В Москве в ночном клубе 911 во время огненного шоу сгорели три стриптизёрши.

Почему-то очень хочется в Пакистан. И страстно хочется читать. Завтра же начну хорошую книгу. Да.

Он не совсем сразу приподнялся, глухо заворчал – но ворчание это мне показалось грознее рыка берберийского льва - и медленно вышел из укрытия. И вот, на пустынном побережье Эгейского моря встали друг против друга – два настороженных млекопитающих: пастух, бежавший своей паствы, и обескураженный турист, распространяющий вокруг себя концентрические волны паники.
Конечно, тут сказалась моя т.н. “виктимность”, криминалистический талант притягивать к себе враждебное. Я с этим живу и почему-то всегда спасаюсь. Спасся и в этот раз. Я заговорил с ним.
“Знаешь, дружище, - говорил я, потихоньку разворачивая велосипед, - ты ведь угадал: встреча с тобой, не скрою, весьма меня испугала. Иррациональный страх перед твоей братией – тоже скрывать не буду – портит мне жизнь. Но знаешь, на берегу другого моря у меня есть, пожалуй, лучший друг на свете, его зовут Джеки, он восточноевропеец, у него на лапах пятые пальцы с черными когтями, которые надо стачивать, потому что они не касаются земли. Утром мы ходим с ним на море, он подбирает по дороге какой-нибудь камень и несет его в пасти к воде. У него тоже доброжелательный вид, прямо как у тебя. Вечерами я возвращаюсь поздно, в основном из ресторанов, выпимши. Все уже спят. Я спускаю его с цепи, он пританцовывает, мы начинаем с ним возню, какая приводит в восторг и его, тосковавшего весь день в будке, и меня, тоскующего обычно под ярким звездами и особенно в полнолуние. Не знаю, зачем я тебе это говорю, ты, верно, и языка-то моего не понимаешь. Иди, иди в свою тень, я тебя не выдам, не пристало нам с тобой тут разговаривать, и я пожалуй поеду”.

Вернувшись в отель, я направился к пляжу на уставших с непривычки, негнущихся ногах, и обнаружил, что моя бритая голова изрядно опалена солнцем.

(...)

Однако я не отрицаю, что в поле моего зрения постоянно находится какой-то объект, моя пассия, моя платоническая отрада, в среде которой плещется мой разум, такая же братски, сестрински подобная мне, эстетически рассеянная и в то же время быстрая, м.б., живущая в другом городе в унылой девятиэтажке, м.б., сидящая сейчас на кухне – в ногах пакеты из супермаркета, надо бы запустить посудомоечную машину и во фритюрницу залить новое масло… Я свободно могу поменять ее в течение дня на другую: кто об этом узнает? Была и нет.

Vse, увы, я ничего не напишу о влиянии на творчество сексуальных отклонений. Скажу только, что возможно они и продуктивны до определенной степени. Каким образом достигаются пограничные условия для творчества – систематическим ли развращением плоти и сознания, испытанием ли на слом нравственности, нонконформизмом или пьянством – не так уж и важно. Важен фактор сбережения, важно, остается ли потенциал для способности творить. Однако почему-то именно угасшая, а в еще большей степени – отодвинутая сексуальность способствует сиянию страстной, подлинной чувственности в творчестве. Это общеизвестно, поэтому мне трудно в этом быть глубокомысленным. Разврат так или иначе когда-нибудь выдыхается, человек начинает отыскивать Бога - это схема. Или творца в себе. Больше и добавить нечего.

Вот, появляется на пороге моего дома заблудший наш товарищ, субтильный мариец Егор. Он в белом костюме и черной куртке, левый глаз красный от лопнувшего сосуда. Как оказался в поезде Питер – Москва, он не помнит. Садится на кухне и просит водки. В водке мы ему отказываем и наливаем чай. Жесты его судорожны, взгляд лихорадочный. Он старше меня на четыре года, “все мальчиком по жизни, все юнцом / с веселым жизнерадостным лицом”. Прибыл в Питер из Йошкар-Олы и осел. Работает в Маринке звукорежиссером, часто сталкивается с Волочковой, Лопаткиной, Плисецкой. Беспаспортный, так и не стал ленинградцем, живет на Владимирке “у Шумахера” (Шумахер – какой-то известный перкуссионист). Вырос без отца. Был несколько раз женат, вторую его жену, по фамилии Свойская, я как-то даже видел (они жили на Сенной, мы с N. приезжали к ним в то лето, когда обвалился козырек над вестибюлем метро и задавил прохожих). Егорова сына от первого брака зовут Митя.

N. раскаляет сковородку, чтобы пожарить нам куриные крылышки. Егор рассказывает о наших общих знакомых, в частности о Л., которая уехала в Америку. В Нью-Йорке на улице ее пощупал за задницу латинос, а она, женщина незамысловатая, двинула его по морде. И что вы думаете? (Егор c одесским прищуром выдерживает паузу). Латинос подал на нее в суд.

Хорошо, мы с N. предлагаем ему организовать билет обратно в Питер. 1900 рэ, купе. Он отказывается. Он говорит, что ему сполна надо выстрадать по наложенной на него епитимье – прямо так и высказался, и потому он остается в Москве на все выходные. Что ж, так – так так.

Тогда мы обсуждаем наши планы. Я даю Егору телефон и он звонит одной моей бывшей (подозревая наверно, что она и для него является бывшей), чтобы мы поехали к ней. Разговор получается как всегда тусклым, тупым и кислым. Мы визит отменяем.

Егор рассказывает о женщине, скинувшейся с Исаакиевского собора. В истории собора это, говорит, первый случай. Я сижу на подоконнике, курю вишневую трубку. На улице хмурь. Поскольку я плохо вижу нашего приятеля за сеткой тюля, я встаю и перебрасываю тюль через карниз. Вот так удобней. Я вспоминаю свой последний визит в Питер. Мы с N. приезжали туда по ее делам и сразу же по приезду расстались. Я однако успел за завтраком в кофейне на углу перед вокзалом перехватить грамм сто коньячка. Потом совершил в одиночку неизбежную дефиляцию по Невскому, свернул на Перинные ряды, вышел на Спаса на Крови и покрутился возле него, переулками и набережными добрался до Дворцовой, увидел знаменитый в этом сезоне каток, вышел к Адмиралтейству, выпил заранее купленную 0,33 “Невского оригинального” и отправился дальше, и вдруг очутился возле Исаакия. Как я был счастлив тогда, глупо счастлив, когда поднялся над Питером по винтовой лестнице с маркированными ступенями. Мне так хотелось кому-нибудь позвонить и сказать: “Я на колоннаде! Я на колоннаде!” Я фотографировал и жадно смотрел на дымку на горизонте, крыши домов, портовые краны.

Наконец мы решаем ехать в деревню, в Радонежье. N. говорит нам: “Крылышки готовы”. “Полетели!” – отвечаю я и мы смеемся. В электричке Егор расслабляется и засыпает. На станции Хотьково я предлагаю пройти к Покровскому монастырю, тем более что слышно, что звонят к обедне. Я фотографирую Никольский собор и поленницу, сложенную, видно, по северно-русскому обычаю: дрова, как в стогу, уложены вкруговую. Затем ловим такси и приезжаем в деревню.

В натопленном доме

Читать далее...

Странное дело: я попал в какую-то воздушную яму, воздушный спасительный пузарь, если хотите. Женщин как сахар хочется поглощать только вприглядку. Внутри правит бал асексуальная тяга к физической работе. Вот стадион в моем дворе скоро подсохнет, нужно купить кроссовки и начать пробежки - наматывать круг за кругом. Ко мне вернулся здоровый сон, уже не дрожат руки.

кулинария семья любовь мода.

Увы: вновь избранному Провидением необходимо вточности удостовериться, что прошлое было икажено мимикрией. Однако если у той, которая сейчас со мной, любимый камень - авантюрин, подлинно ли новое Провидение?

К слову сказать, Грошек на Крите углядел еще два дорожных знака, которые так и не повстречались мне – “Stop” (дороги нет) и “One way” (одна дорога). Однако я как убежденный пешеход, путешествующий на самоходном транспорте, мог эти знаки не заметить. Вообще же я подстроил увиденное в Греции под свой фонетический произвол. Мне претит называть столицу Крита по-грошевски – Ираклион, поскольку таковое транскрибирование, по-моему, снижает героическое звучание имени – Heraklion, отсылающего не к Ираклию и не к его женской ипостаси Ире – а к “Hero”, к Гераклу, Гераклиту и т. д. Мне также вслед за Грошеком не суметь так утонченно рассказать ни про “раки”, знаменитую греческую 80-градусную водку, ни про “Метаксу” – слишком приторную, чтобы я мог ее пить не разбодяживая “Колой”, ни про меха, всучиваемые туристам в салонах в разгар летнего сезона.
Наконец, усладившись долгим, вселяющим необъяснимый покой созерцанием красных термитов, подобравши также с земли стреляную гильзу с пятиконечной звездой на капсюле, я сел на велосипед и покатил дальше, в сторону Агеос-Николаос. Немного притормозил у археологического городка под огромным прозрачным тентом, совершенно безлюдного. Не осмелился в него войти. Потом выехал на трассу вроде крымской “верхней дороги”: подмывало конечно втопить напропалую по шоссе, без оглядки, сбежать, затеряться – не пропасть, а объявиться - самым сверхъестественным образом – в каких-нибудь интернациональных трущобах – свободным радикалом, отпустить бороду, заняться ремесленничеством, работать с глиной, соломой, ливанским кедром, черт его знает с чем еще, добиться преуспевания, отыскать наконец пригожую жену, скромную труженицу в черном… Но я еще поспевал к обеду.
Здешний эфир не был напоен пряностью и страстью, непременно связанной с коварством, радушие ландшафта и людей не оставляло впечатления навязчивости или типично переигранного гостеприимства, воздух не резал нос высокогорным озоном. Еще раз, проезжая дубравы, я остановился возле одной из них, чтобы напоследок присесть и перевести дыхание; но каково же было мое удивление, когда я, приблизившись, в сумраке ее тени неожиданно разглядел силуэт ротвейлера…

Есть такая кошачья порода. У меня же - розовый британец.

Третьего дня у меня гостил старинный питерско-крымский приятель, звукорежисссер Мариинки. На вечере элитного джазового вокала он познакомился с девушкой, поехал провожать ее на такси на Московский вокзал, очнулся в поезде в купе проводников. Отдергивает занавеску, смотрит - Химки.

вернулся с Покровского Хотьковского монастыря. Фотографировал. В Подмосковье метель и снег на полях. Ехал в быстрой александровской электричке, смотрел на абрамцевские, калистовские, софринские еловые леса.

В Москве периодическая метель, я готовлюсь обновить свое жилище, купил в греческом стиле обои, вынес множество журналов на помойку, часть из них cо своими рассказами принес на работу, всунул в шкафы, набитые макулатурой; как давно это было: я устроил себе праздник прощания с пивом, гулял по Березовой аллее – гнуснейшая московская улица, вроде питерской Английской набережной, замкнутая с одной стороны длиннющим ангаром депо “Владыкино”; я твердил себе заклинание: “Баста. Иной. В завязке”. И это случилось. Теперь по утрам, подходя к зеркалу, веки свои вижу такими, какие они должны быть согласно здоровью и возрасту, и не сетую больше: “Вчера третья, пожалуй, была лишней…”
Утром слушал Cure и думал о том, что палаческая музыка и должна быть такой – в ней должно быть немного плача. Когда-то юношей я слушал ее и грезил массовыми… как бы сказать, жертвоприношениями, а потом появилась Агата Кристи и ее жирный увалень, кажется Глеб Самойлов, стал петь декадансной дурниной, пытаясь подделаться под мяукающего Роберта Смита, а еще прежде Кинчев искусно вплел в свою песенку кьюровский мотив. Смит был поклонником Камю и сочинил песню "Убей араба"...
Потом по уходу поставил Sepultura на полную громкость. Я думал, пройдет моя агрессивность, но моя ЦНС-таки требует раздражителей. По дороге на работу встетил О. Ее волосы пахнут кухней. Так пахло на крыше детского сада в Монголии, куда мы детьми залезали.

Скажем, коллега рассказал мне, что все называли его "бляdуном", и только одна - "жиголо". С ней он и стал жить. Она мазала губы сливочным маслом, блюдце с кусочками торта ставила на вскрытую упаковку сельди, засоряла своими волосами слив в ванной - ну что с ней поделать? - но прекрасно пекла оладьи, пела и что самое главное любила гладить.

С. Степашин:
"Никто из российских императоров не носил очков. Для российских императоров постоянно пользоваться очками было совершенно немыслимым
делом, не только по соображениям неизменности имиджа, а в этом была еще
и политическая подоплека, потому что с очками связывались некие либеральные идеи".

Так вот, Иржи Грошек пишет: "Кстати, греческие лопоухие коты совершенно не понимают слова "кыс-кыс" и смотрят на тебя как на идиота. К ним надо обращаться: "кыри-кыри".

Не знаю, как бы посмотрел на меня мой британец, уличный боец Ксеркс, если бы я так обратился к нему.

Неоправданный весенний хмель смягчяет трезвость. В метро читаю ПСАЛТИРЬ, псалмы Давида. Но о боже! В воздухе пахнет ЯГУАРОМ, и миллионы дев с широкими кормами не то что бы дразнят, а как-то оглушают.

Пересматривал ночью на компьютере. Из-за неправильных настроек герои говорили "мультяшными" дубляжными голосами. В целом фильм, как я понял, правильный. Не к чему "тратить жизнь на ненависть". И что очень важно - он не настраивает на негролюбие, нет. Только вот свас//тика на груди героя выглядит слишком жирной.
А сегодня ночью грыз семечки и пересматривал "Ведьму из Блер". Им надо было спускаться вниз по реке, я как мистик говорю. От ведьм надо спасаться через воду, и не искать, где восток, а где запад. И финал можно было сделать покрепче.

Путь к сердцу мужчины лежит через печеные куриные сердечки со слегка потушенным зеленым горошком, может быть, посыпанным пармезаном. И я это провозгласил.

За январь - февраль этого года в России совершено 18 убийств на нац. почве.

В России, по официальным данным, 70 000 скинхедов. Это столько же, сколько в Северной Америке и Европе вместе взятых.

(РУССКИЙ НЬЮСВИК)

Писательница Ведрана Рудан:
"Раньше рабы строили дороги, а теперь сидят за компьютерами"

Еще в черте города мне встречались изящные кошки с раскосыми глазами, непуганые, с растянутыми египетскими мордочками. Я вспоминал своего британца, оставленного в Москве, конечно, присаживался возле них. На “кс-кс…” они никак не реагировали, их здесь зовут по-другому, а как – не помню, это надо прочитать у Грошека в его "Реставрации обеда".
Но когда я выехал за город, я зразу попал в мир естественный, дикий и прекрасный. Вдалеке услышал звон колокольчиков: барашки паслись на равнине. Их лениво понукала женщина в черном. Был разгар дня, слышались только колокольчики да как лают собачонки; я съехал со своей дороги на грунтовую, которая поднималась в предгорья и вскоре заглохла, оставил велосипед и уже впервые прошелся по этой земле, какая она есть: цвета терракотовой глины, цвета древних амфор. Я теперь тоже, как тот одиночка, всматривался в землю, разглядывая убежища термитников, камни, незнакомые травы. Тут и там по пастбищу разбросаны были редкие дубравы – вроде наших крымских дубов сообщества, только низкорослые и шатровидные, дающие внутри почти кромешную тень. Под каждой из них - устроенное пастухами место для отдыха: костровище, бревнышко, железный противень, припрятанный в кустах. В наших краях здесь все было бы усеяно мусором и бутылочными осколками, но я, проведя ревизию одной из дубрав, с умилением обнаружил только горки апельсиновой и банановой кожуры, словно следы пиршества вегетарианцев.

Так жених, выходя из брачного чертога, радуется как исполин, чтобы пройтись по широчайшему поприщу. (Из псалмов Давида).

Я прекратил бы вести здесь записи не потому, что у меня исчерпан интерес к собственному профилю, просто мне стало тесно в рамках этого жанра. Я заметил за собой, что стал мыслить категорией поста. А хочется мыслить эпичнее.

Я не знаю, как я оказался на автобусной остановке в Брюсселе, возле площади Гранд-Плятц. Возможно, меня выкинули из автобуса за неправильное поведение. Знаю только, что мой вояж по шенгенской зоне сорвался: передо мной была украшенная липовыми, искусственными гирляндами цветов остановка, похожая на кладбищенскую беседку, за ней на рыболовном складном стуле сидел черный священник с мольбертом на коленях и что-то писал. Я вслух выругался по-русски, священник покачал головой и отстраненно всмотрелся в меня, как будто примеривая, не вписать ли меня в городской пейзаж как забавного типа, заблудшего среди курчавых стен ратушной площади.
- Автобуса давно не было, сказал он. – Значит, скоро будет.
Я обрадовался, что он сказал на русском, и слил ему в уши бессвязную историю о том, что я вдрызг пьяный был выкинут из туристической группы, что моей задачей сейчас стоит то, чтобы добраться до ближайшего банка. Мне нужно иметь какую-то наличность, нужно продержаться в этом городе хоть сколько-нибудь суток, пока я осознаю себя и определюсь, как мне дальше двигаться и как мне вернуться на родину, - говорил я.
- Он скоро будет, сказал он. – Его давно не было.
- Девяносто третий? – спросил я со страхом в голосе, непонятным мне самому.
- Да, - ответил он.
- А вы поп? Знаете, моя мама просила меня исповедаться, но я как-то чуждаюсь попов и даже позолоченных католических решеток, мне другое нужно: мне нужен банк, чтобы прекратить эту катавасию, несмотря на то что у меня рабочая банковская карта, я хочу обналичить ее самым необъяснимым образом.
- Ты обналичишь ее сполна, - сказал он.
И я побежал. Через два квартала – я видел голубое небо над городом, и оно мне нравилось, шпили на домах, как у нас в Москве на Кропоткинской, чистые фасады, уютные окна, - сердце мое восторгалось при взгляде на все это.
В банке я сунул служащему свою карту, он посмотрел на нее как на ужа, не притрагиваясь, сытый, с замасленными волосами толстый мужик. Я стал кричать на него, я требовал даже полицию, поскольку все силы мои были направлены на то, чтобы или выжить в этой стране, или выбраться на родину. Денег у меня не было.
Опять случился странный случай: девушка, не совсем интересная, взялась перевести наш разговор. В запале я не рассмотрел ее как следует, но она сумела объяснить ему мое положение. Она была русской эмигранткой, у нее были светлые волосы, она была так мала, что от нее не чувствовалась никакая женская энергия. Она была даже носата и вся в черном, но и постепенно проникался к ней странным чувством родства, и когда она пригласила меня в свой дом, когда она сделала это предложение, я, невоцерковленый человек, понял, что она божество.

Затянувшиеся московские дожди + пробивающаяся сквозь тучи солярная активность не позволяют мне больше спать днем. Тем более у меня так усилилась чувствительность к звукам, что не могу заснуть до первых птиц, а потом начинаются дворники, потом ебанутый маленький мальчик бегает внизу по квартире... Я задумался над тем, чтобы перед работой бродить с фотоаппаратом по городу, обедать где-нибудь в ПИРОГАХ, чтобы оздоровить ум и организм, писать на коленке... Или: приезжать на работу на велосипеде. Или: на сэкономленные на пиве деньги покупать хорошие фильмы и просматривать их по утрам - это терапевтично. Какие однако лакомые иллюзии. Надо попробовать. А также вернуть привычку к чтению.

Забавно: недавно я узнал, что один из наших сотрудников - номинант ДЕБЮТА, в частности публиковавшийся в МИТИНОМ ЖУРНАЛЕ Шиш Брянский (в этом журнале любят печатать геев и нацменов). Настоящее его имя Кирилл, человек он чрезвычайно маленький, похожий на инока и рыженький, с бороденкой, вечно чем-то напуганнный. Однажды ни с того ни сего пришел в наш отдел к праздничному столу на мой ДР и стал есть шпроты, которые принесла Мария. Вот его стихи.

***
Запретите на Хуй сраный
ком
му
низм,
Запретите на Хуй ёба
ный
фа
шызм,
Чтобы лучьще нам желося,
Чтобы Мондыльштам бы Ёся
Сътавил бы России в Жопу
боль
ше
клизъм.

Ты братишка будешь Гог, а
я
Ма
гог,
Мы с тобой построим много
си
на
гог.
Мы из мужичков кошэрных
Для брагыньскых и папэрных
Испечом с тобою сладкой
Ко
ло
бок.

Отмените на Хуй солнцерогий
Крест,
Посадите наше Солнце
под
а
рест,
Пусть мороз Его застудит,
Пусть его совсем не будет,
Пусть его на ужын
Motya Brodsky съест.