии, взлохмаченных диких бровей и константного, утончённого равнодушия к судьбе своей страны, гражданином которой можно перестать быть всего за 4 тысячи евро.
 (...)

- Жалкие утешители, можете ли вы утолить скорбь мою? Паяцем я стал для всех вокруг – я, уже отшатнувшийся при виде отвесного склона годов своих. Вретище соткал я себе, прах насыпал на голову. От плача лицо моё стало как печёное яблоко – при всём том, что нет хищения в руках моих и молитва моя чиста. Самое ужасное, чего я ужасался, случилось со мной. Он изнурил меня. Как бы рассёк все внутренности, и я уже хочу чтобы кровь моя не затворялась, чтобы истёк я вовсе. Он разрушил семью мою. Предал в руки беззаконнику, в руки нечестивым бросил меня. Я жил спокойно, но Он взял меня за шею как слепого котёнка и отволтузил меня, и исстрашил, и поставил неизвестной целию для себя. Многоречивые друзья мои! К Б-гу слезит око моё. Кто я? - притча и посмешище для своего народа. Заступись, поручись за меня пред Собою! - иначе кто поручится? Невинен я; не хочу знать души моей, презираю жизнь свою. Всё одно; поэтому я прежде говорил, что Он губит и виновного и непорочного.

Тут и Иов заблудился в словах. Но всё шло по плану, всё впору шло, и среди них, пятерых, с добавившимся Елиуем, незримо присутствующий Б-г словесное их ристалище отслеживал и судил, но пока помалкивал. И есть какой-то драйв в вопле Иова, человека на грани распада, к которому Б-г относился как бы небрежно и в то же время бережно, и слышится в вопле Иова какое-то упорное, веселое даже сопротивление протокольным урокам друзей.

Прочёл Паралипоменон (у евреев: летопись), “Старую печать” Адальберта Штифтера, 1960 года издания, - купил у старьёвщика; “Крысолова”. Кажется, больше ничего. Читал много местных газет. Три призрака-музы повстречал в пути: одна – при муже, другая, немного рыхлая, в компании с карлицей, третья, пьяная, с дочерью Яной на набережной S.

Вчера покорил ту поляну, поднялся на высокий бугор, встал на жёсткий ковёр из выжженной травы, руки сами раскинулись в стороны. Cнял рубашку, повесил на ветвь смоковницы. Грудь задышала. Слева резали глаз церковные купола св. **, справа искромсанные кипарисами родные кварталы. Внизу шевелились плавно: прохожие, автомобили. Всё было задушено, занавешено воздухом высоты. Словно причесанная трава поникла под солнцем, я её вырывал, нюхал, вспоминал Монголию.

Не было на той поляне ни людей, ни цикад, ни змей. Бесшумно внизу ходили белые волны моря. Дух мой торжественно утих, и я подумал, что настал наконец тот час, которого я так ждал, когда весь мир под ногами. Когда хочется поверить ему своё счастливое, радостное раскаяние.

Чинный разговор их, как разговор сомнамбул, продолжался и тогда, когда померкло небо и звёзды засветились дрожащим светом. Разожгли костёр, и к ним присоединился Елиуй, юноша с размётными бровями, подрагивающими ноздрями, со свитками в худой и бледной руке. И подбросил он в костёр похожие на морские кораллы сухие ветки можжевельника, которые занялись не скоро, но потом долго ещё теплились.
И начинал свою речь Софар, и говорил он, что, видимо, вина Иова существует как бы по умолчанию, даже без его ведома, что Б-г неисследим и не оставляет беззакония без внимания, но следует предполагать, что что-то плохое из жизни Иова предано Б-гом забвению.
- Удали порок из своего сердца, встань с лицом незапятнанным, и будешь твёрд, и не будешь бояться. Забудешь горе, яснее полдня станет жизнь твоя, и будешь спокоен, ибо есть надежда; будешь лежать, и не будет покусителя на тебя, ты ограждён, и можешь спать безопасно. Просветлеешь, как утро.

И отвечал Иов, и сказал:
- Насколько знаете вы и знаю я - не ниже я вас, - говорил он. – Но я к Вседержителю хотел бы обратиться, и желал бы состязаться с Ним. А вы сплетчики лжи; вы все бесполезные врачи. Надлежало ли вам быть лицеприятными к Нему и за Него так препираться? Хорошо ли будет, когда Он испытает вас? Строго накажет Он вас, хоть вы и скрыто лицемерите.

Кто-то увидит, что Иов возбух, и действительно, его достало эдакое назидательное похлопывание по плечу со стороны друзей.

- Замолчите все, я буду говорить! – сказал он.

Страсть к ветхости, которую я должен в себе признать, к печальным вороньим пиршествам, страсть к помойным ландшафтам, гнилым деревам в кружевной паутине и янтарной сукровице, мраморным плитам и колоннам, пачкающим руки древней пыльцой, непроходимым борам, старинному мусору на чердаках, и в земле, на местах исчезнувших цивилизаций, страсть к чужому покинутому жилью с его прелым запахом; к подвалам с их плесенью и замурованными тайнами (как в балаклавских и инкерманских пещерах), кладбищам, задам огородов, пляжам после шторма - я как-то могу объяснить, вспоминая вопль Иова:
- И зачем бы не простить мне греха и не снять с меня беззакония моего? Ибо вот, я лягу в прахе; завтра поищешь меня, и меня нет.
Вот почему садятся в пепел и пеплом посыпают голову.

Вчера кто-то из коллег принёс на работу настоящих русских яблок. Когда-то мне говорили: “Ты не сможешь жить за границей, потому что здесь нет чёрного хлеба”. Я не был бы Рысаковым, если б не нашёл хлеб в чужой стране, но вот теперь понял, что Россия – страна не икры и водки, а сочных румяных ароматных яблок. Страна осеннего благоухания. Я готов есть эти яблоки даже по ночам. Грызть их всеми оставшимися зубами. А ещё в России в этом году рябина яркая. Значит, зима будет сухая, морозы крепкие.

Фомин снялся в сериале “Счастливы вместе”, в эпизодах. Надо как-то поскорее передать ему долг за тот пикник.

Иногда мнение о том, что нравственное поведение пресно, кажется ложью. В следовании нравственным принципам гораздо больше авантюризма, подвига и тонких ухищрений, чем кажется на первый взгляд. Вот князь Мышкин, вот царь Давид, люди безупречные в моральном плане. Во сколько искусительных интриг был вовлечён первый, сколько боевых походов и убийств совершил второй!

Ну вот, сидели они вчетвером посреди города, смеркалось. Над окраинными лачугами курился дым; крестьяне припозднились с ужином. Тихий звон медных колокольчиков послышался за стеной города: пастухи гнали стадо на ночлег. Друзья Иова держались от него в некотором расстоянии, чтобы поберечься от его болезни. И удивлённо смотрели они на чудный мир в долу, куда спускается туман и превращается словно бы в хладное море. И начинал свою речь Вилдад, и говорил, в частности:

Спроси у прежних родов
И вникни в наблюдения отцов их;
А мы вчерашние,
И ничего не знаем;
Потому что наши дни на земле тень.


И повторяли друзья, охваченные, скажем, романтическим настроением, прописные истины о том, что сотворил всё это вокруг Г-дь. И простирающиеся ниже города пейзажи, и козлов на горных отвесных тропах, и ланей с девичьими пугливыми глазами, и левиафана. Иов же слушал их и смиренно молчал, только тихо скрипя зубами. “Редеет облако, и уходит, - думал он, поднимая глаза к небу. – Так нисшедший в преисподнюю не выйдет из неё. Не возвратится более в дом свой, и место его уже больше не будет знать его.”

И далее говорил Елифаз, что увидел он Б-га, а точнее смутный облик его, тихое веяние, и стал он выкладывать аргументы в пользу того, что человек рождается на страдание, как искры, чтобы устремиться вверх, что блажен человек, которого вразумляет Б-г, и потому наказания Вседержителя нельзя отвергать и т.д.; что Б-г дал – Б-г взял, нагим вошёл – нагим вышел, униженные возносятся, а сетующим даруется спасение и т.д.

Сюжет об Иове так затёрт в беллетристике, что подмывает расставить в нём новые акценты. Имя его почему-то сильно облюбовано англосаксами и вообще людьми с ограниченными интеллектуальными возможностями (в частности, недавно я натолкнулся на употреблённое всуе имя Иова в “Дне опричника”), в книгах и кинематографических аллюзиях, где кого-нибудь похлопывают по плечу и говорят: “Что, чувак, кажется ты в полном дерьме. Держись, вспомни Иова, может, всё ещё вернётся к тебе”. Но не будем забегать вперёд.

Просто напомним, что имя есть не просто слово, а прославленное слово. В имени слово совершает высший семантический пилотаж. Если ты мальчик Петя - ты камень, кремень. Бери портфель и иди в школу за пятёрками. Если ты Ксения – ты чужестранка. Будь якобы растворённой, но на самом деле - иной.

Ну а если ты Кьеркегор, то продолжай речь Елифаза:
- Страх – это симпатическая антипатия и наоборот. Чем меньше духа, тем меньше страха. Страх это возможность свободы, только такой страх абсолютно воспитывает силой веры, поскольку он пожирает всё конечное и обнаруживает всю его обманчивость.

И сидел он один, с остриженной головой, в пепле и с черепком в руке, и проклинал ту ночь, когда мать его отверзла ворота чрева своего, чтобы зачать его; и тот день, когда она высвободила его на свет.

- Пусть бы не были учитаны в календаре ни тот день ни этот, - говорил он. – Пусть бы был я голимым выкидышем.

И опять приходили утешители, и приносили ему – кто кусок мяса, кто гречневую кашу с молоком, с мёдом вместо сахара, и устраивали они с ним – а это были друзья Иова – Елифаз, Вилдад и Софар – что-то вроде богословского диспута. Здесь проглядывается какая-то бестактность: человек сидит перед ними сокрушённый, в пене болезни, а они достают его софистическими выкладками. Недостаточная разработка психологизма проступает здесь, братцы.

Говорил, например, Елифаз:
- Среди размышлений о ночных видениях, когда сон находит на людей, объял меня ужас и трепет, и потряс все кости мои.

Вспоминаете Кьеркегора?

И совершился следующий сговор Г-да с сатаной, и сказал Г-дь: что, убедился ты, что есть на земле праведные? – но настоял сатана ещё на одном испытании, и согласился Г-дь:
- Только душу его не трожь.
И покрыл сатана Иова паршой, всего, с подошвы ног до темени, и вошёл Иов в свой дом, и встретила его жена, вся чёрная от горя. Ничего не говоря, взял он глиняный горшок и швырнул его об стену.
Несчастная сказала ему:
- Ты похули Б-га, может, даст он тебе смерть и избавит от мучений, а уж я как-нибудь.
Иов молча взял черепок, вышел из дома, уселся в пепел и принялся скоблить своё тело.

Тогда в городах было много пепла, как сейчас в предместьях Пелопонеса.

Приходили утешители и вели с ним всяческие беседы, проникнутые неинтересным для нынешнего времени пафосом.

И вот однажды наконец он разразился странной тирадой, уставившись на них слегка болезненно: “Светлая погода идёт с севера, и окрест Б-га – страшное великолепие.”

И так сказал, что они оцепенели.

И придумано было, чтобы пришли Халдеи набросились на верблюдов, и взяли и увели их, а пастухов поразили острием меча. А сыновья Иова и три дочери его сидели и пили вино в доме своего первородного брата, и налетел ветер с пустыни, и подпалил огнем все четыре угла дома. И упала кровля на отроков и отроковиц, и все сгорели заживо. И понял Иов, что в жесть, в жесткий угол загнала судьба его, и лишился он всего, что имел. И стал он разрывать себя на части, и приходили к нему утешители, но он отвращался от них.

Собаки в игре с людьми кусаются не так больно, как кошки.

“Выморочное жильё” – недвижимость, оставленная умершим без наследников. Встретил в газете.

“Дуля” – украинский эквивалент русского “кукиша”, “фиги”, “шиша”.

История об Иове, а скорее притча, не так событийна, как сказка о царе Артаксерксе, который в отличие от моего кота любил птиц и много выжирал вина.

Был человек в земле Уц, имя его Иов, - так записано в древней книге.

Сжальтесь заранее над ним, прислушайтесь: человек был, а имя его – есть, осталось. Так времена глаголов показывают, что жизнь коротка, а имя - вечно.

Но вот произошёл сговор Г-да с сатаной. Меня всегда настораживало, что Г-дь состоял с ним в сношениях. Что тот сумел подбить Г-да испытать Иова на лояльность.

когда-нибудь лопнет, как надутая силачом грелка, и он сдернет её с обескровленных губ, и разбросает её лоскуты в стороны.

Переходим к истории об Иове. Родился и жил он в земле Уц. Это был один из самых знаменитых сынов востока. Муж справедливый, сторонящийся зла, весьма состоятельный. Имущества, а выражаясь ветхозаветным языком - имения, у него было: 7000 мелкого скота, 3000 верблюдов, 500 пар волов, 500 ослиц и тьма прислуги.