Дула в лоб мне царица: - Остынь!
Я же ветер с уст ловил ее и молил: - Стихни!
Уходил на кухню
Красный чай пил Sovereign курил
И к утру остыл.
Но прежде этого нашарив на полке
она приняла стрихнин
И уста ее навсегда замолкли.

благородного.

Есть люди, не подозревающие о том, что я о них так много думаю. Это люди, встречающиеся в повседневности: за ними я пристально наблюдаю, изучаю их привычки, перемены в одежде и настроении, особенности походки т.д. Но к ним я отношусь с точки зрения психодраматизма, то есть я подразумеваю развитие каких-либо взаимоотношений с ними. Это и люди виртуальные, я тоже думаю о них немало. Но есть и люди, которые вышли из моей жизни - а их много: кроме родных и близких, из окружавших меня исчезли все без "почти". Память неизбирательна, я последние два дня почему-то думаю о своем начальнике, с которым работал на продуктовом складе магазина ПРОГРЕСС на Крымском Валу. Его звали Армен Киракозов. М.б., потому вспоминаю, что он был единственным из моих начальников, который меня не боялся. Но есть люди, вспоминая которых я испытываю близкую к физической тошноту. Грустно сегодня закончился день.

Пока-пока - это ведь скалькированное “bye-bye”.

У сотрудника взял книжку, открыл наугад и прочитал стихотворение, от которого волосы встали дыбом: там описывалось все то, что происходило со мной все эти годы, с теми же именами и с тем же финалом. В нем был восхитительные эвфемизм, описывающий плотскую страсть на полу: РАСЦВЕТАЛ КОВЕР.

И тогда я еду в Нюрнберг и Вену с сыном.

Я уже не первый раз, проходя мимо детского сада, подумываю о том, что как хорошо бы работать в нем нянечкой. Это какое-то наваждение. Сегодня я чуть было не остановился и не стал смотреть, как дети играют на свежем снегу в своих вольерах. Или это была моя обычная утренняя растроганность, но я почти осязаемо представил себе, как я привожу их, раскрасневшихся, с улицы и обмахиваю их веником.

Сегодня была первая за последнее время ночь, в которую удалось заснуть. Правда, не без помощи алкоголя.

Я настолько старомоден, что когда купил дезодорант с дозатором, боялся сломать его. А когда мне подарили дезодорант-антиперспирант, я как-то решил им воспользоваться перед самым выходом на работу и уделал тальком австралийский свитер. Теперь я все делаю как надо, к середине дня под мышками начинает приятно холодить, только я наверное перебарщиваю с дозой и волосы там слипаются как от засохшей спермы.

С. зачастила в курилку хотя сама не курит. Ничего не могу с собой поделать и цепенею в ее обществе. Слова выдавливаю с трудом. "Cтранный какой", - наверное, думает.

Второй день кряду думаю о брате (...). Недавно он купил квартиру в Филях и сделал в ней ремонт с натяжными потолками, стеклопакетами, барной стойкой и т.д. Завтра еду к нему. Я ведь ему денег должен.

В состоянии полнейшего бессилия еле написал две страницы. Я сегодня отступил далеко назад, хотя и хорошо спал. Но я знаю, что не должен поддаваться, если хочу, преодолев глубочайшие страдания, причиняемые мне сочинительством, обрести большую свободу, которая, может быть, ждет меня. Былое отупение, как я заметил, еще не совсем прошло, а холод сердца, вероятно, никогда и не пройдет. То обстоятельство, что меня не отпугивает никакое унижение, может так же означать безнадежность, как и вселять надежду.

Кафка

В моем пакете сегодня - два мандарина, два сухаря, две булочки с паштетом, в кармане две тысячи рублей. Дело не в том, что у меня пара рук, пара глаз, пара ног и пара яиц, нет, не в этом. Дело в моей непреходящей раздвоенности, двуличности, с которой я устал воевать и которой опять потакаю. Чувство беззастенчивого счастья - мотивы которого да будут неизвестны никому - переполняет меня. Утром съездил на вторую работу. В вестибюле "Автозаводской" на куполе потолка: "Мир, труд, равенство, братство, счастье". Свободы, кажется, нет. А вчера вечером в метро на меня рыпнулся кавказец, которого я пристально рассматривал. У него был отличный нос, я любовался им. Он ехал с бабой и его перекособочило от моего взгляда. (...) Забыл добавить: у меня 12 пар ребер. Сколько из меня можно сделать Ев?

Спал три часа. Чувствую себя изумительно. В метро прочитал у соседа в “Спорт-экспрессе”: “Все мы – мужчины после тридцати и женщины после двадцати пяти, боремся со временем, понимая, что обречены в этой борьбе”. Марию попросил отнести газетную полосу на верстку. “Что я вам, полосоноска, что ли?” Стоял в курилке, смотрел в горящие окна противоположного дома. (...)

Потому что как только мы поднялись в номер, Анна сказала мне, что не может же она спуститься к завтраку одна. Это произвело на меня впечатление. Я никогда не догадывался, что изящная фразеология может так эффектно урезонить меня в моем скотстве.
В номере было две чудесные комнаты, одна из которых служила кухней; я тотчас напился воды из-под крана - вода показалась мне точь-в-точь как московская – и исследовал все шкафчики в номере: такая же необъяснимо-дурацкая привычка, как привычка разговаривать с дикторами ТV. Мне нравится запах искусно выветренного чужого жилья, нравится призрачное многоголосье опустевших комнат.
В душевой прямо над потолком светлело маленькое вентиляционное оконце, из которого тянуло средиземноморьем, мне впоследствии как-то очень понравилось даже вставать на унитаз, чувствуя себя в некоей благословенной тюрьме, вдыхая свежий воздух с севера. После душа мы вышли на балкон и увидели два голубых бассейна, здание рецепшн с красной черепичной крышей и стеклянными стенами, зал ресторана, в котором уже накрывали бойкие греки-бои. Я также разглядел стилизованный под хижину бар. Слева от нас возвышался многоэтажный отель мидл-класса. Видя как Анна тщательно красится и старательно одевается, и как-будто исподволь вписывается в здешний ландшафт, я испытывал предчувствие каких-то счастливых неумолимых событий. Сам облик Анны, уверенный и благородный, обещал мне это. Впрочем, и в одиночестве мне хотелось остаться - как можно быстрее - тоже. Чтобы породниться с этой землей, чтобы рассказать ей обо всем. При свете дня ни о Евлалии, ни о своем офисе на Зоологической улице я не вспоминал.

Я с удивлением узнал, что в Шербургских зонтиках снималась Катрин Денев. Ночью смотрел с ней интервью. Она утверждала, что сама бросала всех своих знаменитых мужей - среди которых был Ф. Феллини - на излете отношений; все они нынче умерли. “Не думайте, что я бесстрастна, - говорила она, - только по той причине что я блондинка и что лицо мое эмоционально неподвижно. Это не так, я страстная”. Мне вспомнились слова второй моей женщины, поднаторевшей в смене мужчин и поклонников: “Не сильно же они удерживали меня, если у меня их было так много”.

В метро запахи пота, перегара, злая менструальная затхлость и безнаказанно выпускаемые продукты метеоризма. Какой-то парень в вельветовых штанах читал Кафку на итальянском (испанском?): Castello. Ангелы есть. И они рядом.

Проснувшись словно задушенный двумя подушками, ругаясь и кляня дворников, которые начали скрести снег спозаранку, я с ужасом вспоминаю события вчерашнего дня. У меня были уроки в 22-м кабинете, и я проводил их с головной болью из-за стойкой бессонницы. В школе заведено, что с началом перемены кабинеты закрываются на ключ, и открывается лишь за несколько минут до начала урока, чтобы дети не изувечили друг друга в отсутствие присмотра учителей. После звонка на перемену, как всегда, заперев кабинет, я отправился курить в учительскую уборную; я курю на каждой перемене, это моя привилегия как преподавателя-мужчины. Надо сказать, что уборная тоже закрывается на ключ, а поскольку все дверные замки в школе стандартные, то и ключи стало быть одинаковые, с полуцилиндрическими головками. Очень сложно было маркировать их; пробовали наклеивать на них лейкопластырь, но из-за хождения по рукам маркировка быстро пачкалась, а лейкопластырь сдирался, брелки же к ним прикрепить было никак нельзя, потому что ключи вешались на стенд в учительской на крючки, в которые ключи и так едва продевались. Поэтому трудовику дали задание выгравировать на ключах номера кабинетов, но он напутал с номерами всего второго этажа. Ладно бы путаница заключалась в том, что номер каждого ключа был изменен на один порядок, - мы бы, учителя, запомнили алгоритм, по которому высчитывали бы верный показатель принадлежности ключа к кабинету; нет же, такого алгоритма выявить не удалось. Тогда пришлось сказать трудовику, этому вороватому малому, чтобы он зачистил старую гравировку, а на обратной стороне плоской части ключа нанес новую. Но ключи так востребованы, а рабочий день трудовика так короток, что трудовик успел зачистить гравировку только половины всех ключей второго этажа, и вышло так, что какое-то время около шести-семи ключей были безымянными.
Итак, по уходу в уборную я отдал ключ от кабинета, на котором ошибочно была выгравирована цифра “10”, школьнику с тем, чтобы мои шестиклассники зашли в класс самостоятельно. Наконец урок начался, мы читали вслух “Вия”, я тайком взглядывал на девицу, которая мне нравилась, иногда впадал в дрему и, чтобы стряхнуть ее с себя, вставал и прохаживался по классу. Некоторые дети, нехристиане, пахли мускусом, замечал я, некоторые – котами и собаками; некоторые следили за мной очень внимательно, а кто-то, захваченный интересом к тексту, забегал вперед и впадал в гипнотическое состояние. Когда урок закончился, я закрыл класс, отправил ученика сдать ключ в учительскую, выкурил в уборной трубку прекрасного датского табака MAC BAREN, спустился на первый этаж и взял со стенда ключ от 15-го кабинета, который находился в противоположном крыле здания и где у меня был урок с другим классом. Поднявшись снова на второй этаж, я обнаружил, что ключ со стертой гравировкой не подходит к двери. Гадство, подумал я, вернулся к учительской, но – редкий случай – она была заперта. Тогда я побежал в предыдущий 22-й, потому что уроки уже начинались, а мои дети, свалив в кучу рюкзачки и ранцы, галдели в рекреации. В 22-м сейчас уже должна была вести Елена Сергеевна, ее класс был уже заполнен. Более всего опасаясь срыва своего урока я, ни слова не говоря Елене Сергеевне, бросился к тому ученику с тем чтобы узнать, не взял ли он, в силу какого-либо излишнего рвения, со стенда, ключ от 15-го, не попутал ли он что на стенде и не мог ли я по ошибке отдать ему например ключ от уборной. Как видите не попутал, - вмешалась Елена Сергеевна, защищая ученика чуть ли не телом, - ведь наш класс открылся, значит, ученик сделал все правильно. Да я вовсе не настаиваю, что мой ключ у вас, Елена Сергеевна, - ответил я, - мне всего лишь хотелось бы проверить, какие у вас ключи в наличии, не может ли быть среди них какого лишнего и, на худой конец, не подходит ли вдруг ваш ключ к моему классу. Я сколько просила вас, чтобы вы называли меня просто Леной, - сказала она холодно и протянула мне ключ. Вот видите, - радостно воскликнул я. – Этот ключ не от вашего кабинета. На нем должна быть цифра “10”, а этот безымянный! – Конечно, не от нашего, давайте в этом убедимся, - сказала она, странно посмотрев на меня. Я взял этот ключ и попытался вставить его в скважину, но тут с изумлением обнаружил, что скважина 22-го предназначена для ключа совсем другого формата, с двумя бородками. – Я дала вам свой личный ключ от уборной, в которой вы просиживаете каждую перемену. Вы все проверяете других, а для начала проверьте себя, Дмитрий Петрович, - сказала она, и от этих слов мне стало так дурно, что я чуть не вонзил ей этот ключ в глаз...

и etc до бесконечности.

Его лицо напоминает лицо актера, только что отыгравшего спектакль, или скупого бабника, истратившегося в беспорядочных связях; в любом случае, он не может избавиться от этой печати фрустрации на лице, с которой борется днем, но которая прорывается ночью; этой же ночью он вдруг захотел, чтобы в его спальню не заносились больше прокуренные вещи, а однажды внесли бы детскую кроватку: под запах молока и детских пеленок прекрасно засыпается и спится лучше; он садится в метро и едет на работу (в его кармане - последний рождественский мандарин), а по дороге примечает, что в моду одновременно вошли и кеды и унты; в вагоне у дверей стоит девушка, почти облокотясь о его плечо, ее волосы щекочут ему ухо, он зажмуривается и думает о сотруднице, которая скоро улыбнется ему через офисную перегородку. Он не ухаживает за ней; ему нужна дополнительная мотивация, чтобы приходить в редакцию, в которую иногда приходить не хочется.

В юности я был смазливым и много полагался на свое обаяние. Сейчас расхлебываю эту кашу: у меня не вполне мужская психология, впечатлительность, слезливость, склонность к самообвинениям.

Ощупывая свою грудь, проводя по жестким пружинам волос, вспоминая Горьковское болото и - четко - в утренних сумерках острые бедра, о которые можно порезаться, втискивающиеся эхолотом сзади отчаянной, распаханной женской дельты, я ненароком рассматривал свой суицидальный живот и вспоминал вот это: “Х. поссорился с пупком, заросла дорога мхом”.

Первый день пребывания в Малиа в Height Beach Hotel был ознаменован переменой наших с Анной ролей: я был должен полностью устраниться от принятия каких-либо решений, так как Анна владела языком и необходимой космополитичностью. Для закоренелового ксенофоба лучшей спутницы нельзя было и придумать. Она была на четверть гречанкой и приоткрывала дверь в страну, которая встречала ее с нежностью, чувствуя наверное растворенную в ней античную кровь; мне нравилось, что на этом острове она вела себя благодушно-нахально. Она заправляла всеми вопросами нашего обустройства в отеле на рецепшн, а я лишь, удолбанный в хлам, глаз запускал внутрь блузки ее собеседницы, угловатой, плохо знающей английский администраторши, и давил в себе быка, когда мы выясняли с персоналом вопрос о поломанном в номере кране.

Мне сильно хотелось спать, но Анна спать мне дала.

Но крепости генуэзцев в Балаклаве не впечатлили меня: во-первых, ступени к кургану, на котором они стоят, были усыпаны обычной русской дрянью – окурками и битым стеклом, во-вторых, с кургана открывался вид на зев подземного завода по ремонту атомных подводных лодок, в третьих, генуэзцы были так, разбойниками, морскими пиратами, а здесь, например в Кноссосе, в дворце-крепости Минотавра, я лоб в лоб столкнулся с цивилизацией, существовавшей четыре века назад до нашей эры. И в то же время амфитеатры Кноссоса и Херсонеса ни чем не отличались друг от друга.
В Кноссосе, покупая арбалет в сувенирной лавке, я яростно торговался с продавцом, и наконец он, назвав меня "русским партизаном", сдался, уступив мне прилично. Из этого арбалета я впоследствии стрелял по гостям отеля - иностранцам, которые на четвертый день моего пребывания в Греции стали бесить. Стрелять было не очень удобно, поскольку я страдаю туннельным синдромом, этим недугом ХХI века, приобретаемым от компьютерной мыши. Но я попадал.
Об этом все еще впереди.

В голове крутится эта песня Моррисона, даже в курилке не остаться одному, литредактор говорит, что мол, все с ума посходили, пишут: "Причиняла ожоги с помощью раскаленной кочерги"; я стоял и кивал как дурак, литредактор, почувствовав, что я не понял, пояснил что ведь нужно просто сказать: "Причиняла ожоги раскаленной кочергой", а я подумал, что на этом "с помощью" ведь строилось столько всего мною написанного, и получается, что, как пояснил литредактор, таким образом я избегал авторской ответственности. Именно. Поскольку руководствовался девизом: "Если вы считаете, что правильно меня поняли, вы ошибаетесь". Но этому я научился у Кафки.

Утром лежал в постели и умолял себя научиться говорить: "Баста!" - так и не удалось заснуть, уже месяц не могу распознать, что это за стук этажом выше - то ли ли топот ребенка, то ли крупной собаки, то ли кто-то стучит резиновой киянкой, выстилая паркет, этот стук невыносим, он повторяется изо дня в день, мне хочется вскочить, накинуть халат, подняться к соседям - не ради прекращения стука, вполне даже негромкого, а ради того чтобы узнать, кто этот стук производит; но самое главное, что вот так не выспавшись подходишь к окну и сразу же хочется плюнуть в стекло, такая за окном безотрадность, а в груди изжога - надеюсь изжога, а не какая-нибудь жаба легких; впрочем, может быть, это кто-то протыкает штопальной иглой восковую фигурку, но тогда я должен затвердить себе наизусть: "Я больше не восковая фигурка. Она - не я! Баста!"

Я был не прав - Агеос-Николаос, город с кратером внутри, превратившимся в обильное рыбой озеро, был скорее сродни Балаклаве географически и этимологически (Балаклава – “Рыбье гнездо”).
В названиях “Севастополь” и “Симферополь”, таким образом, я как-то впервые разглядел греческий корень “полис”. Это простое открытие обрадовало меня как ребенка. Вообще, когда путешествуешь, в поисках идентификации пространства прибегаешь к его унификации; генуэзские крепости отсылали меня к силуэтам, возвышающимся над крепостью графа Воронцова, а памятники минойской цивилизации – к херсонским развалинам.
Я отчасти хотел увидеть на карте Крита еще и Гурзуф, Байдарские ворота, Ялту и Симеиз.

Взгляд, конечно, варварский, но... Прометеус, дружище, пишет (орфографию сохраняю):
"...все порядочные женщин любят когда с ними обращаются ка со шлюхами , шлюхи когда с ними обращаются как с Порядоными Женщинами."