Ещё бы она не была прекрасной - конечно она прекрасная. Вот. Паноптикум разных пассифлор.
[300x400]

Моя жопа захтела приключений. И потому я сделал вечерком ещё 30 повторений Ока. Дополнительно. Закончилось это тем, что я почувствовал будто ножем резанули по правому боку.Сначала в точку - а потом распространилось. Вот такие пироги - пишу это дело согнувшись и левой рукой.

Это цитата сообщения Виенто Оригинальное сообщение

AceOfSpaces

mp3

А вы попробуйте приказать своей руке подняться. И это покажет есть ещё связь с силой или уже нет.

Чтоб эту жизнь прожить, знать надобно немало.
Две истины запомни для начала:
Ты лучше голодай, чем что попало есть,
И лучше будь один, чем вместе с кем попало.

Блять. Что-то я какой-то хернёй занимаюсь. Надо прекратить заниматься хернёй.

1 дыхательное движение в минуту. сердце бьётся медленнее. кровь распространяется медленнее. тело немного немеет и начинает вибрировать. при постепенном замедлении темпа дыхания не происходит перевозбуждения дыхательного центра. нет желания судорожно вздохнуть.

можно оставаться бездыханным и спокойным. концентрация сознания недостаточна - начинает несколько клонить в сон. это не очень хорошо - если в таком состоянии заснуть, то дыхательный центр так и не проснётся.

если верить патанджали, то так избавляются от блоков. посмотрим, насолько эфективно.

Уйти не даёт злость. А злость - это страх. А страх - незавершенность. Солнца уходящего след - без рыжего. Без желтого. Без красного и багрового. Лазурное небо видно на горизонте. Будто воздушный шарик внутри. А голова - привязанный камушек.

Темнеет. Смотрю снова - ещё немного потемнело.

Наохиса Иноэ (c)
[496x293]

20 минут утром - 4 упражнения от Энри
2 раза в день по 21 повторению упражнений "Око возрождения"
30 минут 2-3 раза в день - визуализации
40 минтут - концентрация на одном
1 повторение вечернего круга от Сидерского
Медитация жемчужина, пятилучевое вытяжение и другие медитации

вот такой распорядок

Почти юмористический.
[600x441]

Почитайте! Почитайте их! Не поленитесь - не пожалеете!

Я подарил ей бусики на день рождения.
Вообще-то она просила подарить ей соли. Нет, не просто соли, а такой соли без добавок, без ярких надписей и мельтешащих картинок на упаковке. Ей хотелось соли в картонной коробке с синими полосами, в грубой картонной коробке с разошедшимися краями. Чтобы сероватые кристаллы высыпались из нее на ладонь и легко стряхивались, не оставляя въедливого запаха искусственных пряностей. Она чудачка была, ей всего хотелось не такого, как у всех. Она не нарочно. То есть, я хочу сказать, она не выпендривалась. Она просто такой и сама была. Поэтому мы и встречались с ней. Всё не как у людей, - ворчала ёе мать, уверенная, что Кларисса помогает мне по математике.
Но мать сама была та еще штучка. Второго ребенка ей не хотели выдавать, собирались отправить на утилизацию: у него была большая вероятность развития синдрома Гойта-Леви. Но мать настояла, забрала малого под свою ответственность. За что и поплатилась ранней сединой и одиночеством. Кому она нужна с больным ребенком?
Мы подпольщики, - гордо заявляла Кларисса, когда мы тайком целовались, для виду не выпуская из рук планшетов. Шёпотом, но гордо.
И она просила подарить ей соль.
Но бусики стоили в три раза дешевле. И мне едва-едва на них хватило. Они лежали рядом в витрине антикварной лавки: картонная коробка с синими полосами, напоказ окруженная россыпью грязно-белого песка, и нитка самых настоящих исполняющих желания бус. Я помнил, она сто раз мне рассказывала, как в детстве мечтала о таких. Но брат болел и у матери не было денег на "баловство".
И я купил ей бусики.
Разве я мог знать?

Она обрадовалась. Ой, бусики... - сказала она, как будто я подарил ей живой солнечный зайчик. - Настоящие...
Я соврал ей, соврал, что соли не было, не нашел. Поклялся, что когда-нибудь, когда устроюсь на работу, обязательно подарю ей пуд чистой соли, и мы съедим его вместе, ложками, прямо из картонных коробок. Она смеялась. На вытянутых пальцах развесила гирлянду прозрачных шариков, дышала на них. Какой ты молодец, - сказала она. - Теперь можно что угодно пожелать - и всё будет. Сколько угодно соли. Согретые ее дыханием, бусики оживали, шарики наполнялись еле заметным свечением. Она выбрала оранжевый, покатала его в пальцах, он разгорелся ярче, стал как крохотный апельсин. Кларисса зажмурилась. Я хочу, - с силой произнесла она, - я хочу, чтобы мы могли жить вместе и не прятаться! Шарик лопнул с тихим мелодичным звоном. Запахло ирисками.

Но дальше дело застопорилось. Она называла по десятку желаний в час, но шарики без дела нарядно светились у нее на шее. Она не тронула больше ни одного - целых три дня. Пока мы не встретили Майку с Кристиной. Майка ревела посреди улицы, Криста стояла рядом набычившись, грозно оглядывая прохожих: не смешно ли кому, что семнадцатилетняя девица прилюдно ревет взахлеб.
Майка и Криста знали про нас. Знали с самого начала: мы познакомились на вечеринке у Кристы, и Криста тогда сказала: Что вы пялитесь друг на друга, как маньяки? На вас уже внимание обращают. Идите в мою спальню. Только по одному, и чтоб никто не просёк. Извращенцы хреновы. А что знает Криста, Майка будет знать не позже, чем через три минуты.
И вот Майка ревела посреди улицы, а Криста даже не пыталась ее утешать. Кларисса кинулась к ним, я остановился у рекламной будки, вроде разглядываю флэшки. Майка тут же повесилась Клариссе на шею, не прекращая всхлипывать, а Криста, еще больше нахмурившись, что-то сказала, как будто горькое выплюнула. Кларисса постояла с Майкой обнявшись, погладила и похлопала ее по вздрагивающей спине.
Потом мы шли по аллейке, оба засунув руки в карманы, потому что давно заметили: если руки не держать в карманах, они тут же тянутся друг к другу, вцепляются, переплетают пальцы... и тут всегда как из-под земли выскакивает какая-нибудь бабуська, мы отпрыгиваем друг от друга, как ошпаренные, а бабуська долго и пристально смотрит нам вслед.
И вот мы шли, втиснув руки в карманы, а потом Кларисса вытащила правую руку и нащупала зеленый шарик. Он весело тренькнул, лопаясь в ее пальцах, и от лимона и перца защипало в носу.
Целый месяц из Кристы было слова не вытянуть, а Майка ревела, а потом ревела опять, но улыбка растягивала ее губы до ушей, а у Кристы было лицо человека, чудом выскочившего из-под обвалившегося здания. Анализы отрицательные, - хрипло бросила она, и Кларисса просияла.
Вот видишь, - говорила она мне потом, пока я стягивал белые кружевные трусики с ее твердых коричневых бедер, - вот видишь, бусики настоящие... Кристе ставили Вайсмана. Первая серия анализов... Ммм... Подожди... А потом... Ну, Тими, ну подожди...
Над нами свистели, пролетая, поезда, и, может быть, мы сами сейчас честно зарабатывали рак всех видов и сортов, скорчившись в обнимку в техтоннеле среди переплетающихся полей, под ударами волн и частиц, но где еще мы могли быть уверены, что никто не застукает нас, сумасшедших и извращенцев? И я делал это с ней, я делал это с ней, я делал это. Читать далее...

- В твоем мире так, а в моем - эдак.
- Да помилуй, Яку, мы в одном мире живем.
- Не-а. Как же в одном. В разных.
- Чушь какая.
- Не, не чушь. Мы с тобой, Макс, живем в разных мирах.
- Чушь, поэзия и метафизика.
- Да помилуй, - передразнил Яку, - какая метафизика? Если ты смотришь на эту стенку и говоришь, что она белая, а я смотрю на эту стенку и говорю, что она - красная, кто возьмется доказать, что мы находимся в одном месте? Как это вообще возможно доказать?
- Ну, положим, я понимаю, что ты имеешь в виду. Парение мыслей над множественностью миров. Но...
- Честное слово, эта стена - зеленая, - невинным голосом напомнил Яку.
- Ну... А вот что! Что бы ты ни утверждал, физические приборы зарегистрируют пребывание нас обоих в одном месте.
Яку сокрушенно вздохнул.
- Что за мода, - безнадежно протянул он, - какой-то бездушной коробке доверять больше, чем честному слову порядочного человека?
Яку натянул куртку, подхватил рюкзак, звякнувший во всю мощь трех латунных бубенцов, и отправился домой.
Огромная луна царила в небе, заливая потоками бледного света редкие рваные листья, промокшие стволы деревьев, хлюпкую жижу на булыжной мостовой, угольно-черные лужи. Было совсем не холодно и безветренно, влажный воздух казался приятно теплым.
Яку нес на лице растерянную улыбку: в скольких мирах живет он сам, кто бы посчитал... Хотя, конечно, физические приборы сколько угодно могут регистрировать его безотлучное пребывание в этом единственном мире, где у него есть дом, работа, друзья, любимые...
Но когда шаман совершает свои полеты - разве соплеменники не видят его глазами так же ясно, как всегда? А он не здесь, он - не здесь.
Яку понимал, что называться шаманом ему - редкостная наглость и самозванство. Какой же он шаман - без бубна? Но, но, но... Уж слишком все сходилось.
Начать с того, как его загоняли. Вот как.

***
Ночь. Поэтому темно. Поэтому страшно.
Одеяло - единственное спасение, нос наружу, остальное упрятано в плотный кокон из ваты и сатина. Иногда хочется открыть глаза и убедиться, что в комнате нет никого, кроме тебя и темноты, но открыть глаза нельзя. Ты знаешь, что кто-то есть. Ты ощущаешь присутствие, нечто, нависающее над тобой, неподвижное, внимательное. Оно не тронет тебя, если ты будешь лежать тихо, почти не дыша, не шевелясь и не открывая глаз. Оно совсем рядом, оно почти касается одеяла, и ты слышишь его даже не кожей, а внутренней поверхностью кожи. Оно не уйдет, не отступится. Но если ты потихоньку заснешь, утром его уже не будет. Спи. Но оно не подпустит к тебе сон.
Складка простыни намнет бедро, рука под головой затечет, зачешется нос. Ты уже почти засыпал, но придется медленно, осторожно высунуть палец и почесать кончик носа, сдвинуться ниже, медленно-медленно вытянуть руку вдоль туловища, опасаясь нарушить целостность ватного кокона, внутри которого жарко и влажно, но так безопасно. И снова замереть. И почти уснуть. Но даст о себе знать естественная гидравлика, и ты будешь мучаться и терпеть, пока возможно и еще чуть-чуть.
А потом - панически быстрым движением выкинуть руку в темноту, с трудом найти кнопку ночника, покрываясь холодным потом. Лампу под потолком включить, чтобы свет попал в коридор, из-за угла нашарить ладонью выключатель, пройти освещенное пространство, стараясь не приглядываться к темноте за волнистым стеклом кухонной двери, шмыгнуть в тесноту сортира.
На обратном пути придется весь этот свет выключать и идти спиной к настигающей тебя темноте, ожидая прикосновения и не смея обернуться.
Ты упакуешься в одеяло с головой, судорожным движением втянешь голую беззащитную руку, погасившую ночник. Замрешь. И темнота неторопливо обступит тебя и нависнет над тобой.
Когда из окна просочится холодный серый свет, ты вытянешь шею, освобождая лицо и жадно ловя прохладный воздух, распрямишь затекшее тело, перевернешься на живот и наконец заснешь, улыбаясь.

***
Как его загоняли! Шаг вправо, шаг влево - чудовища настороже. Темнее самой темноты приходили гости, стояли над душой. И никуда от них...
А там, далеко, куда не было времени пристально вглядываться, из ничего воздвигались горы, взмывали мосты над бурливыми реками, разливалась зелень долин, и лица человеческие, блистая разумом и красотой, представали ему и смотрели на него со спокойной требовательной надеждой.
Но они были по ту сторону врат и ждали, чтобы он открыл их.
А ему не до того было. Вернее, ей.
О как! Не правда ли, вам приходилось слышать, что это распространенное явление среди шаманов?
Просто однажды она проснулась - и не нашла себя.

***
Ты озираешься в безмерном удивлении. Что изменилось? Что изменилось вокруг? Откуда эта сосущая, как недоброе предчувствие, пустота внутри? Окно осталось окном и солнечный свет - солнечным светом, Читать далее...

Из трав и цветов

Лопата под ногой послушно лезет в мягкую тяжелую землю, послушно выворачивает пласт, перекидывает его кверху черным влажным брюхом, поднимается, лезет в землю снова. Немного уже осталось. А черви какие толстые, важные... Уж эти разрыхлят!
Что там у нас с рассадой? Помидорный запах щекочет ноздри, перечной искрой прижигает кожу. Опять все руки в волдырях будут. А что делать? Хоть за дачу теща Маринку не станет поедом есть. Она, конечно, всеядна тварь, но хоть за дачу - не будет. Теплицу тебе? Вот тебе теплица. Рассаду тебе - вот тебе рассада. Ладно, все ж таки детям помидоров достанется, а зимой - салаты, тут уж теща Любовь Иванна мастерица, ничего не скажешь. Откроешь банку - от запаха слюнки текут ручьем. Вот и прошла жизнь, и прошла мимо.
Вдалеке детский голос взлетел легко, песенка проста, да слов отсюда не разобрать. Лет шести? По голосу - да, но так уверенно и чисто поет. Лет шести, наверно - двойняшки так же заливались, и голоски рвались на высоте, а все равно мило выходило, а у этого не рвется, чисто выводит. А слов не разобрать. А мотив такой простой и знакомый-знакомый, но не вспомнить. То ли Уитни Хьюстон, то ли Селин Дион.
Много есть такого, чего не вспомнить, а еще больше - и не вспоминать бы. Прошла жизнь. Ведь сорок уже - а казалось, люди столько не живут, люди - до двадцати, ну чуть больше, а дальше - пожилые, старики...
Сколько же ему было, когда он встретил Книгу? Да за двадцать, далеко за двадцать уже. Потому, может, и не прибился к своим, ну, то есть, какие они ему свои? Какой он им - свой? Он - так, посторонний. Домосед. Человек семейный. Только смотрел издалека.
Как-то он встретил девушку-эльфа: в черном, в серебряном плаще и с гитарой. Они шли вместе с католическим паломничеством в Будслав, и один раз он помог ей нести рюкзак. Но он ни о чем не спросил ее - ему было говорить об этом не то что стыдно, а как-то неловко, как о чем-то совсем личном. При одной мысли об этом краска заливала его лицо, и он так и не решился.
А может, другого побоялся. Маринка на эльфа совсем не похожа. Толстопятая, широкая в кости, монгольские скулы. Она и в молодости стройной не была, а после родов вовсе расплылась. И характер здешний, основательный. Вышивает красиво. Скатерти, салфеточки всякие. Прихваточки на кухню.
Хорошая она. Сто лет они знакомы, разговоры по душам за полночь. И так вот оно получилось...
Что ж за песня такая знакомая, аж душу ломит, слова близко-близко, а не расслышать, даже внутри себя, в памяти - не расслышать. А, вон они. Пятеро их, не считая малыша на плечах у самого высокого. Там, через дорогу, идут от леса, а солнце висит над лесом уже, не разглядеть. Грибники? Или так, с пикника, с шашлыков. Это скорее. А голос у ребенка звонкий, далеко слышен. Что за песня? Селин Дион, что ли? Да вроде нет... Мужик, что ли, ее поет. Как же его, как?
А еще однажды он сидел с друзьями - здешними друзьями - возле озера на травке. Мимо них прошел парень в клетчатом кильте, в высоких ботинках и с мечом за плечами. Широко шагал - длинные волосы били по спине, брови сосредоточенно хмурились, губы - улыбались.
Он проводил парня взглядом, подумал мимолетно, какую бы себе одежку смастерить, глотнул пива и закурил. Все равно каждые выходные - на дачу, а то Любовь Иванна с утра в понедельник позвонит Маринке на работу и живописнет в подробностях, как осыпается смородина, и сохнут огурцы, и как бомжи клубнику оборвали, а вот если бы он вечером в пятницу приехал, так, глядишь, успел бы собрать, а ей ведь не для себя, ей-то чего уже, отжила свое, а вот девочкам...
И права.
А как было!
Иногда он уходил в лесок через дорогу, садился на выступающие из земли корни, опирался спиной и затылком на шершавый ствол и часами оставался так - грезил. Иные леса виделись ему, и сам он - иной; и являлись не сюжеты даже - осколки и эха ощущений, мгновенные прикосновения чувств. Чьи-то глаза виделись ему, чьи-то руки оставляли теплый отпечаток на плечах, чей-то тонкий запах - нагретая солнцем нежная чистая кожа и мята - кружил голову.
Он бросался в истории, сочиняя их для себя, он проживал их вовсю, не щадя сердца. Там у него были друзья, были любимые - вернее, всегда она, любимая, только придумывал он ее каждый раз по-разному, но оба знали, что это только игра, ведь и себя он сочинял каждый раз заново, или придумывал новую историю тому же, кем был в прошлый раз. И друзья - те друзья, оттуда - тоже догадывались об этом: притворялись, принимали его игру, но были-то теми же! Он сочинял им как бы множественность миров и воплощений, и в этом была высшая верность, потому что в каждом воплощении им самим было легко узнать себя, а значит, он был верен им.
И была там песня, что-то про осень и про изгнанника, что-то про лето, ветер и шиповник...
Но все реже и реже он уходил в лес, потому что обваливался колодец, и осыпалась смородина, и сохли огурцы, и надо было носить воду из пруда, и копать, и собирать, и пропалывать, и снова Читать далее...

Баобабы, пахиподиумы и адиниумы.
[567x476]

Вот собрание необычных деревьев. Ну, и кустиков тоже.
[699x466]

Хороший вопрос!
[298x240]

Это цитата сообщения opium_yves Оригинальное сообщение

owls

[450x600]

[334x430]

more