Не вот это умирание, случающееся в последнее время со столькими людьми, - не это ужасно, а растерянность, сантименты и подленькая мысль о том, что и тебе же не век вековать. На работе сотрудник рассказывает про знакомого: “Ему было 29, не синячил, не наркоман, как это так? Зашел в ванную и умер. Как это так?”

В выходные опять на кладбище красить ограду, хорошо, что хоть можно будет заработать.

Надина заснула дома, в 42, под обезболивающим наркотическим пластырем. Как говорит N., она жила как хотела; была Надеждой, а всех приучила называть себя Надиной. Первого сына назвала - Кузя. Однажды ей звонит подруга: “Представляешь, познакомилась с одним, он, правда, из N-ска, воспитывался без родителей…”
- Он хороший? – перебивает Надина.
- Да.
- Тогда хотя бы из уважения нужно ему дать.

Однажды в московском переулке, где посольство Японии и театр Маяковского, она чуть не учинила скандал в кафе “Фрейд”: “Они украли у меня идею!”

Она любила Крым, снимала угол обычно на улице Ленина в Алупке. Любила портвейн, и думаю, была мужелюбива.

У театра Маяковского на Большой Никитской я как-то встретил Джигарханяна в сером плаще нараспашку.

Я-таки с монстерой прогулялся с Н.П. в четверг до Пушкинской. Под рефреном – внутренним моим монологом: “Н., нужно быть либо умной, либо честной”. Конечно, я так и не произнес это вслух.

Еду снимать с карты деньги для борьбы с комарами и тараканами и потенциальными гельминтами, потому что Ксеркс всех их ест. Ночью снилось море. С песчаного обрыва в одежде упал в воду, и какая-то падла позвонила в дверь. Открывать было лень. Сегодня понедельник; сосед, верно, приходил занять на бутылку. У каждого свой дед-лайн.

Ты лучший
[700x525]

Ладно бы эта бестия просто вправила вывих, - она показала, что вывиха-то и не было. Без боли и без хруста, под весенннюю анестезию. И что теперь? Вечером - дерьмовый фильм “99 франков” по дерьмовому роману Бегбедера (хорошего человека Бегбедером не назовут), ночью – кипятком из чайника по тараканам, комары до шести утра, в полдень – “как хорошо проснуться одному”, в одной футболке сигануть за сигаретами к злой хачевке. На завтрак творог с розовым йогуртом и печенье с кокосовой стружкой. Так свежа голова, и в ней – много.

Например, она хочет познакомить меня со своим папой, я говорю, ты что – смеешься? (мы проходим мимо торговца арбузами) - слушай, по-моему он пастью на тебя щелкнул, или показалось? - она говорит, не надо, Мить, я прошу, не надо, но я беру ее за руку, тонкую как у танцовщиц Матисса, и тяну к зеленой клетке, возле которой стоит (...).

Кафка

Люди спадають iз риштування в машини, не начи п’яни, всi балки перевертаються, всi поперечки розхитуються, драбини зсуваються; те, що пiднiмаяють, падаэ знову, а об те, що вже встановлено, спотикаються; сама думка про всiх тих молодих дiвчат, якi на фабриках порцеляни безпрестанку кидаються вверх по сходам iз горами тарiлок в руках, може спричинити сильну мiгрень.

Коловорот

Родители (“ты еще держишься?”), издатели (“с великими надо дружить!”), шалавы (“не пей вина, Гертруда, пьянство не красит дам”), санитары (“что, захуярим торпеду в бочину?”). От всех катиться колобком – оборачиваясь, не оборачиваясь. Как окрепли ноги - от тех, у кого был первенцем, от первой, второй, третьей; от сектантов, партайгеноссе, несанкционированных читателей – прочь, прочь; из солончаковых монгольских степей - в самый предумышленный из всех городов, из сочинских кабаков - в койку 26-й больницы, из куршских дюн, песков янтарных - в полоцкий иезуитский монастырь, из киевских катакомб – в газетные подвалы. Прочь из дома - по-цыгански прихватывая хоть сколько-нибудь ценное, вором медь ища в прорехах-подкладках, проверяя на веер стопки белья, рассверливая дрелью свинью-копилку, кредитуясь в ларьке у казаха.
Ибо атом в коловращении людей. Ибо бег.

Качели

Когда девушка уезжает от тебя в другой город на торжество новорожденного, свадьбу или похороны, ты звонишь поздно и слышишь в трубке ее мембранный утробный смех, чуть хрипловатый от усталости и пьяный, а твое горло саднит от вишневого табака, ты кашляешь и пьешь чай с лаймом, проводишь языком, холодным от ментола, по не чищенным с утра зубам, покрывшимся к вечеру восковым на ощупь налетом, - и распечатываешь новую пачку сигарет. На торжествах, свадьбах и похоронах девушке многого можно насмотреться и наслушаться. Шуток, маршей, шороха небес. Известно одно: в лентах вносят в дом, в лентах венчают, на лентах спускают в сырую землю. Прислушайся: скрип деревянных люлек кругом. Прислушайся: духовые. Бах, Мендельсон, Альбинони. Качели вернут ее тебе, качели отнимут.

Настроение сейчас - серебряное пламя в ночном небе

Теперь у меня есть роскошная мясистая распальцованная монстера. Потащу ее домой. Посажу в мусорное ведро пока что. Ведь моя вымерзла этой зимой. Ночью - работать под радио Классик и Балтику № 0... Ибо деньги.

Узнать греч. написание "спасибо". Еvхaristo?

Одна:
- Привыкла, знаешь, болт пинать.

Все последующие события задержались в моей памяти не так категорично, как этот рывок, по-своему рискованный, к дикой природе. Что осталось? – калейдоскопически разноцветный стеклянный бой. Потому что, проторив дорожку к бару, я мало спал, много ездил по острову и его сателлитам, и смотрел все больше себе под ноги; к созерцанию, не смущенному соглядатаями, уже нельзя было вернуться. Помимо того мне так напекло лоб и затылок, что даже повязав голову синим Анниным платком, я мучился на солнце и беспрестанно, как жук-скарабей, скреб себе череп.

Они все так же обретались под широким тентом и казались оскорбительно-равнодушными. Анна полулежала в шезлонге, укрыв от солнца колени. В воду войти не решалась. Отдыхающих было мало; какой-то человек с висячим животом и засученными брюками ходил по прибою, смотрел на горизонт и расставлял в разные стороны руки. Пахло лаком, которым туземец поблизости покрывал расставленные на песке реечные дорожки.

Таковое равнодушие, пусть и оправданное, застегивает наглухо мое сердце. Я замыкаюсь как ребенок, становлюсь врагом для окружающих, потому что при том важном, что я должен рассказать, слушатели, по моему мнению, должны немедленно вскочить на ноги и перестроиться на невербальный канал, но я, прекрасно понимая, что ничего, кроме ломаной жестикуляции, представить слушателям не могу, дохожу до отчаяния и дожидаюсь того, что они, наконец, неловко отводят глаза в сторону. Будь у меня другой темперамент, я бы не придавал значения людской инертности, но, по крайней мере тогда, я легко впадал в раздражительность. Имя этой раздражительности было вероятно византийского звучания: астения.

Я позвал Дмитрия в море. Только охолонувшись и едва возликовав, я с новой силой был взбешен долгим пологим спуском по дну: море было мелко и лишено той же экспансивности, что и гористые холмы на берегу. Только метрах в двуста от кромки берега мы устроили заплыв, в воде миротворной и чистой как голос Эммы Shapplin. Дмитрий шел равномерным, индифферентным брасом – как там у Шолохова? – наполовину высунувшись из воды, по какому-то спрямленному вектору.
- А что, не рвануть ли на остров? – крикнул я.
Дмитрий пожал плечами. На середине острова на длинной мачте болталось от ветра пластиковое ведро.

Море, словно материализованное женское сопрано, в то же время было насыщено густыми нотками, отличавшими его от всех знакомых мне морей – от тихоокеанских и балтийских до черноморских. Мне казалось странным, что юноша с таким неплохим сложением позволяет себе быть ведомым и плывет как-то незажигательно и как-то отдельно от воды.
- Ладно, завтра рванем, - решил я.
Неаккуратно наложенный на транквилизаторы алкоголь - я опасался - может вырубить мое сердце в холодной воде примерно на середине пути. Да, я берег себя. Ибо мать с отцом назвали меня М. в честь дяди-утопленника.

К вечеру приехали греки. Они пели песни и танцевали на площадке у подсвеченного голубого бассейна. Мужчины были в башмаках с огромными помпонами, в гетрах и юбках. Туристы сидели в баре на стульях; я накачивался метаксой с колой и зверел потихоньку.

Я начинаю недобро, асимметрично про себя усмехаться. В конце концов, обнаружив в своем бокале то ли саламандру, то ли скалапендру, решаю испытать Дмитрия. Близко подношу бокал к его носу и говорю, посмотри, что у меня там. Внимательно слежу за его лицом, на нем проступает сильная бледность, он отшатывается. Мальчишка, думаю я и коктейльной соломинкой вызволяю скалапендру на поверхность стола. Я люблю насекомых и пресмыкающихся. Возможно, это самые невальяжные и ненахальные существа на свете. Сердце их, запрятанное под хитин, скорлупу, чешую, не бьется. Ну что поделать: когда я напьюсь, я веду себя как уркаган. Меня растаскивает на фрагменты грохочущая музыка, заразительные танцующие, я влюбляюсь в оливковые глаза прекрасной гречанки в расшитом красно-белом костюме и почти южно-русской жилетке. Я влюбляюсь в ее ментальную чуждость. Она заставляет меня вспомнить Евлалию и мои выходки на восточных базарах, где я вступал с ее соплеменниками в эксцентричные стычки. Я так легко работаю со своим подсознанием, что запросто решаю ребус, не дававший мне покоя в столице. Одна такая иллюстрация вырастает в моей памяти до циклопической значимости.

Мне сегодня испортили настроение три вещи: то, что умерла Надина, вот это твое "подай на меня в суд", третья слишком зыбкая.

Надина унесла в гроб тайну о том, кто отец одного из ее сыновей, которого зовут Иван. В Крыму я спрашивал ее, можно ли жить с толикой шизофрении, она отвечала: да. К своей смерти она отнеслась бы как к предусмотренному форс-мажору. Так как я не вынесу авиаперелета, я не полечу провожать ее.

Что касается второй вещи: трудные подростки, особенно талантливые как ты, невыносимы, неподсудны и неисправимы.

В вагоне метро на Свиблово меня увидела Н.П., поднялась со своего места и подошла ко мне: "Весна. В Москве запахло краской". Еще в пальто, но с голыми ногами. Договорились в ЧТ после работы пройтись до Пушкинской.

Днем купил на гонорар со второй работы самый дорогой DVD и слушал Doors и Ника Кейва. Сын пишет рассказ "Дверь".

N. навела меня на мысль об элементарной этимологии слова "скопидомство": "Посмотришь, какой я скопидомик", - не без кокетства прокламировала она. Однако я теперь должен сделать усекновение плоти напавшему на нее, обезумевшему от весны британцу.

Зачем ты поехал на сделку 1 апреля? Теперь она откладывается на месяц. В Подмосковье грязь и снега, в электричке девушки из Александрова, сплошь девственные блондинки, Розенбаум под гитару и ставший для меня отталкивающим коктейльный перегар.

Так легко запрограммировать себя на успех и благоденствие. И только изредка, ночью, съеживаешься от галлюцинаций. Теперь только слуховых.

Да еще по весне нестерпимо воняет мужичьем...

Благодаря легкому насморку я сделал следующее открытие: бумага в моем туалете ароматизирована.

Отмененные мысли о смерти. Оберегает, эффективнее всего, предвкушение множества неисповедимых таинств, а может быть, и самого сладкого из них, подсказанное Клодом Лелушем: балансирование на грани романа. В этом балансировании даже не сладость, а истома.

На термометре в тени +6, на солнце +15. Уже несколько дней подряд ищу в магазинах семена петуний. Прочитал рассказ По "Человек в толпе" и утвердился в мысли, что читать полезно и именно сейчас, чтобы быть здоровым среди больных. Поставил, по воле матери, свечу перед Неупиваемой чашей в Кузьминках.

Пишут, что девушки, выйдя замуж, перестают вести дневники. Это также неверно, что дневники ведут вседствие несчастливости.

"Не принимайте пыль за аэрографию, седину за старость, хачей за экзотику".

Однажды поставщик императорского двора Филиппов принужден был давать объяснения некой венценосной особе, которой в булочке попался таракан. “Изюм-с” – нашелся Филиппов.

Он: приходил под утро с фунтом сладкого миндаля, купленного у разносчицы в саду “Эрмитаж”.
Она: мурлыкала от запаха дорогих специй.
Он: дарил ей билеты на спектакль “Изверг”.
Она: ставила перед ним тарелку каши – и говорила, что каша без тараканов.
Он: вспоминал, как в детстве прилеплял ко лбу черную ромбовидную этикетку от мандаринов – Maroco.
Она: стесняясь рваных колготок, говорила, что их под джинсами носят только аристократки.

Нет там ни единого тополя. Неопалимовские переулки, церквушки в шаговой доступности. Я был в банке ВТБ-24. Кстати, небеса, спасибо. Доселе ведь к вам обращался шутливо. Во вторник сделка, обозначающая новый психологический отрезок моей жизни, должна пройти чисто.

...Курск бабьей осенью был яблоневым раем.

...Да девять из десяти русских знают Италию как облупленную! И всех этих леонардов и микеланджелов с паганинями, все эти макароны, пиццы, Рим, фелиней там всяких, сан-ремов, пупов и челентан.

...Однажды, сыромятный мир прибрав под сень, Господь Любовь и Жизнь создать пытался.
И вечер был, и было утро: первый день средь хаоса и мрака нарождался...

До семи лет отец носил меня на руках.
[700x525]

Одного Чайковского недостаточно, чтобы индульгировать всех (...). Одного Айвазовского мало, чтобы миндальничать со всем кавказом.