В вагоне метро сидела собака и грызла кость. Китаец читал книгу и посмеивался себе под нос. На кольцевой линии какой-то мужик дал мне газету "Правда" от 10 мая 1945 года. Сталин в передовице обещал не разделять Германию.

У нас в газете в авторской колонке замредактора слово "обосаннный" прошло с одной "н".

Я ведь улизнул с тем чтобы выпить в каком-нибудь баре. Мне требовалось немного догнаться; перед Анной все же было неудобно. Я, конечно, мог преспокойно остаканиться в баре, так как у нас было все инклюзив, но, во-первых, я не хотел светиться, во-вторых, во мне кипят порой такие мысли, что я должен отложить от себя даже самого любимого человека. Быть не на людях – для меня самое дефицитное счастье.

В городе на оживленных перекрестках, где был один светофор и из дорожных знаков самый карающий - Stop bikini (50 евро), я поначалу рулил неуверенно, но когда оказался в предместьях, вошел в раж и втопил. Потому что дорога была хороша и пуста, грандиозные отели с голубыми лагунами сменялись маленькими семейными отельчиками, бунгало – крохотными бунгальчиками. Я никогда не испытывал такого чувства безнаказанного удовольствия, как катаясь по тектонически неустойчивому берегу, и такого чувства безопасности не испытывал никогда. Я бы прописал каждому человеку, страдающему экзистенциальным или каким другим страхом, поездку вроде той, что судьба на середине моей жизни приготовила мне: я летел по пустой равнинной дороге на восток мимо пустых пляжей, мимо отшельнических таверн с развевающимися над ними жизнерадостными греческими флагами (грек и патриот, пожалуй, понятия конгениальные), слева белела Адриатика, преддверие океанической Атлантики, и тянулась длинная отмель, поросшая дикобразной травой. По отмели – я заметил – бродил какой-то черный человек и пристально всматривался в землю.

О бритый лоб колется мой челн.

Таким образом, утром мы – Анна, я и Дмитрий - шли на море, размещались в шезлонгах, днем, участок за участком, осваивали город, который с каждым днем все больше заполнялся отдыхающими: приближался сезон. Наш отель был полупустым; за тем, как начинают накрывать к обеду или к ужину, я наблюдал с балкона. Как всегда, Анна переодевалась к выходу очень тщательно, и меня радовало, что по сравнению с моей спутницей что иностранки, что соотечественницы, одевались безвкусно и уже на второй день не знали, чем себя занять. Однако я не скрывал от Анны своего желания в одиночку исследовать побережье – мне необходимо было и побыть одному, и жать на педали без оглядки с только мне подходящей скоростью, щупать новый грунт, открывать новые плоскости, прерии, новые пески, трогать колючки, камни, перетирать в руках незнакомые цветы. Я желал подсмотреть что-то необыкновенное: меня пьянила мысль о том, что такая чужбина мне по душе, и потом, я был противником шезлонгов. “Новый завет”, который я брал с собой на пляж, не читался; остров с колокольней соблазнял меня, но вода была все еще холодной, и, несмотря на то что я дал себе слово покорить его, я с боязнью готовился к этому предприятию, поскольку откровенно боялся, что Адриатика навсегда выхолодит мое сердце. Одним словом, я в своей запальчивости покинул спутницу. Она, хорошо зная меня, протянула мне ключи от номера и отпустила меня без всяких предостережений; она понимала, что мое влечение к миражам ничем не унять.
Я оставил их – женщину в красном купальнике и нашего молодого друга, первостатейного жениха – со сквозящим умом в глубоких кротких глазах с длинными ресницами, с мохнатой не по годам отличной грудью и с висящим на ней привлекательным дорогущим фотоаппаратом c толстым объективом.
В Дмитрии меня смущало лишь одно: непозволительная для юноши вальяжность и какая-то энергосберегающая сущность. Я не сетую на таких людей. Это конечно не беда их, я им частично завидую, ведь наверное хорошо не иметь в душе гон...

Я вернулся в отель, избавился от мокрых плавок и на всякий случай захватил 5 евро, вышел на улицу, проверил натяжение цепи велосипеда…

Чужое море всегда солонее и холоднее, чужой воздух никогда не пресен и никогда не греет.

На следующий день мы взяли напрокат пару велосипедов за 10 евро и отправились в горы. Мы проезжали оливковые плантации, апельсиновые рощи, картофельные поля, банановые теплицы. Временами я поднажимал на педали и далеко вырывался вперед, а потом ожидал Анну на дороге, смотря, как она несколько беспомощно осваивается в седле. Голова ее была повязана голубым газовым платком, на лице, раскрасневшимся и усердном, выделялись сахарные зубы; спицы блестели, дорога была чиста, на обочинах нам встречались кактусы с человеческий рост и низенькие, величиной с собачью конуру, часовенки с зажженными под стеклом свечами, белые и с синими крышами. Мы проехали также кладбище, спешились и прошлись по нему. Как жизнерадостны краски критских кладбищ, как ярки их камни, как спокоен плавный горизонт старых гор! А кресты, сконцентрированные, византийские, словно приглаженные ласковыми восходящими потоками Адриатики, лишены вызова, остроты и гротеска.

Впоследствии я обнаруживал и рассуждал при Анне, что греческий орнамент, музыка, как и ландшафт, лишены асимметрии. Греки безжалостно гармонизировали хаос. Нить судьбы вытянули в форме неизбежности. Все случайное есть необходимость, - кричал я с седла 28-скоростного велосипеда. - Посмотри на эти петличные узоры, напряженную лабиринтную мягкость. На цельность, упитанность, пампушечность почти херсонесских хат. Посмотри на чистоту и объективность неба, наконец.

Однако я в дальнейшем не мог себе объяснить истоки агрессивного греческого любовного темперамента, уж не знаю, буду ли распространяться о нем детально. Одно могу сказать: столкнувшись с критским феноменом, я впервые усомнился в непререкаемости чистоты места своего происхождения (прошу не забывать, что эти строки пишет последовательный наци) - словно усомнился в чистоплотности женщины, которая невзначай в косметичке нашла початую пачку контрацептивов.

Моя спутница молча кивала, она устала от меня, я знаю, я невыносим, когда начинаю думать и привлекаю тебя к этому, - Анна, прости меня, я, проглатывая слова, пытался связать в слова наблюдаемую мной теперь глубочайшую пропасть между весомостью и равновесием, гордостью и гордыней, толикой и толком, расправой на месте и отложеннной местью.

Женская истерика на фоне внеплановой весны.

Завтра в газете:
"В различные регионы России через границу переправлено 53 тонны мимозы", - цитирует "Интерфакс" слова начальника пропускного пункта. Впрочем, это намного меньше, чем в 2007 году, когда с 1 по 8 марта из Абхазии поступило 150 тонн мимозы. По мнению Иосика, в этом году спрос на нее большой. Мимоза традиционно дарится женщинам 8 Марта.

Кажется, ему 11. Мы провели вместе 50 дней на Чернобережье. После моря поднимались на рынок - в основном за картошкой, помидорами "бычья кровь", мясом, чесноком; еще бабушка все время заказывала какие-то украинские круассаны. По традиции на полпути останавливались и садились на разрушенной каменной скамье в тени мелколиственных крымских дубов, там, где проходит тропа для верховых прогулок. Смотрели в сторону Симеиза. Я хотел увлечь его фабулой "Крысолова".
Наплывами приезжали гости - Из Петербурга, Киева, Днепропетровска. Когда они надоедали нам, мы уходили в Воронцовский парк и там у Лебединого озера, у платана, отвлекаясь на докучливые - разнящиеся - рассказы экскурсоводов, читали. Он - древнегреческие мифы, я - местные газеты и Ветхий Завет. Мне ошибочно казалось, что ветхозаветное Чермное море - вот у нас, под ногами. Но потом я понял, что подразумевается Красное, тем более что фонетически сообразуется с украинизмом "червонный".
Так легко преодолевается расстояние между большим и малым, если это отец и сын.

гостил у родителей; мои домашние принесли с рынка двух милейших йоркширских терьера. Кот очень нервничал и рвался с рук. “Почему сразу два?” – спросил я недовольно. - “Так им будет веселее”. - “Нет, так будет в два раза шумнее!”
Почему-то ко мне в гости пришла больная гриппом М. Л-цкая. Мы были настроены на разных эротических волнах, и только ее смех щекотал меня где-то в солнечном сплетении: йоркширы ее рассмешили.

Весной мы любили ходить с бабушкой в Борисоглебский парк кормить коз березовыми и бересклетовыми побегами. “Бабуль, а ничего, что мы обдираем деревья?” – спрашивал я. “Ничего, они от этого будут лучше курчавиться”, - отвечала она. Осенью мы собирали липовый цвет. Позитивней программы ни от какого другого человека я в жизни не получал. По сравнению с ней все люди хоть в малом, но скверны.

умереть, подавившись "Антиполицаем".

Антисексус


Мало кто знает этот рассказ Платонова. Впервые, кажется, его опубликовал “Новый мир”. Я смотрю в окно. Окно мое грязно. В доме напротив, тоже в окне, стоит человек в майке и курит. Уже неделю льют дожди. На улице завывает ветер, раскачивается береза перед моим домом. На улице все серое – хрущовка, ее двускатная оцинкованная крыша, небо. Только ветви деревьев черные. Слышно, как дворник во дворе рубит лед. Я сажусь на стул, когда принесенный с помойки и отреставрированный. Включаю радио. Радио “Классик”. Я немножечко равнодушен и счастлив. Я, например, снова встаю и снова выглядываю на улицу, услышав шипение газовой горелки. Да, я обнаруживаю возле своего подъезда копошащихся рабочих. Что за неугомонные люди. Сбросьте с себя одежду, покройте тело свое грязью, лягте на землю, впустите небо в свои глаза. Но нет, эти люди не умеют быть неподвижными. Пока я шарю по улице взглядом, ловя обрывки менуэта Эммы Чаплин, доносящегося с кухни, я вдруг сталкиваюсь с проницательными удивленными глазами моего кота, сидящего на подоконнике. Знаешь ли ты, Ксеркс, что вчера вечером обсуждался вопрос, а не завести ли в доме эрдельтерьера? Не знаешь. Ты еще под влиянием наркотика, антисексуса. Ты обманут, кот, ты осажен растертыми в двух ложках таблетками, ты больше не будешь ссать по углам, кричать по утрам. Прости меня, неумного человека. Я однако же постараюсь подыскать тебе самку.

SB?? Попутчик.

Мы пошли с нашим молодым приятелем, Дмитрием, (меня отчасти прельщало, что вы смотрелись как пара, оба плавные, восхищенные, я же был как узкоглазый крот, норовящий залезть в нутро города).
Это был город бутиков и байков. Крымский мотоциклетный рокот, праздные толпы, шлюхи в полусапожках, английские пабы. В одном ювелирном стареющая русская, смотрящая на нас с умилением – мы так и не выбрали тебе колье, - была как-то растрогана тем, что я шепнул ей, что ты – моя любовница. Но тебя никакое колье не удовлетворило, капризная женщина.
Иногда я в одиночку с главной улицы устремлялся в задние глухие дворы. Стоял у заборов, каялся в чем-то небесному эфиру, прислушивался к бытовым кухонным и балконным разговорам из белеющих в полуночи особняков. Я рассматривал все, я пожирал глазами – канализационные решетки на мостовых, пестрые афиши, любовался неоном, иконописными чертами гречанок, на которых была так похожа ты. Я не заметил, как кончился день. Сердце мое звучало спокойно и с переливами, как сертаки. Вечером, в номере, я увидел выходящую из пены Европу. Как крепко я спал, какой воздух с севера дул!

Только в традиционных ценнностях можно найти спасение от этой серости. Не серости даже, - землистости.

Весной войду в каменный двухэтажный дом, обойду все его углы, осмотрюсь в подземном гараже – что бы из него сделать: бильярдную? мастерскую? не гараж же? – выйду во двор, поцелую в ствол великолепную ель, так, чтоб въелась в губы густая смола, потрясу за стволы как товарищей старые яблони; как бы здесь устроить японский сад? возьму в руки увесистый молоток и построю рискованно-красивую, со стилизованной под пагоду - или под съехавшую набок карпатскую шляпу - крышей беседку, которая навсегда примирит меня с миром.

Море было как море, белое, неизбежное, нежно касающееся берега, только что называемое - Эгейским, но в нем пряталась стихия Адриатики, а следовательно, пиратская хитрость в нем заключалась. Я осознал, что не вздрогнул от конфликта с ним. Ну зачем ты меня к этому берегу привела, Анна? Сезон еще не начался, пляж, пустынный и чистый, имел уныло-девственный, но соблазнительный оттенок, чудаковатые одиночки бродили по прибою в поисках что ли золотого руна – хрен его знает, бои расстилали по песку реечные дорожки. Я не восторга был полон, я был полон спокойствия. Песок был чистым, ряды шезлонгов лоснились слоновой костью в мягком сиянии расплавленного горизонта. Почти ненастье виделось в нашем пребывании здесь, ты спрашивала, ренессанс между нами, или агония, или увековечение?
Я отвечал: что так же, как ты, никому не хочу принадлежать – однажды я это от тебя услышал – но ты будь хотя бы вблизи меня, милая, - обопрись об меня и я об тебя обопрусь, и мы вместе пойдем рука об руку.

Прямо напротив нас, примерно в метрах в двухста, не слишком размашистые волны шевелились возле острова, на косогоре которого высилась византийская церковь – белая, высокая, с рындой в головной башне.

Черт подери, я боюсь всего и не боюсь ничего, - думал я. - Мне нужно ударить в этот колокол.

В тот момент я плохо видел Анну, античный горизонт урезонивал меня в моей буйности, я успокаивался.

Тем не менее я обнял ее и сказал: “Пошли в город”. И мы сразу в город пошли.

Ночью чрезвычайно болезненные и вкусные сны. В частности, справлял ДР-2 со своими бывшими сослуживцами, рабочими типографии. На столе была кислая капуста и водка. Потом шел к метро с подушкой в руках. Из подушки вовсю лезли перья.

Фильм славный, хотя заказной и карикатурный. Перед ним “Фанатик” – обычная рефлексивная лажа. В финале скин срезает с плеча татуировку-свастику.

А во сне переспал со своей сотрудницей. “Вообще-то у меня дела”, - говорила она, увертываясь и плотоядно похохатывая. “Мне по фигу, - полусонно бормотал я. – Мне всегда было на это наплевать”.

Все_реально, данке.

Я проснулся в эвристическом изумлении и чуть не закричал: "Яблоко!" Как будто мне во сне явилась какая-то догадка, и этим простым и ясным словом оказалось все на свете объяснено. Я вскочил в сильном волнении и вышел на кухню. Кофе варилось к завтраку. Н. сказала: "Ванна уже наполнена. Смотри, я собрала тебе тормозок на работу". Я впервые услышал от нее это слово, бабушкино слово. В ванной я выкурил дамскую сигарету - у нее в доме все дамское, нет ни одного мужского аксессуара, я даже когда бреюсь беру ее розовую пену. Но времени нет, о боже, я опаздываю, я выбегаю на улицу, прижимая к груди бумажный пакет, даже забываю посмотреть на ее окно. В метро наци выводит из вагона полуразложившегося бомжа, я прячу нос в свой пакет и обнаруживаю там яблоко.

Сегодня очень много работы, но пока одно успеваю сказать: ну никак не может нефтеналивная цистерна запираться изнутри. Ну никак нельзя себе это представить.

Умный англосаксонский фильм. Комедия, которая вышибает слезы у впечатлительных. Молодая вдова берет с собой в постель урну с прахом мужа.

"Неизвестно зачем наготовил в субботу еды не на неделю, как обычно, а на две недели… Чтобы не пропало, приходится есть. Съел две башки толстолобиков, теперь сам чувствую себя толстолобиком, который набил себе брюхо и лежит на дне. Лежат ли обожравшиеся толстолобики на дне, не знаю, но я чувствую себя именно так…"

Я же в свою очередь хочу сказать, что могу не есть сутками. Вчера, например, съел два яйца всмятку утром, днем марципан, привезенный из Индии сотрудницей, величиной чуть более горошины, запил его вином, а потом ромом, вечером выпил пива и съел четыре собственноручно приготовленных в тостере сухарика. Сил не теряю, только сон ночью нейдет.