После транквилизаторов, “Бифитора” и нездорового сна я был не в себе. От моего взгляда поеживались даже таможенники. Анна, кажется, помогла мне спуститься по трапу.
Я неясно помню, как мы доехали до Малиа, маленькой курортной деревушки на северном побережье Крита. Помню, что с верхнего этажа “Мерседеса” я разглядывал греческие ландшафты, напрочь лишенные линий электропередач, труб, заборов, и канав с чертополохом – только трущобы разглядел в предгорьях; дома, приземистые ввиду риска землетрясений, солнечные батареи на крышах, терракотовый грунт на картофельных полях, виноградники, банановые, апельсиновые рощи, бочковидные пальмы с ананасовыми стволами, теплицы, магазины с огромными вывесками по-русски “МЕХА”. Широкая ровная дорога, сертаки, которая вначале оттолкнула меня, потому что я слабо воспринимаю музыку без перкуссии, - ее поставил невозмутимый водитель, развозящий нас, русских туристов, по отелям, - такая, однако, оплошность: в поначалу плавном, потом зажигательном ритме не угадать наступательную природу античного духа!
С этого момента, не сумев осилить умом, что нахожусь в иной цивилизации, я стал оптически и географически соотносить увиденное с родным мне Крымом. Во-первых, здесь не было ни оттенка тревожного романтизма, который вылезает во влажных субтропиках, например на Кавказе, в зловещих изгибах дорог и слишком изощренных лозах. Здесь залитая солнцем уснувшая, просевшая всхолмленность и архитектурная пологость вселяли в сердце такой покой, что от него в сердце зарождался вопрос: “Не родина ли мне это?” Во-вторых, среди местного населения, среди этих фигур мужчин и женщин, восседающих на скамьях под оливковыми кущами, с их топорно вытесанными как на фресках носами, я находил совершенное родство, хотя меня все угадывали как русского, ни разу не попутав с поляком, как обычно бывает.
Итак, Heraklion я воспринимал как Симферополь, несмотря на то что первый являлся портовым городом, а местечко Малиа – как Алупку, потому что она была искренней и сумасбродной деревушкой, находящейся на пути в Агеос-Николаос, он же Севастополь. Здесь был и свой Херсонес – Херсонесес, находящийся к западу от Агеос-Николаос.

Существуют ли животные, которые как люди не только совокуплялись бы каждый день, но и предвкушали бы совокупление без дразнящего присутствия объекта? Не существуют. Оттого, видимо, мы снимся себе голыми, вытесняя дневной позор.
Cнилась закопченная кухня, отдельно стоящая в крымском дворе, и я в ней натягиваю бельевую веревку. Случайно выглядываю в окно и вижу: со всех сторон окружен собаками.

Моя раздвоенность заключалась в том, что к тому времени я спутался с корреспонденткой Евлалией Ахметовой, с которой поселился в Мытищах на Южной улице в комнате на съемной квартире. Анну я уже видел редко. Евлалия была миниатюрной чеченкой с хорошенькой челкой и милым личиком, она писала добротные статьи в газету, в которой я работал, на стенах возле ее рабочего стола до весны висела новогодняя мишура, рождественские открытки с ангелочками, ее волосы были выкрашены хной. Нас разделяла только офисная перегородка. Я звонил ей по внутреннему телефону и мы шли на бизнес-ланч в “Елки-палки” на Краснопресненской. Проезд до Мытищ стоил 35 рублей и я изрядно тратился, мне пришлось устроиться на вторую работу.
Считается, что женщин более всего привлекает мужской ум, но забывается, что женский ум впечатляет мужчин не менее сильно, и я восхищался талантом Евлалии легко и ненатужно писать – ей это удавалось, - не замечая, что приучаю ее к себе и приучаюсь к ней сам. Она искажала мой мир силой своей непосредственности. Думалось, что я ее лепил, но это она меня лепила. У меня иссякала с ней всякая творческая фантазия, потому что все сказанное между нами обычно выражало то, что словами не выразишь; с ней я становился то губкой то глыбой, но никак не мог найти в себе самостийность. Чтобы держать в уме, каков я есть и что я есть на самом деле, я возвращался к Анне, которой больше доверял и прямоту которой гораздо слышнее чувствовал.
Я не знал, как достойно выйти из положения, я запускал в Сеть отчаянный вопль: “Как избавиться от любовницы?” – и находил там множество братски подобных мне людей, готовых выложить любые деньги за то чтобы вернуться к свободной жизни. А мне скорее требовалось возобновить писательство, путем даже того, чтобы выбраться из постели Евлалии.

И только собственный голос отвечал мне: “Предоставь ей как можно свободы”.

Ибо ум, - написано у Достоевского.

Тем временем и этот узел был развязан, и я вступил вместе с Анной на борт “Боинга”. Транквилизаторы я принял уже в баре; “Бифитор”, морщась, попивал в кресле. Я думал о муках и корчах, в которых умирали попивавшие сильно и не попивавшие совсем Ерофеев, Кафка, Рот, Гоголь, Гашек, - думал о пресловутом Достоевском (таблетки начинали действовать): “Маша лежит на столе. Увижусь ли я с Машей?” – гул турбин уже тускнел в ушах и превращался в ласковое гудение вентилятора или даже компьютера; как всегда, я старался смотреть на детей в салоне, потому что детям вроде бы не приурочено убиться в этой The Death Care, в этой алюминиевой гнилой гондоле с палубой из ковролина, где от каждой заклепки зависит твоя жизнь; Анна начинала волноваться и держала меня за руку, которая была мокра от пота, я пристегнулся наглухо, задраил иллюминатор, выдвинул столик, опустился головой на него. “В принципе мне приходилось уже чувствовать смерть – как возможность – так близко. Я летал около пятнадцати раз и даже прыгал с самолета. Я взбирался на корабельные подмосковные сосны и крутые монгольские сопки, лазал по крышам всех центральных московских зданий. Но так просто я не дамся, не дамся”, - сказал я и вдруг услышал: “Heraklion.” Это произнесла Анна. Мы прилетели

В аэропорт нас отвез мой брат, это было рано утром. Мне запомнилось, что он был в желтой кожаной куртке, и машина у него была желтая, а точнее золотистая, и также поскрипывала, когда мы выруливали на подмороженную трассу. Брат поставил тогда Кустурицу, или Бреговича, точно не помню, но музыку не достаточно душераздирающую, чтобы можно было расплакаться при расставании с Москвой, о чем я высказался вслух, и брат мой рассмеялся.
Мне трудно объяснись себе, как он, выросший у меня на глазах и к которому я всегда относился с неизбежным снисхождением, так уверенно двигается по жизни и, кажется, понимает ее, тогда как я в ней все больше запутываюсь. Мне трудно представить себя подкатившим на собственном авто к аэропорту: я не то что бы убежденный пешеход, но еще и неисправимый луддит. Я, в общем, один из многих свихнувшихся жителей большого города - правда, это скрываю.
Был ненастный и мягкий март, сыпал мелкий снег. А я уже содрогался при мысли о том, что скоро услышу рев турбин, и ненадежно скроенная воздушная ладья “Боинга” взмоет вверх с нами на борту. В списке моих страхов аэрофобия занимает не последнее место. Причины? Черт его знает. Генетически укорененный в беспочвенности, я к тридцати с лишком годам не успел определить связь моей позорной жизни с опытом предшествующих колен моего рода.
Мы попрощались с братом, в зале Шереметьево прошли регистрацию. В Duty Free я купил небольшую фляжку “Бифитора”. Так, на всякий случай. Хотя у Анны были приготовлены транквилизаторы. Сели в баре, заказали по мизерной чашке кофе. За стеклянной перегородкой прошла умопомрачительная стюардесса. Рядом за столиком сидела семья индийцев с множеством детей. Темнокожие предпочитают в одежде голубые, синие и вообще яркие цвета, подумал я. Отхлебнул немного из фляжки - махом, Анна только с упреком посмотрела на меня. В этом взгляде была еще толика опасливости, потому что умение отстоять право на выпивку свойственно мне как почти всем русских мужчинам.
Как так получилось, что мы улетали из столицы? Почему мы улетали? Еще несколько дней назад я и не помышлял, что решусь на это. Я сидел в редакции и то клацал клавишами, то ходил взад-вперед со сложенными на груди руками как корсиканец, то садился на стул в гулкой пустой курилке, потом ехал в вагоне со спящими, изможденными пассажирами. А на работе мертвецки бледные сотрудники выглядели беспечными, как бы не ведающими о том, что когда-то случится так, что за ними заколотят крышку гроба. В летние дни я раскрывал окно и слышал, как трубят слоны – я работал возле Зоопарка. Я занимал скромную должность, спал до обеда и ехал в редакцию ближе к ночи.
Я жил с Анной десять лет, в любви, которая перерастала в паритетный и пока бездетный союз, кропал статьи в третьеразрядные журналы, с увлечением путешествовал по своей стране, зарабатывал все-таки неплохо и даже купил дом в деревне Клинский луг с подземным гаражом и баней. Конечно, я катастрофически терял вкус к жизни и начинал уже сдавать. Я ничего не читал кроме газет, писал бессвязно и бессистемно. Будучи вздорным человеком, с удовольствием ввязывался в драки и участвовал в политических уличных беспорядках; это надолго успокаивало меня. Я заводил знакомства с невменяемыми людьми, пропадал в дешевых барах Славянской площади, основывал издательские проекты, которые вскоре прогорали. Но самое главное: я волочился за женщинами, и наш союз распадался.
А кто может успешней сгубить мужчину как не женщина, у которой чаще на устах “да”, чем “нет”? Моя Анна в тот день написала мне в ICQ: “Есть возможность лететь на Крит”. Я сразу написал “нет”, потом “да”, я колебался. Я, чужой даже самому себе, раздвоенный, боялся рассыпаться при перелете. Но в моем организме тогда не было ни одного промилле, и я согласился.

Карнавализация исповедальности - прятаться за аватарами и псевдонимами. Вот, а я здесь стою: Рысаков, чистый и простой, как хозяйственное мыло. Во весь рост, иногда всесильный, иногда стеснительный и озирающийся – как вчера, когда поздним вечером, возвращаясь с работы, остановился поссать возле керосиновой лавки. Ночью снилось, что у меня выпадают ногти, я призывал тебя на помощь, ты массировала мне руки, но вдруг кровь захлестала из всех моих пальцев, я умолял тебя: “Да сделай же что-нибудь!”

После корпоратива, голосуя, падал на все автомобили. Но вот вышел из каникул, встреченный ее какой-то особенной улыбкой: “С Новым годом!” И уже вроде как не стыдно. В офисных корзинах – прошлогодние календари.

Вымыл в доме все зеркала, немножко читал вслух Цветаеву, пил "Цимлянское", очень много взрывал. Ел кулебяку.

Утром съездил на вторую работу, ноги опять повели в то место, где когда-то давно смотрел из окна cталинского дома на бликующие московские крыши. Диаметр московских водосточных труб примерно на четверть уступает диаметру питерских.

Наконец отпробовал оливье, называемый в Европе и во всем мире "русским салатом". Его приготовила мать - пресным и постным, как я люблю.

По дороге на работу: женщина кого-то спрашивала: "Правильно ли я иду?"

Утром по телевизору: в новостях анонсировали сюжет про ЧП в прямом эфире на одном американском телеканале (в студию въехал автомобиль, должны были показать лицо испуганного ведущего). Сюжета я дождался, но и здесь эфир был сорван: таджики чистили крышу и задели антенну.

перепутал день с ночью, третьего дня встал в три утра и пошел за пивом (на голых деревьях – ветошь и пакеты; больше пакеты - у них высокая парусность), вернулся и шинковал для закваски капусту, чтобы себя утомить, но все равно не спалось, сел в гостиную штопать абажур – кот опрокинул лампу; наконец, включил телевизор и стал думать о том, что утром надо идти к Анжелике – это мой стоматолог, думал также, что все женщины начинают новую личную жизнь с визита к парикмахеру и покупают новое платье, я же иду и ложусь под софит – ее пальцы у меня во рту, такая это сладкая операция – санация рта; жалко, что тебя не связывают… а второго дня снилась О. - по совпадению - в новом платье: я встретил ее после работы на красном “ягуаре”, мы прогулялись по городу, она показала мне дом, в котором когда-то жила, а потом мы перелезли через забор и очутились в райском саду… эх, еще вчера я чувствовал себя Нехлюдовым, а уже сегодня осознал себя Идиотом. После стоматолога – нарколог!

Хочется покатать тебя на авто,
Чтобы уехать в то время,
В котором ветровым называлось лобовое стекло.

видел, как из девушки вывалился голубенький, в красный цветочек носок. Очевидцы были потрясены - я свидетельствовал, - а она этого даже не заметила. Будет искать его дома.

Слово БИКИНИ произошло от названия атолла в Тихом океане.

Только что вернулся с прогулки по старой Москве, дошел до Грузинской площади, прошел Тишинский рынок (там теперь торговый центр, довольно бестолковый), а на Б. Грузинской - цех Церетели, возле которого выставлены гигантские памятники без подписи (для вывоза), Высоцкий, например, с почему-то пустыми ногами, и какая-то разрезанная на части императрица. Прекрасная погода, прекрасный зимний вечер, желтые и красные дома, и дома, приготовленные к сносу, как написано на привязанных к их фасадам баннерах. А ведь в них горят еще окна. Обреченные дома, я вас запомню.
В одном из дворов - голова Ленина с испачканным красной краской ртом.

Вернемся к самому началу, к некоему Fly Way нашей ныне низменной жизни и пристыдимся, и потрясемся невероятной судьбой предков, которые зачали нас не думая, что взрастут из нас такие свиньи.

Не надо плакать и сучить ногами, но на самом деле не было в начале никакого Слова. Стояло такое безмолвие, от которого дрожали мениски в кратерах еще не задуманной Г-дом тверди. Не было счастья на земле, ибо не было земли. Не звучал голос моей любимой, и вот он сотворил небо и землю. Земля была безвидна и пуста. Далее следим только за землей, только за землей!

Произвела она зелень, и всем тварям земным Б-г дал в пищу эту зелень травную. Ибо Б-г создал всякий кустарник и всякую траву, и создал человека из праха земного.

Забудь о небе и Слове, смертный ты человек. Слушай: "Произрастил Г-дь из земли всякое дерево, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания".

И заповедывал Г-дь: "От всякого дерева ты будешь есть". И образовал Г-дь из земли всех животных полевых и птиц небесных, и привел к человеку, чтобы услышать, как наречет человек их.

в Dr. Katz секретарша доктора с аккуратным каре как бра и бессмысленным взглядом и общей мечтательно-мегаполисной вялостью-страстностью, которая сочится даже кажется из ее ногтей, эта умышленно второстепенная Hero-герлз и самый любимый мною женский персонаж, если хочешь, архетип, cильно приближенный к тому образу, к которому ты тяготеешь: на средине лет ты оказываешься в положении, когда нужно находиться либо в состоянии силы, либов состоянии обогащенного чрезмерным опытом спокойствия. Поэтому так обаятелен буддизм для тебя. Но я намерен дальше продолжить апологетику ветхой человеческой истории и отложить на время другие проекты.

О скандальных "Целующихся милиционерах" и выставке пишет даже Daily Telegraph. Директор Эрмитажа выступил с иском к министру культуры за его высказывания в хрущевском духе по поводу этих картин. Я их не видел. Я удовлетворен тем скандалом, и ты знаешь, что я рад остаться в стороне, пойми, я не думаю ни о каких дивидендах, я просто теперь вполне удовлетворен "Кинофобией", где - На Б. Грузинской целовались два милиционера, на одном синяя блуза, под шинелью синяя юбка, в руке черно-желтый миноискатель... и т.д.

Когда в небе стоит луна и ты спишь, мне нравится самому не спать, ты же знаешь: в зимнее полнолуние я преисполнен готической, зловещей милостью ко всему сущему, и сегодня как в былые времена я провел несколько часов – нет, не на подоконнике - на кухне в своей обычной позе азиата, потому что меня разбудили мысли о – не смейся! – России, да, я думал много о будущем тех людей, которых знакомый мой Эквилибрис назвал “самыми лучшими людьми на земле”, но я решил эти мысли пока еще оставить, потому что давно уже стало ясно, что нам с нашей огромной любовью следует подождать, залечь на дно, ведь у нас отняли инициативу и неизвестно, извратят ли ее или перехваченное будет само довлеть над похитителями, однако же как чуден мир под луной, все мерцает и мерещится, я смакую морщась остатки чая и жду минуты твоего пробуждения: варить кофе, резать бутерброды, знаешь, так давно не писал тебе писем, настоящих, переполошных, как та луна, а тут подвернулся случай, вызванный духом музыки, которую я услышал сейчас по радио: я вспомнил наш путь из Ливадии в Ялту, помнишь? – тогда на пустынном пляже спасатель указал нам кратчайшую дорогу в город, мы изрядно устали, спускаясь с дворцового царского сада, оздоровительным маршрутом кружась, знаешь, я должен признаться, мне было муторно от этих насечек на глыбах камня, показывающих высоту над уровнем моря, от каких-то больничного вида ротонд и колонн, вероятно называемых дорическими, но вот мы вырвались к морю и этот грязный, в замасленной куртке спасатель, пока ты стояла перед вывеской “Прохода нет”, с гримасой морского волка дал нам понять, что да Ялты рядом, мы пустились бегом по настилу из досок, столь длинному и проходящему через долину, мне вспомнился подобный настил в дюнах на Куршской косе, это было здорово, когда мы очутились в городе, стали фотографироваться, ты пригибала лапы пальм и вязла каблуками среди олеандров возле строящегося санатория, а потом зашла в туалет, а я стоял, слушал какую-то песню, доносящуюся из блатного кафе, мечтал о глотке пива, конечно, начинал раздражаться, погоди-ка, я схожу за сигаретой… вот, знаешь, наверное сейчас скажу некстати, но мне хочется с тобой поделиться: я недавно узнал, что вратарь и голкипер – одно и то же! - это отвратительное открытие преследует меня, ну согласись, какая возмутительная антиномия! - сродни той, что существует в паре сторож-охранник, выблядок и бастард, луна-Селена, вобла и пеленгас, - прости, эта тема навеяна этой моей работой в англосаксонской газете, ты представляешь, какое царит там уныние после вылета их команды из чемпионата и как я в сущности рад, что нам, дуракам, везет…

Когда теряешь много крови, в ушах стоит уверенный мерный шум. Он так красив, так преображает мир вовне. Так медленно, сладко падает первый снег, с небес спадает благодать, всё становится спокойным.

Смотреть и смерть – одного корня. Язык прогрессирует в сторону сужения, редукции, инверсии, выхолощения, извращения. Медведь – ведьмедь и т.д.

Нет-нет, и появляется в моей жизни тихий ангел, бесполезный в долгосрочном прогнозе, но очень нужный, в меру невменяемый, нематримониальный человек. И неизвестно, кто кого спасает – я его или он меня. Сморенный сном, он приклоняется к моему плечу в такси и дремлет, рваным взглядом оглядывая ровную цепь огней акведука за окном.

Но только он не знает, что поле перед акведуком – великолепная английская лужайка, вполне приспособленная как для утренних моционов, так и для глухих ночных убийств.

На этом водонапорном мосту могли бы разъехаться два экипажа.

И тут уже выступил из бури сам Г-дь, и сказал, в первую очередь обратясь к Иову, и говорил о краеугольном камне и утренних звездах, о пустыне безлюдной и зародышах травных, об облаках и уставах неба, но более всего почему-то остановился на двух легендарных хищниках – единороге и левиафане. О последнем монстре говорилось, в частности, что из пасти того выходит пламя и от чихания его исходит свет, а глаза у него, как ресницы зари, круг зубов его – ужас, из ноздрей выходит дым, что сердце его твердо, что нижний жернов, что он кипятит пучину и море претворяет в кипящую мазь; бездна кажется сединою.
Далее Г-дь посетовал на друзей Иова, и сказал, что те говорили о нем не так верно, как раб его Иов. И возвратил Г-дь потерю Иова, и когда тот помолился за друзей своих, благословил Г-дь дни Иова больше, чем прежние, и дал ему вдвое больше того, что тот имел прежде. И стало у Иова 14 тысяч мелкого скота, 6 тысяч верблюдов, 1 тысяча пар волов и 1 тысяча ослиц. И было у него семь сыновей и три дочери. И не было на свете таких прекрасных женщин, как дочери Иова. И умер он в старости, насыщенный днями.

Однако вот о чём я подумал: теперь, по законам справедливости, кто-нибудь из родственников диспетчера, заколотого Калоевым, вполне может начать копить на билет во Владикавказ, чтобы потом, спустя два-три года пребывания в российской тюрьме, быть встреченным на своей земле восторженными соотечественниками.

и продолжал Елиуй свою речь, и с уст его слетал целый каскад эпитетов во славу Б-га. В частности, он говорил, что:
1. Б-г не презирает сильного крепостию сердца
2. душа лицемера умирает еще в молодости
3. суждение и осуждение – близки
4. не желай той ночи, когда истребляются народы на своей земле
5. вряд ли кто может протяжение облаков постигнуть, и треск шатра Его
6. и Он сокрывает во дланях Своих молнию
7. треск её даёт знать о ней; особенно скот чувствует происходящее.

 Люблю останавливаться на цифре семь.

Нам немного осталось, вскоре на сцене появится сам Б-г и будет защищать Иова, и мы спокойно вздохнем, ибо наступит конец моему рассказу.