Страничка о выставке Под стук катящего по рельсам поезда на заднике прокатится тень колеса, проплывёт тень рыбы, пролетят два трубящих ангелочка – хранители однажды встретившихся и поженившихся Менахема Мендла и Шейне Шейндл, героев повести Шолома-Алейхема, инсценированной Рои Хеном и режиссёром Михаэлем Теплицким. Менахем (Баргман) в разъездах, поэтому супруги общаются письмами, которые на сцене могут воплощаться и монологами, и диалогами. Шейне (Полянская) из Касриловки пишет о доме, о детях, которые то проглотят копейку, то засунут себе в ухо целую пригоршню гороха, цитирует житейские афоризмы своей мудрой матери и добродушно насылает всяческие кары и проклятия на головы своих соседей, и особенно соседок, которым немного завидует: их-то мужья слушаются, а вот Менахем всё никак не вернётся под родную крышу. Он пишет о своих городских делах: из Одессы его занесло в Егупец, где по совету некоего попутчика он начал «торговать бумажками» - покупать и продавать акции, играть на бирже и вроде бы даже богатеть. Но вот акции, на которых он рассчитывал сколотить целое состояние, лопнули как и не было, и мифические миллионы, которые он словно уже держал в руках, пошли прахом. Однако наш предприимчивый герой не унывает и переквалифицируется в «маклера», торгуя сахаром, домами, заводами, обзаводится кучей компаньонов, собирается продавать какую-то нефтеносную жилу на Кавказе самому Ротшильду – конечно же, оказывается, что такого города, где оная жила обозначена, на карте не существует, и приходится Менахему бежать из Егупца. Сначала его комические злоключения и новости-анекдоты от его жены смешат, но постепенно становится грустно: его дети болеют, вырастают, умирает его отец, Шейне взывает к нему в каждом письме вернуться домой – умоляет, требует, угрожает, обещает не писать больше и всё равно пишет снова и снова, всеми ночами, но тщетно. Мотаясь по миру, он ищет себя всё в новом и новом поприще, болезненно, вплоть до разочарования в смысле жизни, переживая каждую новую неудачу: вот – подвизался сватом, случайно завладев чужим чемоданом со списками клиентов, да умудрился сосватать двух девиц. Вот – заделался страховым агентом, да нарвался на шайку уголовников, подпоившую его и заставившую застраховать жизнь давно покойного барина через подставное лицо. Два человека, которые должны были бы быть самыми близкими, не слышат, не понимают и не хотят понять друг друга – письма уходят в пустоту, не находят ответа; но если Менахему нужны деньги и успех, не как материальные блага, а как некий идеал, то Шейне нужен муж, кормилец, хозяин дома, всё больше отчаянного надрыва слышится в её словах, всё острее переживается одиночество. Нет, любовь – слишком громкое слово для этого эпистолярного романа, если бы любили – встретились бы, одна бы приехала к другому или наоборот, не важно; суть драматического конфликта – мучительный разрыв между условно «старым» патриархальным миром еврейских традиций и простого, прочного оседлого быта – и миром «новым», миром бизнеса и свободных нравов. «Главное забыл» - название спектакля и фраза, с которой Менахем начинает каждый постскриптум в своём письме, прямо указывающая нам на то, что он действительно забыл о главном в жизни каждого – любви, семье, родных людях, в конце концов, превратившись в неприкаянное перекати-поле, которое гонит переменчивый ветер, куда ему вздумается. Не стану петь гимны домостроевским семейным ценностям, но – «чтобы стоять, ты должен держаться корней», а Менахем, оторвавшись от них и погрузившись в пучину «нового», остался по природе своей «старого» формата человеком. Он не готов, не привык к тому, что для достижения высот в спекуляции нужно быть изворотливым и хитрым, уметь врать, подставлять, предавать, мошенничать – словом, вести нечестную игру. Читать рецензию дальше
[271x158]

До На задней стороне программки – мифологическая предыстория сюжета трагедий Еврипида «Электра» и «Орест», написанная в жанре детективного флэшбэка и поясняющая, какие у персонажей родственные связи и у кого к кому какие счёты. Вместо занавеса поднимаются веки проецируемых на видеозадник глаз, и за столом на сцене рассаживаются люди в белых одеждах и масках – очертания лиц выступают из плоских белых квадратов, как из рамочек для посмертных гипсов. Снимая эти ночные рубашки и маски, герои предсказуемо превращаются в наших современников, буднично одетых и пытающихся проговаривать тяжеловесные стихи так же обыденно, как прозаические монологи простых смертных. Сценография с колоннами при свете оказывается не античным дворцом, а складом с деревянными ящиками из-под овощей и фруктов, служащими стульями, с кроватью и бетонного блока, уложенного на стопки кирпичей, жестяными бочками без днищ и прочим хламом. Это дом бедного микенского пахаря (Новиков), растрёпанного балагура и кривляки, словно пьяненького всегда, - фиктивного супруга Электры (Савченко), дочери убитого царя Агамемнона. Хрупкая девушка в замызганном старом платье приходит на его могилу и сотворяет себе кумира: круглую формочку тщательно замазывает смесью песка и воды, вынимает из неё маску, белый слепок его мёртвого лица – теперь его можно повесить на стену и молиться на него. Когда образцом для подражания детям становится полководец, без колебаний убивший свою дочь Ифигению ради победы, несложно догадаться, кем они вырастут: ради мести за отца Электра тоже не остановится ни перед чем. Её сопровождает хор – самый, пожалуй, концептуальный образ: четыре женщины в серых мясницких балахонах выстраиваются по росту, всё сказанное записывают на планшетах, Ифигению то и дело ловят, тащат, усаживают в своём кругу и не то читают, не то внушают её мысли, не то просто обнажают перед нами её «историческую», кровную память, комментируя (озвучивая сноски из хрестоматий) её длинные монологи – и женское лицо появляется то на планшете, то на экране. Это и мойры, плетущие нить судьбы, и фурии-эринии, судьи, воронами слетевшиеся на преступный замысел и поджидающие, пока убийцы сами не попадут к ним в руки. Присутствуют они и при первой встрече Электры с братом Орестом (Алексеев), сперва неузнанным ею и тоже прибывшим в Аргос, чтобы отомстить за отца, в компании молчаливого, мрачного Пилада (Карташов), которого здесь не то что в любви и верности – в мало-мальски дружественных чувствах и то не заподозришь. Узнавание, когда обаятельный толстяк из царской свиты, верный Агамемнону, выглядывает на лице Ореста крошечный опознавательный шрам, уже не так важно – троица быстро договаривается об уничтожении царствующих убийц Агамемнона: его жены Клитемнестры (Лукиных) и её нового супруга Эгисфа (Овчинников), приходящегося ему двоюродным братом – когда-то отец Агамемнона, Атрей, убил двух братьев Эгисфа и скормил их своему брату Фиесту, так что повод мстить был у обоих мишеней удара наших героев. Спектакль строго следует букве классика, и убийства тоже происходят за сценой и только описываются «вестниками» - так Орест прикончит отчима над алтарём, приносящим жертву нимфам, а его тело притащит в подарок сестре. Оседлав труп и сладострастно ёрзая на нём с обвинительными речами, Электра разрезает покрывающую сцену чёрную клеёнку вокруг него и заворачивает его в неё, а под ним появляется красное пятно – тоже клеёнка, морщинками напоминающая настоящую лужу крови. Оресту после убийства тяжело и плохо, ему жаль матери, которую Электра заманивает в свой дом ложью о рождении внука, он – прямой предок Гамлета – колеблется… но сестра неумолима. Сжимая в руке нож, она гоняется за Клитемнестрой из угла в угол, как в страшном чёрно-красном сне, не справляется одна, и Орест вынужден ей помочь – под столом, скрытые скатертью, две вооружённые тени будут наносить беззащитной матери удар за ударом. Читать рецензию дальше
[279x157]

Вчерашний ночной пост. В четыре утра ЛиРу работать не хотела…
До Главный герой очередной страшилки о русской глубинке – дальнобойщик Георгий (Немец), заезжающий домой только забрать еду и оставить денег. Его путь, уложившийся в два часа экранного времени, начинается с некоей железнодорожной станции, на которой хоронят – возможно, заживо – неизвестного: безжизненное тело волокут в яму, бросают в грязь, экскаватор заваливает могилу землёй. Это сразу задаёт основную тему фильма: тихая повседневная жуть и жестокость провинциального существования как некая константа, которую Лозница ни воспевает, ни осуждает, ни сравнивает с чем бы то ни было. Камера постоянно смотрит в затылок или в лицо, удачных ракурсов никто не выбирает, не монтирует красивых картинок, повествование изобилует многочисленными подробностями и намеренными «провисаниями» – «Счастье моё» прикидывается документальной хроникой (это первый игровой фильм режиссёра-документалиста), сколько бы ни отдавало сюрреализмом и абсурдом. По дороге Георгия останавливают на посту ДПС, но он под шумок сбегает с документами и обнаруживает в своём салоне старика, с загадочным видом предлагающего его подвезти в обмен на историю. Рассказ деда прост и незамедлительно визуализируется вставным флэшбеком в ткани фильма: когда-то он возвращался с войны, на родной земле некий майор прознал, что у него в чемодане – трофейные фотоаппарат и шмотки из Берлина, и отобрал багаж, угрожая арестом, а тот его из окна поезда возьми да пристрели. Следующий пункт назначения нашего водилы – пробка, образовавшаяся из-за аварии, где он со скуки подбирает несовершеннолетнюю проститутку и, решив блеснуть благородством, поит её кофе, кормит бутербродами, привозит на базар и даёт деньги просто так. Однако у девочки обнаружилась профессиональная гордость – подачки она не приняла, и с этого инцидента, обнаруживающего коренные противоречия в этике, условно выражаясь, «города» и «деревни», и начинаются злоключения бедного Георгия. По совету девочки он нетерпеливо пытается срезать путь по «грунтовке», ночью сбивается с пути посреди поля и останавливается там на ночёвку – и, как во всех сказках, в этой непроглядной тьме словно пересекает границу между мирами и попадает в «тупик нечистой силы», откуда ни вперёд, ни назад, не вернёшься, не вырвешься уже никогда. Легковерного чужака трое местных разбойников выманивают к костру, оглушают поленом и лезут в кузов, но разочаровываются: в мешках – обычная мука. Сюжет перебивается очередной «новеллой» - из биографии немого разбойника, о котором напарники обмолвились, что он-де немой с детства, потому что видел смерть своего отца: в военное время на постой в избу останавливаются двое солдат, хозяин откровенничает, что ждёт прихода немцев к власти, чтобы снова открылись школы и он мог бы учить детей, и его утром расстреливают за сараем, оставляя его сына круглым сиротой на произвол судьбы. После удара онемел и Георгий – а заодно стал заторможенным, безучастным и заросшим почти до неузнаваемости, до зимы пролежав не вставая у одинокой женщины цыганской наружности. Предприимчивая дама фуру загнала во двор, с подобранным мужиком предаётся любви, а когда тот встаёт на ноги – посылает его в компании своего сына на рынок торговать той самой мукой. Но когда на порог заявляется мент и заявляет, что машину и пассажира разыскивают, она продаёт фуру и уезжает вместе с сыном – как раз когда Георгий возвращается из ментовки, откуда ему помогает сбежать «бешеный» из соседней камеры, убивший охранника. Побродив по деревне, наш герой едва не замерзает на обочине, и снова ему везёт – его берёт к себе тот самый старик-попутчик, теперь сам выступающий в роли «водителя кобылы». А заканчивается везение, когда объявляются двое солдат, везущие цинковый гроб с «отвоевавшимся» в безуспешных поисках матери покойного; один из них, увидев в лесу висельника, сходит с ума от страха, и его напарник торопится сдать труп на руки хоть кому-нибудь, кто поставит в документе галочку о его получении. Дед соглашается на сделку за офицерскую шинель, поит незваного гостя молочком, бросив в него какой-то странный предмет вроде гильзы, а потом стреляется во дворе по непонятным причинам. Читать рецензию дальше
[274x140]

Организационное: количество френдов – 66=>44. Где-то я просто не прижилась, кто-то переехал на ЖЖ или дайри, но по большей части удалялись блоги, которые не ведутся уже давно. Представителям последней категории, собирающимся снова что-то писать, просьба об этом сообщить – я вернусь) На данный момент нахожусь в поиске интересных блогов, которых на ЛиРушечке, кажется, осталось пугающе маловато, рассмотрю ваши рекомендации.
Дыбр Занавес поднимается, и мы видим свисающие с колосников качели разной высоты и висящих на них людей. По мере того, как рассеивается густой сценический дым, некоторые из них начинают оживать – так спектакль в жанре contemporary dance «Песня не про любовь» начинается с некоего подобия воздушной гимнастики, хоть акробатические номера с качелями и ограничены в разнообразии. Люди в замызганных серых робах сползают на пол, им светят встроенные в качели лампочки; от огонька к огоньку они переползают, перебегают на четвереньках, отрываются от земли редко и ненадолго, пытающихся встать опрокидывают всем скопом, как и ложащихся без движения – тормошат. В этой пластике, не поднимающейся во весь рост, работа голландского творческого тандема Йохана Гребена и Ури Ивги с актёрами екатеринбургского театра «Провинциальные танцы» напоминает спектакль «Одиссея», поставленный французами Жоссеном и Белали с мурманской группой Gust Life, и тоже апеллирует к метафоре истории человечества, но не через миф, а конкретные исторические и социально-политические ситуации. Серые человечки постепенно сбиваются в стайку, двигаются синхронно, смелеют, всё больше среди них прямоходящих – и под озвучку в виде винегрета из производственных, бытовых, природных шумов напоминают сначала мышей или крыс, снующих под городом, а потом – классическую толпу, обывательскую массу, так же снующую из угла в угол, только уже на своих двоих. Движения становятся резче, энергичней, импульсивней, в них видится надрыв, отчаяние, обречённость, даже мучительный, затравленный эротизм – ассоциации сгущаются до пространства психбольницы, тюрьмы, концлагеря, любой замкнутой системы, подавляющей внешние личностные проявления, заставляющей их прорываться с особенной силой и яркостью. Конечно, найдётся один, который выделится из толпы, которая сначала равнодушно пронаблюдает издалека за его эмоциями и страданиями, выраженными физически, почти агонией, а потом подхватит на руки и понесёт к стене, вырастающей в глубине обнажённой сценической коробки. Он один сумеет заглянуть за её край, остальные, сколько бы их ни подсаживали, так и не дотянутся до него, но этого и не нужно – новая эпоха в нашем тоталитарном обществе назревает всё равно, из одной искры. Под мешковатыми балахонами, снятыми и завязанными за спиной, обнаруживаются такие же серые и неприглядные носки, трусы (у мужчин) и майки (у женщин); люди выстраиваются на авансцене, и один начинает петь песенку с непонятными, шамански-звучными словами. Приятную мелодию подхватывает толпа – и она тут же превращается в агрессивный, воинственный марш, который можно скандировать, нести, как флаг, распевая под музыку Ари Роженшвайк, пришедшую на смену урбанистическим композициям. Бодрая женщина, возглавив колонну, ведёт её по кругу, заставляя каждого выучить комбинации простых символических движений, сопровождающих каждое слово песни – хотя вырваться из хоровода сложно, но можно. Стройный парад «связанных одной цепью» - лучшего эпитета подобным поколениям ещё не придумано – незаметно утекает за кулисы, оставляя танцевать одну девушку. И почему-то снова, как и на «Одиссее», эта вроде бы кульминация смотрится для меня скучнее всей прелюдии, пролога, подводящего к ней: предсказуемо вокруг женщины появляются мужчины, вступая с ней во взаимодействие, выстраивая сложные хореографические рисунки. Дочитать рецензию дальше
[298x153]

До Бурлеск прошёл долгий путь: изначально травести-комедия, из спектакля с танцами и песнями он всё больше превращался в кабаре, а кабаре – в стриптиз, но на рубеже веков прошлого и настоящего выродившийся, казалось бы, жанр снова начал обретать популярность как качественное эстрадное зрелище, яркие театрализованные номера для исполнителей с подтанцовкой. Одноимённый киномюзикл Стива Энтина – настоящий гимн нео-бурлеску, эстетскому развлечению с привкусом ретро-эротики, которому преданы неувядающие поп-дивы заслуженных поколений и в котором находит свой способ самовыражения молодёжь. Главная героиня Алиса, или просто Али (Кристина Агилера), сирота и самородок, работает в кафе штата Айдахо и, запираясь в нём, поёт под старый музыкальный автомат, и ещё до окончания титров, обладая не только талантом, но и амбициями, увольняется и отправляется в Лос-Анджелес. Не найдя работы в Голливуде, она, заглядевшись на девушку в причудливом наряде, забредает в лаунж-клуб «Бурлеск» - заведение, где представления в поименованном стиле проходят на высшем уровне, так что наша провинциалка мгновенно влюбляется в них. Руководит труппой добрая мамочка Тесс (Шер), единственная певица среди танцовщиц, помогает ей – преимущественно в качестве личного психолога – пожилой лысый костюмер-гей Шон (Туччи), харизматичный философ, с которым у неё самая нежная дружба, а совладельцем клуба является её бывший муж, размазня Винсент (Галлахер). Дальше всё идёт преимущественно под гору и ни зависть гладко, особенно у Али: не сумев напроситься в ряды танцовщиц, она, познакомившись с барменом Джеком (Жиганде), самовольно работает официанткой, время от времени зависая и любуясь происходящим на сцене, и штудирует литературу о бурлеске. Когда её гостиничный номер ограбили, она переехала к Джеку, оказавшемуся непризнанным композитором из Кентукки, перезванивающемся с невестой с другого континента, и быстро села ему на шею. Наконец, ей удалось пройти кастинг, то бишь достать Тесс своей упёртостью, а когда соперница Никки (Белл), любительница выпить и поскандалить, отключила музыку на её выступлении, она запела, чем привела всех в восторг: Тесс делает под неё новое шоу, публика ломится на неё и спасает клуб от банкротства, за ней начинает ухаживать vip-гость, холёный бизнесмен Маркус (Дэйн)… Единственная проблема: выручки от ежевечерних шоу всё равно не хватает на то, чтобы покрыть все долги, и Маркус рано или поздно должен будет купить «Бурлеск», чтобы на его месте построить небоскрёб. Однако он сам проговаривается о том, как её можно решить – и Али спешит поделиться идеей с Тесс: напротив клуба строится дом с квартирами, высоко ценящимися за вид из окна, а если на месте клуба вырастет небоскрёб, он загородит весь вид, и квартиры обесценятся. Продав владельцу дома воздух над клубом, что автоматически означало запрет на строительство на этой территории зданий выше одного этажа, Тесс не только спасла своё любимое дело от посягательств, но и выкупила у экс-супруга его долю и стала полноправной владелицей «Бурлеска». У Али с Джеком, конечно, тоже всё будет хорошо: даже неожиданный приезд невесты (в аккурат после первой ночи любви, как же иначе) не помешает развивающемуся роману, и написанная Джеком песня войдёт в репертуар Али. Да, сюжет, безусловно, прост и банален, хэппи-энд предсказуем и неизбежен, как в любой классической сказке о золушках, хоть персонажи, как на подбор, и колоритны, и обаятельны (впрочем, Агилера без грима, то бишь обильного макияжа, смотрится значительно симпатичнее), - но главной изюминкой фильма по определению является оригинальный саундтрек из десяти песен Агилеры и Шер и та эффектность, с которой обставлено его исполнение, а так же танцы под хиты былых времён, то бишь картинка и озвучка (или звук и визуальный ряд). Можно относиться к популярной музыке как угодно, но на фоне привычной нам (и по кинематографу, литературе и другим источникам в первую очередь) современной клубной жизни нео-бурлеск выглядит достойным внимания искусством, к тому же отдохнуть, расслабиться под зажигательные клипы иногда полезно всем. Дочитать рецензию
[388x145]

До Ностальгируете по фильмам ужасов второй половины прошлого века? «Печальная баллада» - пожалуй, самая оригинальная и самодостаточная стилизация под классику жанра, её действие преимущественно происходит в темноте, так что преобладает чёрно-белый колорит с пятнами красного. В сюжете фильма есть всё, за что мы их любим, и ещё очень многое: творящееся вне всякой логики безумие призвано не напугать кинговским саспенсом, а выступить метафорой того кровавого времени, о котором снят этот нео-нуар-артхаус и которое требовало таких героев, как Дракула, Франкенштейн… и Франко. Эпилог начинается в 1937 году, когда в цирк прямо во время представления вломились солдаты и забрали с арены Весёлого клоуна в ряды республиканской армии. В гриме, розовом платье, златокудром парике и с мачете клоун покрошит целый отряд фашистов, будет захвачен в плен и прежде, чем отправиться на работы по возведению чудовищного мемориала – Долины павших, вырубленного в скале храма, увенчанного 150-метровым крестом, – завещает своему сыну Хавьеру (Аресес): единственный способ достичь счастья – мстить. И мальчик-очкарик отомстит, как сумеет: пронесёт взрывчатку в шахту и устроит взрыв, а офицера, затоптавшего его отца конём на его глазах, лишит глаза. Несколько десятков лет спустя подросший и располневший мальчик пришёл устраиваться на работу в цирк – но, согласно отцовскому совету, Грустным клоуном, так как пережил слишком много страданий и никого не сможет рассмешить. Как водится, наш скромный, тихий герой с первого же дня положил глаз на первую красавицу труппы – пышногрудую воздушную гимнастку Наталью (Банг), у которой уже есть «хозяин» - Весёлый клоун Серхио (де ла Торре), прирождённый любимец публики: дети его обожают и хохочут, когда он бьёт своего Грустного напарника роялем или поджигает ему зад. За пределами арены Серхио не менее жесток: ежедневно напивается и избивает свою любовницу, и та рада время от времени отлучаться на свидания с новым кавалером, которого всерьёз не воспринимает и, как большого ребёнка, водит в парки развлечений кататься на аттракционах. Но Хавьер, как мы уже знаем, не лыком шит – он готов побороться за свои чувства и защищать Наталью от звероподобного забулдыги, которого она, несмотря ни на что, любит… вот только сил против него у Грустного клоуна маловато. И когда Серхио застаёт голубков на очередной вечерней прогулке, Хавьер бит уже по-настоящему, а не в качестве комического номера – и попадает в больницу. Что подсказывает «скромняге», стесняющемуся поцелуев, его опалённая, изнасилованная, искажённая войной душа? Месть! И он бежит из палаты в одной сорочке, сверкая голым задом, прямиком в фургон, где Серхио, как обычно, извиняется перед Натальей за бесчинства качественным животным сексом. С противником Хавьер разбирается с помощью подобранного где-то в цирке крюка и саксофона и сбегает от полиции, а Серхио с разорванным лицом везут на слоне к ветеринару – наскоро штопать и прижигать раны. Во мгновение ока противостояние превращает клоунов – архетипических гладиаторов цирка, созданного демонстрировать насилие на потеху кровожадной толпе (и едва ли не в первую очередь это испанская толпа, приверженная корриде), которых культура тщетно прикрывает позитивными одеждами безобидных весельчаков, снова и снова получая только кривую ухмылку фарса, – в чудовищ, как физически, так и психически: «Если бы я не стал клоуном, я стал бы убийцей. – Я тоже», - когда-то признались они друг другу; можно добавить: убийц или самоубийц. Изуродованный Серхио, придя в отчаяние от собственного отражения в зеркале, исчез из цирка и пустился во все тяжкие, а Хавьер – голый, вывалянный в грязи – скрывается в лесу и стремительно дичает, питаясь сырым мясом падающих в его ловушку оленей, какой-то падалью и отбросами. Подстрелив погнавшегося за дикарём кабана, его сразу узнаёт именитый охотник-полковник, носящий непроницаемые чёрные очки: видимо, это его глаз когда-то остался в Долине павших по милости потомственного шута. Читать рецензию дальше
[384x150]

До Хореографы Мартин Жоссен и Абденур Белали из французской компании Alexandra N’Possee встретились с группой Gust Life из Мурманска, чтобы создать «Одиссею» - 40-минутный contemporary dance спектакль на сложную музыку Флорана Риччи и Горана Бреговича. Почему название именно такое – остаётся только догадываться: танец не передаёт сюжета, зато делает зримыми мысли, чувства, сны. Вот на скамье посреди сцены сидит человек – и что-то рождает в нём ритм изнутри, подбрасывает, заставляя двигаться; плавная, текучая пластика – не успеваешь уловить, как одна поза сменяется другой за мгновения и десятки мельчайших движений. Музыка размеренна, нетороплива, а в танце – пульсирующая энергетика, напряжённый динамизм. Появляется девушка, увлекает его в слаженный парный танец – разнообразные стили причудливо смешиваются и чередуются, хотя доминируют в этом спектакле хип-хоп и брейк. Что это – прощание Одиссея с Пенелопой?.. Мини-антракт, смена декораций – и вот уже на синем заднике светит бледное пятно луны, медленно движется процессия из трёх монахов в капюшонах. На сцену выкатываются, выползают люди один за другим – их танец не отрывается от земли, они не в силах подняться надолго, снова и снова падая на руки, словно точка опоры ещё не найдена: может, встать на ноги? А может, попробовать на голову? Только у одного хватит упорства продолжать попытки, сколько хватит сил – начинается захватывающая, мифологически эпичная битва за овладение вертикалью. Выброшенными на берег рыбами остальные запутаются в длинной сети, волокущейся от одной кулисы к другой; момент – и сеть накроет всю сцену, превращая её в площадку для соревнования-перепляса, где на противоположных углах – один против всех и все против одного. Атмосфера «перепляса» сохранится и тогда, когда сеть сменит просторная постель – белый квадрат одеяла в центре пустого пространства, подушки и двое, с энтузиазмом осваивающие новую территорию. И, между прочим, никакого эротизма – только весёлый азарт и любовь к танцу: один за другим семеро парней из Gust Life, стягивая белые футболки, демонстрируют публике, на что они способны, срывая аплодисменты и присоединяясь к компании на белом островке кровати – не то корабля, не то земли обетованной, долгожданной Итаки. Закончиться сие действо могло в любой момент – и закончилось, как всё хорошее, быстро и без какого бы то ни было логического обоснования. Быть может, концепция у «Одиссеи» и несколько слабовата при таком громком и претенциозном названии, зато исполнение радует душу каким-то особенным обаянием живого процесса, творческого поиска молодых и, бесспорно, талантливых танцоров – даже не лаборатории или эксперимента, а собственного выразительного языка. Пока спектакль распадается на ряд эпизодов-номеров, вызывающих то или иное дежа вю – но индивидуальность уже можно почувствовать в атмосфере спектакля, в духе свободы, самовыражения и командной работы одновременно. Этот перспективный продукт международного обмена опытом интересен и достоин просмотра уже хотя бы потому, что отечественный провинциальный контемп – само по себе явление редкое. А после рекомендации остаётся только пожелать ребятам дальнейшего развития и успехов.
Симпатичное зрелище было коротким – я и выспаться не успела, стоило войти во вкус, как оно закончилось. Я быстренько спустилась на пятый этаж, и мне удалось купить 20-рублёвую программку и общий для всей конкурсной программы Маски альбом – толстенный увесистый талмуд всего за сто рублей. Одевшись внизу, поехала домой – где и традиционно засиделась. Завтра – к первой паре, поэтому сейчас мне уже пора спать, прощаюсь до рецензии через сутки)
[350x189]

Спалось урывками, проснулось рано, когда было уже светло, и долгое время я дремала, дожидаясь, пока проснётся мама, и начиная подозревать, что она проспала и уже больше часа. Наконец, за побудку домочадцев взялась бабушка, и оказалось, что ещё только двенадцать. Я засела за комп завтракать и продолжать готовиться к лекции о Жане Кокто и Жане Марэ, освежая в памяти числовые факты, на которые у меня всегда был склероз, даже лезть во френдленты не хотелось, чтобы самой же себе не перебивать настроение; потом посмотрела добиралово до Мультимедиа-арт-музея и вскоре после часа, спохватившись, включила мобильник. Прождав минут двадцать обещанного звонка и не дозвонившись самостоятельно, я написала Алисе, что мы будем на Кропоткинской через час, и пнула маму собираться. Собравшись, доехали мы как раз за час, точные, как часы, никого не обнаружили ни на платформе, ни на выходе, я снова не дозвонилась до Алисы, и мы неспешно пошагали по Остоженке. Я начала рассказывать всё, что считала нужным, стараясь быть краткой как Википедия, но музей оказался слишком близко, и, чтобы я успела договорить, мы прогулялись почти до самого конца улицы и обратно. На фасаде висели красные флаги: текущие выставки проходили по ведомству международного фестиваля «Мода и стиль в фотографии 2011». Взрослый билет стоил 250, студенческий – 150; девушка в окошке долго читала мой студак, несколько раз критически поглядывая на меня, переспросила: «какой-какой факультет?» и, услышав, что театроведческий, таки продала мне льготный. Когда мы сдались в гардероб, я решила начать осмотр снизу, с подвала; там первой нас встретила небольшая выставка «3D семидесятых» - трёхмерные открытки, привозившиеся в Россию из-за рубежа. Многие открытки мы узнали – у нас такие есть, да и если развесить так же по стенам содержимое наших альбомов, оно займёт не один выставочный зал (даже захотелось эти альбомы достать и пересмотреть). Далее проходила выставка, парная той, на которую я приехала: «Посвящение Марлен Дитрих» - фотографии и афиши из коллекции прославленного фотографа Люсьена Клерга; её предваряло «Приветствие Марлен Дитрих» Жана Кокто из его книги «Священные чудовища». И, наконец, если подняться из последнего зала этой выставки наверх, можно было попасть в последний зал выставки фотографий самого Люсьена Кларга со съёмок фильма Кокто «Завещание Орфея», в котором он за четыре года до смерти исполнил автобиографическую роль Поэта, а другие роли сыграли Юл Бриннер, Шарль Азнавур, Франсуаза Саган, Пикассо и, конечно же, Жан Марэ. Природа Прованса, живописные руины, красивый и аристократичный пожилой Кокто, кентавры с человеческими телами и лошадиными головами, настоящие цыгане, огромные «ненастоящие» глаза, маска Смерти и белые крылья Сфинкса… большинство этих роскошных фотографий в интернете вы не найдёте. Там же – афиши из коллекции Кларга с репродукциями рисунков Кокто; скоро все эти сокровища будут переданы в наконец-то готовый к открытию музей Кокто. Определённо, всем, кто хоть немного неравнодушен к кино, театру, поэзии, живописи, биографии etc Кокто и Марэ, эту выставку пропустить нельзя. После оной мы пошли по верхним этажам – три из них занимала масштабная выставка «Феллини. Гранд-парад» - фотографии, рисунки самого Феллини, проецирующиеся на стены фильмы… всё обойти было бы невозможно, я только мельком пробежалась мимо. Зато «Чёрное и белое» от Марко Делогу – интересная штука: фотографии трав и листьев, словно нарисованные чёрными и белыми штрихами, пятнами и кляксами, смазывающимися и смешивающимися; и чёрно-белые снимки звериных троп, следов и нор в земле с сухой травой и буреломом. А на предпоследнем этаже читать дальше
[247x161]

Неспешно давеча выпив чай к двум часам ночи, я сочла свой совиный долг выполненным и легла спать, чтобы не без труда подняться утром к первой паре. Позавтракав и собравшись, я отправилась в ГИТИС с традиционным пятиминутным опозданием, но, как выяснилось, спешка была излишней: из-за какой-то путаницы у нас отменилась философия, у меня появилось целых три свободных часа. Чтобы идти в Дом книги – у меня было недостаточно денег и не было с собой моего списка, а в Шоколаднице столько времени не просидишь, поэтому сперва я решила съездить до Додо. Уже спустившись в подземку, я осознала: до Курской ехать ближе, чем до Трубной, в Джаббервоках я не была дольше, чем в Додо, и выбор там больше, и Шоколадница – по пути от Курской до Джа, а на Цветном – не по пути. Ввиду таких аргументов я вышла на Курской и пошагала по Земляному валу до Джаббервоков, а дошагав – уткнулась в надпись на двери, что они работают с часу, а до часу ещё минут пятнадцать. Пришлось погулять по Покровке туда-обратно, но и за пять минут до часа, и за пять после него Джа оставались закрытыми, там поправляли какую-то вывеску. Я послонялась по полутёмному первому этажу кинотеатра 35 мм, схватила свежий выпуск БГ, присела на диван, пока обретавшаяся там рабочая бригада куда-то отходила, но она вернулась и стала меня спихивать, и я пошла ещё побродить по улице. За углом нашёлся детский «магазин умных развлечений» или около того, но ничего необычного там не нашлось, хотя народу толпилось предостаточно. Наконец, минут в 15-20 второго я заявилась в Джа ранним гостем и принялась внимательно обходить все полки. И чем дальше шла, тем больше не верила своим глазам: на них обнаружилось столько всего, что и упомнить-то было трудно, не то что купить – я даже говорить не буду, что именно там есть, дабы избежать конкуренции. Потратив всё, что у меня было, кроме мелочи, я купила две книги из своего списка, за которыми особенно долго гонялась и потерять которые шанс был особенно велик: старый, рваный, в грязь уроненный «Коллаж на фоне автопортрета» прекрасного театрального режиссёра Сергея Параджанова (рассказы самого маэстро вкупе с воспоминаниями современников) и тоже читаный, но получше сохранившийся роман не менее прекрасного, но уже киношного режиссёра Гаса Ван Сента «В розовом» (Pink), единственный литературный опыт под влиянием любимого мною Берроуза. Раньше их в Джа точно не было – я бы заметила, видимо, они либо лежали где-то глубоко за другими книгами, либо только сейчас появились (почему-то подозреваю, что обе книги принёс один человек). Скрепя сердце оставив прочие находки, я расплатилась, забила книжки в портфель и покинула Джа; без денег было уже не до Шоколадницы, и я решила убить остаток времени в Атриуме, но, подходя к метро, внезапно увидела на противоположной стороне улицы зелёную вывеску Джаганата! Порадовавшись всем вкусностям, которые там были, я пробежалась в Атриум, в магазин игрушек, также подразнивший наличием LPS’овских зверей, на которых я охотилась: коалой и божьей коровкой. И уже оттуда я поехала обратно на Арбатскую, пришла в ГИТИС и ещё успела пообедать своим йогуртом, пока его книгами не смяло. Затем состоялись две пары Бартошевича, продолжавшего говорить о театре дель арте – снова скорее в контексте XX века, нежели ренессансной Италии, так что я поневоле вздремнула. После пар я удачно встретилась с мамой и потащила её обедать на Арбат… в Шоколаднице – ни одного свободного столика, в Кофе Хаосе – ни одного! В Кофеине на первом этаже – тоже ни одного, пришлось усесться на втором; мама умяла не порадовавший её чизкейк, я настала на принесённые ею пряники, слазила в интернет и похвасталась приобретениями. Впритык, чтобы долго в фойе не стоять, поехали на Менделеевскую, в ЦиМ, преисполненные надежд на очередной спектакль Маски – трёхчасовое украинское творение с заманчивым названием «Эдип. Собачья будка». Читать дальше
[355x255]

Вчера у меня был редкий зверь – короткий, но свободный вечер под Animal planet и чай. На крупные дела времени не хватило бы, зато на несколько мелких – вполне. Я наконец-то составила себе репертуар на конец апреля, а так же – список разыскиваемой литературы: 2 книги – психоанализ и психология, 2 – искусство, остальные 8 написаны современными деятелями театра и кино, режиссёрами и актёрами, или о театре и кино. Вдохновлялась недавно подаренным мне Алисой без повода пушистым блокнотом в тигриную полоску, который приятно жмакать и в котором всё аккуратно смотрится. Пораньше, не было и двух часов, наверное, пошла спать, чтобы выспаться, хотя результаты высыпания не проявились – межсезонье, когда ливень сменяет метель, а гололёд – слякоть, остаётся сонливым временем. Встав утром, отправилась в инст на факультатив немецкого – снова без учебника, ибо старая почта утеряна нами безвозвратно, а на новую положить учебник ещё никто не удосужился. Нас собралось ещё меньше человек, чем в прошлый раз, поначалу примерно шестеро; снова нас разбили на пары, и Никита поделился со мной распечатками. Наскоро повторив пройденное, мы перешли ко второй репетиции – в новом эпизоде действие происходило уже в театре, на репетиции, пардон за каламбур. После чтений и пересказываний попытались пару раз разыграть по ролям по памяти в разных составах – один раз мне пришлось замещать завлита фрау Штамм. Потом продолжили семимильными шагами проходить грамматику – уже взяли прошедшее время. После факультатива начались три пары, всецело предоставленные нам на просмотр записей спектаклей – никогда ещё, наверное, я столько не дремала за один учебный день, ибо глаза закрываются, глядя в одну точку. Начали с первой половины васильевских «Шести персонажей» в родной аудитории, потом сделали часовой (растянувшийся на полтора часа) обеденный перерыв, перебрались в другую аудиторию, досмотрели начало второй половины и стали смотреть вторую половину его же «Серсо» (оба спектакля, к слову, оставляют впечатление гениальных даже на слух). Под занавес включили «Бурю» Стрелера на итальянском, посмотрели минут 15-20, и в шесть стали расходиться. Стоило мне выскочить из аудитории – как раз выскочила поджидающую Алису, сцапала и потащила обедать. Доехали до Маяковской, засели в привычную Шоколадницу, где нас уже узнали, я в очередной раз порадовалась жизни посредством тыквенного пирога, Алиса с вконтакта показала мне свои фотопейзажи. Когда я без спешки поела, мы пришли в театр, где толпы, включая наш народ с очного и заочного и других студентов Москвы и Питера, уже штурмовали центральные двери несмотря на заверения, что не пустят ни по студакам, ни по удостоверениям СТД. Не пускали даже поляков – бойкую пожилую даму и тихого интеллигента, называемого ею Максом; к её чести, пани долго ругалась, требуя, чтобы администрация Маски выписала официальный отказ в допуске для театральных и общественных деятелей (кажется, она из польского культурного центра в Москве), занесённых в какие-то почётные списки аж с прошлого века, обещая, что завтра же эта новость будет во всех польских газетах и радио едва ли не вплоть до международного скандала. Нам предлагали разойтись, но мы ждали до последнего, не веря, будто в большом зале Моссовета на тысячу с лишним мест с тремя ярусами может быть «переаншлаг», когда «все стоят» и невозможно приютиться даже на балконе – да и сообщения наших студентов первого, второго и пятого курсов, работающих на Маске, из зала подтверждали большое количество свободных мест. Второй звонок, третий, спектакль начался… большинство сдалось и отступило, осталась кучка самых стойких и упёртых студентов, было жарко, надежда почти умерла, но приятно было действовать на нервы билетёршам. Они закрывали двери на щеколды, не реагировали на мольбы из-за стекла и дефилировали по холлу, стараясь не глядеть в нашу сторону – болтающихся и болтающих в фойе. По прошествии часа дочитать
[320x162]

До От пиратов Гор Вербински перешёл к романтике вестерна – жанра, в этом сезоне достаточно громко напомнившего не спешить его хоронить. Но, в отличие от сантиментов братьев Коэнов, ностальгически просмаковавших харизму героев былых времён, перетащил своего героя – прямиком из развлекательно-приключенческого кино. В итоге вестерн получился отменно ироничным, любовно посмеявшимся над каждой хрестоматийной составляющей классики жанра, но сохранившим ту героику, ради которой нас и тянет на перестрелки, погони и пафосные речи ковбоев и законников всех мастей. А что фильм – анимационный, отнюдь не делает его детским мультиком, уж поверьте!.. Этот герой – домашний хамелеон Ларс (Депп не только озвучил своего героя, но и двигался за него), в гавайке и с брюшком, чью одинокую жизнь в террариуме скрашивают бурное воображение и незаурядные амбиции режиссёра и актёра, позволяющие ему ставить спектакли с пластиковыми игрушками. Его жизнь кардинально меняется, когда во время путешествия в хозяйском автомобиле через пустыню Мохаве он выпадает и оказывается посреди шоссе, простирающегося от горизонта до горизонта. Успев влепиться в лобовое стекло розовому Кадиллаку Хантера Томпсона в исполнении Джонни Деппа из фильма «Страх и ненависть в Лас-Вегасе», на удивление везучая ящерица встречает перееханного чьим-то колесом броненосца (Молина), твёрдо вознамерившегося перебраться «на ту сторону». Этот живучий зверь советует ему отправиться прямиком в пустыню – так и начинаются его приключения, комментируемые закадровыми мыслями самого главного героя и песнями очаровательного народного ансамбля кроличьих сычиков с банджо. Посреди пустыни его ждёт городишко Грязь (в русском переводе – Сушь), сюрреалистически-постапокалиптический, обветшавший и разрушающийся на глазах, навсегда застывший во времени, давно оставшемся в прошлом для внешнего мира. Его обитатели – настоящие иллюстрации к справочнику «Фауна прерий», при этом соответствующие ярким типажам вестернов: белки, гоферы, сычи, индюки, дикобразы, жабы, бурозубки, кошачьи всех мастей лохматы, неопрятны, вооружены до зубов и, чуть что, хватающиеся за стволы. В пустыне вода – самая большая ценность, денежный эквивалент и предмет религиозного культа, единственное, во что верят и на что надеются жители вымирающего городка, влачащие суровое существование. Ящерица (сцинк? Похожа на гунгана) Бобитта (Фишер), страдающая приступами ступора, собирает воду, колеся по окрестностям на повозке, запряжённой ездовым кабаном – она и подбирает Ларса, чудом убежавшего от терроризирующего мелких животных ястреба, а также замечает, что кто-то сливает воду в пустыню, где она незамедлительно испаряется. В Грязи хамелеона незамедлительно заносит в салун, благодаря актёрским способностям втирается к местным в доверие, выдавая себя за крутого парня Ранго, и так вдохновенно хвастается, что и сам начинает верить в собственное враньё. Его не пугает даже бандит-ядозуб Плохой Билл (Уинстон), но дуэль не револьверах не состоится из-за появления ястреба. Побегав от него по городку и случайно уронив на него вышку с углём, Ранго превращается в знаменитость, его представляют мэру – древней черепахе-колясочнику (Битти), и тот производит чужеземца-самозванца в шерифы. Не воспринимая новообретённую должность всерьёз, герой купается в лучах незаслуженной славы, а события тем временем развиваются стремительно: в среду, сакральный день, когда каждый, взяв в руки подходящую ёмкость, выходит на улицу танцевать ритуальный танец, призывая воду, и торжественно открывается вентиль огромного ржавого крана, вода из него впервые не полилась. Выясняется, что в городском банке запасов воды тоже осталось на считанные дни, а на следующий же день украли и канистру из банка. Шериф собирает команду и спускается в подземные лабиринты, которые выводят их в прерию, и индеец-ворон (Бирмингем) берёт след грабителей. Читать рецензию дальше
[324x135]

До Питерский театр «Кукольный формат» в лице режиссёра и автора кукол Анны Викторовой вернул детскому театру традиции агитпропа, но – в современной визуальной форме, позволяющей спектаклю «Микробус и Бактерикус» не только рассказать, но и наглядно показать такую простую и вечно актуальную тему: правила личной гигиены. Перед началом действа четверо актёров (Белонина, Дорожко, Шиняева и Яркин) в медицинских халатах проведут долгий и кропотливый осмотр публики, приглядываясь к ладоням и глазам через лупу, спрашивая, часто ли имярек чистит зубы, моет руки и ест морковку, выдавая некоторым влажные салфетки. Не удовлетворившись результатами, оные медработники представят юным зрителям такие необходимые предметы, как влажные и сухие салфетки и ухочистку (ватную палочку), а затем переквалифицируются в кукловодов, скрытых за ширмой в воцарившейся темноте. Эта темнота позволит фосфоресцирующим куклам выглядеть особенно яркими и убедительными и перемещаться с такой свободой, что происходящее больше похоже на мультфильм, нежели на то представление с марионетками, к которому мы привыкли. Причём мультфильм в стиле телеканала 2x2, а не «Чебурашки»: зловещие болезнетворные микроорганизмы, действующие в этой истории, кричаще раскрашены, гротескны, сюрреалистичны и в какой-то степени пугающи, а в какой-то – забавны. Но в любом случае своей необычной внешностью, неожиданными выходками и тем паче распеванием простеньких песенок на стихи Николая Голя и привязчивые мотивчики советских хитов вроде «Не кочегары мы не плотники» и «Потому что мы пилоты» они точно не заставят заскучать ни детей, ни взрослых. Постепенно увеличиваясь в размерах, как под микроскопом, наши главные герои – Микробус и Бактерикус – сначала присматриваются к залу, а затем отправляются к мальчику Серёженьке, с шуршанием и чавканьем пожирающем конфеты под одеялом. Валяясь на полу и под кроватью, положительные персонажи сказки – Зубная щётка, Пипетка, Ухочистка, Носовой платок и Мыло – трогательно попрощаются с нерадивым хозяином, тогда-то микробы и атакуют его тело в самом буквальном смысле. Рот, сиречь два ряда зубов, ухо, глаз и нос «выйдут» на сцену-коробочку кукольного театра огромными макетами, пунктами путешествия неунывающих приятелей Микробуса и Бактерикуса, нахваливающих царящую там антисанитарию и приглашающих на каждую территорию соответствующего друга-вредителя. Кариус – извивающаяся зелёная многоножка с круглыми красными глазищами, просверлившая себе норку в зубе и наплодившая потомства в виде своих уменьшенных копий, торчащих из разных зубов. Тварь с длинным именем Среднеуховоспалениус – растягивающийся и раздувающийся пупырчатый пузырь, напоминающий морской огурец, с двумя головами на концах этого бесформенного тела, протискивающегося в ухо. Коньюктивитус кроваво-красен, как лопнувший в глазу сосуд, по-паучьи многоглаз, лохмат и свои бесчисленные длинные верёвки-конечности с бахромой распускает по всей сцене, по всему глазу, крутясь и пульсируя протуберанцем. Бойко пляшущий зелёный гном – Насморкус-Простудус, состоящий из колпака, бороды, ладоней и ступней, в ноздрях из-за него воздушными шариками надуваются сопли, вылетающие после чиха: из шариков выпустили воздух. К финалу нашествия непрошеных гостей несчастный ребёнок, заболевший столькими хворями одновременно, душераздирающе кричит, плачет и зовёт маму, но где родительницу носит посреди ночи, когда сын просыпается от боли, - это уже тема для отдельного спектакля. По счастью, он вспоминает опальных помощников в борьбе с заразой, и они охотно приходят на выручку: Зубная щётка изгоняет Кариуса, Ухочистка сражается с Среднеуховоспалениусом, Пипетка осыпает Конъюктивитуса прицельным градом шариков-капель, Насморкус-Простудус отступает перед напором Платка, окружённые Микробус и Бактерикус капитулируют добровольно, – дочитать рецензию
[297x163]

До Пётр Зубарев (Зю), основатель театра «Жёлтое окошко» в городке Мариинске Кемеровской области, – сам себе драматург, режиссёр и актёр, исполнитель собственных песен, босой автостопщик с продранными на коленях джинсами, значками и феньками, в чёрной бандане, – сидит на сцене с гитарой. Поёт песни – чужие, вроде «Детка, прощай» Науменко, и свою нетленку «Сорока», настраивая публику, восприимчивую к хипарско-рокерскому и бардовскому духу, на соответствующий лад; остальные зрители терпеливо ждут, когда их начнут развлекать. Но они пришли не на спектакль, а на квартирник – поэтому желающим предложат усесться на сцене, разлить по разномастным кружкам кипяток, разобрать чайные пакетики и кусочки сахара, зашуршать фантиками леденцов. Однако квартирник – всё-таки в театре (роль предоставившего помещение друга из театра, обеспечивающего освещение и музыкальное сопровождение, исполняет Сергей Кононов), и посторонних со сцены тут же и попросят, чтобы соблюсти все правила неподходящей территории. Театр встречается с квартирником, как «мужик с мужиком» - один научился нравиться публике, красиво двигаться, красиво говорить, но он ей врёт, и публика «имитирует катарсис»; у другого с публикой всё просто, зато по любви. Театр требует истории – и она будет рассказана, но рассказана честно, от первого лица, по большей части основанная на реальных событиях и лишь немного приукрашенная, - как и травят байки на квартирниках, встречаясь со старыми и новыми друзьями. Театр требует, чтобы каждые семь минут происходил «трюк», иначе публика заскучает – и девушке с первого ряда поручат смотреть на часы, чтобы напоминать об этом законе, и исполнитель постарается следовать ему неукоснительно. Повествование нашего лирического героя, что тоже положено по законам разговорного жанра квартирников, хронологически не упорядочено, но если уложить его в сюжетные рамки – начинается с некоего провинциального театрика, где он играл «хорошие роли в ужасных спектаклях». Например, Лиса в «Маленьком принце» по всем шаблонам тюзятины: наигранные интонации, преувеличенная пластика, иллюстративные жесты, потерянный текст, потерянный смысл. Благодаря актёрской привычке запоминать глаза он в буквальном смысле покажет нам глаза всех, о ком будет говорить, в виде вырезанных из фотографий кружочков – в том числе и разыгрывая по ролям сценку из этого «ужасного спектакля». Только глаза следователя, допрашивавшего его после отказа произносить в детском спектакле реплики, восхваляющие депутата во время предвыборной компании, он не запомнил – этот не-человек, вездесущая тёмная сила контроля и власти, представлен только фонарём, обшаривающим зрительный зал. Актёр сбежит и от нелепого, бездушного театра, и от душной несвободы формальностей и регламентов – впервые выйдет на Трассу. «Трюк» этого эпизода – «хореографическая композиция», уморительно обыгрывающая «язык тела», на котором общаются стопперы и водилы; наконец, беглеца подберёт тракторист, и начнётся его путешествие – как путешествие Маленького Принца. Романтика пути, дороги, перекати-поля, абсолютной свободы и независимости, непредсказуемости и жажды впечатлений – непередаваемой смеси чувств, эмоций и потребностей, заставляющей людей идти по обочине, ждать свою машину, общаться с Трассой и водителями, верить в приметы, не бояться ничего и ни о чём не беспокоиться, – это, конечно же, блюз: на гитаре, губной гармошке, свирели и бубне одновременно. Каждый случайный попутчик-собеседник – маленький самостоятельный спектакль: образы созданы живые, яркие, убедительные и естественные, хоть и всего несколькими штрихами-репликами, скупыми движениями. Водитель джипа, уверенный в своей способности влиять на людей на энергетическом уровне после прочтения дешёвой книжки; матерящийся (и отцензуренный губной гармошкой) на правительство дальнобойщик; решительная девушка, спасшая стоппера от мента; пьяненький майор из военного фургончика, заявляющий, что «мужчина должен стрелять» - всё равно, во что или в кого; байкер, подсадивший нашего героя по велению душевного порыва… Читать рецензию дальше
[337x161]

До Фильм «Ивановъ» - с труднообъяснимым твёрдым знаком на конце, громкими именами на афише и тусклым анонсом мог стать проходной датской читкой по ролям пьесы юбиляра-Чехова, а оказался добротным, зрелым трёхчасовым артхаусом с собственными концепцией и эстетикой. Пустой двор без границ, голые осенние деревья, дымящиеся горки опавшей листвы, старый обшарпанный дом, где на веранде сушится шиповник, а перед открытой дверью Анна (Дубровская) и старый граф Шабельский (Марцевич) играют дуэтом на фортепиано и контрабасе, вычерпывая музыкой всяк свою трагедию. Единственный крепостной, юродивый мужичок (Золотухин), выводит на какой-то дудочке заунывные, тревожно-дисгармоничные звуки, наблюдает за событиями в подзорную трубу, где-то кричит сова, где-то дятел стучит по стволу. У хозяина этого упадочного имения доктор слушает пульс, хотя он, конечно, не болен – просто устал, надорвался. Иванова в исполнении красавца Серебрякова в гамлетовой меланхолии не обвинишь – напротив, он чрезмерно эмоционален, и малейшее соприкосновение с надоевшими домочадцами чревато для него изнурительным выплеском отрицательной энергии в себя и вовне. Нелюбимая любящая жена, невыносимо громогласный юродствующий дядюшка, привязчивый болтун Боркин (Ильин) раздражают его до истерики, до слёз, до неадекватного поведения – он то залезает от них на дерево, то крушит мебель в доме, молодого Львова (Волков), заносчивого и влюблённого, откидывающего назад несуществующую чёлку жестом упрямого жеребёнка, может схватить за загривок, чтобы не доставал своими воззваниями к совести. Такой активный человек мог бы, если хотел, и добыть денег, и спасти умирающую жену, но нашему герою это не нужно – когда кризис среднего возраста, когда фаталистическое самоедство так увлекательно, становится не до ближнего своего, тем паче что чувство вины – ещё один прекрасный повод к рефлексии. Не тоска, а вина, невозможность смотреть в глаза тем, кто не стал с тобой счастливым, кто не сделал счастливым тебя несмотря на все старания, гонит Иванова по вечерам из дома, но от себя не убежишь, как и не оправдаешь бегства от них, когда-то дорогих, теперь постылых, утомительных, стесняющих. Гости у Лебедевых сперва предстают перед нами в масках животных – свиньи и козлы, кошки, лисы, волки, совы и попугаи ведут светские беседы и играют в карты, характерами всецело соответствуя своим личинам, и постепенно превращаются в косных, пошлых недо-людей. Затапливающая всё скука ощутима физически, её лишь изредка колеблют, как падающие в болото камни, заезженные сплетни, глупые шутки, ленивые перебранки. Что ищет там Иванов, человек безусловно интеллигентный и образованный, чужой, как мы твердили со школьной скамьи, мещанской среде, - Бог весть, быть может, что и Сашу (Боб), экзальтированного подростка, ведь у неё – свой кризис, и это их роднит. Её тоже тяготит человеческое общество, ей душно и тесно в предсказуемом, не меняющемся годами мире примитивных удовольствий и убийства времени, она тоже истерикой пытается расшевелить своё окружение и тоже терпит фиаско. Понимая его как никто, она будет защищать его от клеветников, вдохновенно разбрасывая бисер перед этим зоопарком, выражать свой протест – столь же бессмысленный и эгоистичный, как у Иванова, – эксцентричной выходкой с пляской и пением. Для них не существует полумрака гостиной, пыльных бархатных кресел, слепящих магниевых вспышек фотоаппарата, крыжовенного варенья и многократно повторяющихся дежурных фраз – у этих магнитов собственное поле, и они не могут не притянуться. Это надо видеть, как во время фейерверка они сойдутся по две стороны стекла – иллюзия прикосновений, невозможность слышать друг друга, и одна повторяет: «люблю тебя», другой – «не надо». Как над её плечом он увидит подъехавшую Анну, как её смех перерастёт в рыдания, а на его лице застынет гримаса античного страдания – читать рецензию дальше
[280x149]

До На Алтае и на Урале, испещрённых реками и речушками, курья – значит старица. Такое название носит множество населённых пунктов, встречается оно и у Иванова в «Золоте бунта». Но актёры Алтайского театра драмы вместе с московскими драматургами и кинодокументалистами в поисках материала для проекта "Живому театру - живого автора" посетили село Курья, являющееся административным центром Курьинского района и родиной Калашникова. Задокументировав слово в слово монологи и диалоги местных жителей, потомков героев Шукшина, актёры выходили на сцену с бумажками, чтобы не потерять ни одного нюанса и при этом не теряя духа импровизационной игры. В ряде коротких эпизодов на фоне фотографий своих реальных прототипов перед зрителем проходят естественные, живые, непосредственные люди – не шаблонные карикатуры, как было в «Ржевке vs Невский», а бережно и с любовью воссозданные персонажи во всей их простоте и индивидуальности. Без ярких, острых и жирных красок эти неизменно симпатичные герои всё равно вызывают добрый смех и аплодисменты, а каждая маленькая история, творящаяся словно на наших глазах, имеет логические начало и завершение, радующее своей неожиданностью. Вот две глуховатые старушки, не слыша и не особенно понимая друг друга, умудряются поговорить об ослепшей работнице библиотеки, привезённой на причастие. А вот «старосветская любовь» пожилых супругов в беседе с интервьюером: он уверяет, что она приехала с Дона специально для того, чтобы его найти, не зная ничего о нём, но чувствуя, что он такой существует – а когда он отходит, она жалуется на жизнь с крутым мужем вдали от родной земли и семьи. Девушка делится опытом, как попробовала кокс и как переела конопли, завершая рассказ сожалением: сейчас уже не до веселья, когда дети на руках. Безработный энтузиаст в красках описывает планы разведения зеркальных карпов, а его товарищ по несчастью с не меньшим энтузиазмом сочиняет перспективы столкновения с рэкетирами, пока не отговаривает от этой затеи. Дюжая работница магазина вспоминает, как своими руками построила двухэтажный дом, как муж ушёл от неё к молодой любовнице, а к ней самой пришёл влюблённый парень младше её дочери. А эта старушка в начале сороковых годов за несколько вёрст ходила в школу по степи, боясь наводнивших её волков. Гостеприимный, разговорчивый мужчина перед баней рассказывает настоящий анекдот: к его другу обратился молодой человек, откуда-то взявший, будто он лечит триппер, и предприимчивый мужик развёл беднягу на водку, после неё так войдя во вкус, что начал лечение посредством обмазывания мазью Вишневского и обматывания бинтом. Студентка актёрского факультета преисполнена энтузиазма принести культуру в свою родную деревню, открыть собственный театр и привлечь в него «обыдляющуюся» молодёжь. Отличник Анатолий хвастается своими творческими достижениями, и его речь венчает репортаж настоящего Анатолия о том, как в окрестностях нашли золото и приступили к строительству завода «Золото Курьи». На десятом кадре ретроспектива прерывается на антракт, который открывает и закрывает привезённый прямо из Кусьи деревенский рэпер Вова; исполнив специально написанную для спектакля песню, он передаёт свою кепку актёру, который прочитает монолог от его лица. Его дополнит «девушка рэпера», с которым у неё «что-то было… раз пять», но потом пришлось расстаться из-за угроз её нового ухажёра. Их потеснит на сцене директор кусьинского музея, всерьёз говорящая, что к ней «стекаются» иконы, одну из которых даже сопровождали мелкие паранормальные явления. Увидим мы и работницу молочной фабрики, которая о себе ничего сказать не может – всё время говорит только о коровах, и, конечно, офис «Золота Курьи», предприимчивый менеджер которого разъясняет местным жителям преимущества появления завода. Он говорит с последним курьинским ветераном о крыше, которую ему починили на средства фирмы, а тот его не слышит, вспоминая, как воевал, как там, на войне, все народы России были дружны и как потом, после распада СССР, все перегрызлись. А единственного курьинского фермера, армянина, выращивающего хлеб на своей земле, так и вовсе не проведёшь: он знает, читать рецензию дальше
[284x158]

До Пьеса современного драматурга Клавдиева «Собаки-Якудза» жанрово обозначена как action story, как адаптация для постановки комикса, где что-то должно происходить, меняться в каждом кадре. Кусочки этого комикса можно увидеть в программке и на занавесе, перед началом спектакля питерского режиссёра Насирова разрезающего сцену пополам – классическая чёрно-бело-красная графика, короткие иллюстративные реплики, только вместо людей – оскаленные пасти во множестве. Когда занавес поднимется, в темноте по видеозаднику побежит в рапиде непревзойдённый рисованный волк – узнаваемый кадр из Wolf’s Rain. Впрочем, если автор и вдохновлялся аниме, то только гангстерским, а миф о самурайском кодексе чести безжалостно низверг в кровавую пучину своей хроники четвероногой мафии. «Собаки» же Сергиенко – в данном случае факт скорее не влияния, а общего источника вдохновения: пожалуй, каждый «дворовый» подросток хоть раз ассоциировал свою компанию со стаей бродячих собак, которая всегда найдётся где-то поблизости. Главный герой и Марти-Сью – ирландский сеттер Свен (Алексеев), лирический молодой человек, то бишь очеловеченный пёс, начитанный, сентиментальный, может пустить слезу… вот только убить кого-то ему, прирождённому охотнику, - как на столб лапу поднять. Хозяин привязывает его в парке к дереву и уезжает навсегда – актёр болтается на лонже над пейзажем захолустья: груды покрышек, превратившиеся в металлолом автомобили, густо исписанные граффити, собравшиеся вокруг дворняги. Один из зевак – добродушный лохмач, позже сам себя окрестивший Вертером (Тисленко), – советует ему перегрызть поводок, и наш герой, когда псы расходятся, так и поступает, сиречь опускается на землю обетованную. И тут же подвергается нападению и избиению некими «бухачами» - не то людьми, не то животными в чёрных плащах, с фонарями в руках, под предводительством вожака со светящимися поями, которого Свен завалит, и остальные разбегутся. Новообретённый друг Вертер приглашает его переночевать за его дохлую кошку в ночлежке Атоса (Кобельков) – интеллигентного трёхногого водолаза, тоже некогда брошенного хозяевами, – а наутро приводит на сходку стаи Гора (Ревич), хозяина территории парка (согласно комиксам, он – доберман, хотя Свен позже назовёт его «охотничьей собакой»). На облюбованной Гором машине написано «Samurai never die», и банда его живёт по восточным принципам: за право рыться на помойке пожирнее – символический поединок из нескольких раундов, предваряющийся и завершающийся взаимным поклоном. Но собирать мусор в общий котёл Свену не по нутру, он только и делает, что хвастается кому ни попадя, что вот-вот приедет его хозяин на шикарном Лэндровере, отвезёт на дачу, где сбалансированный корм и подстилка из Икеи. От голодной смерти мечтателя спасает Кошка (Киреева), благодарная ему за убийство главного Бухача, сожравшего её детей. Она советует ему перебежать через дорогу в сквер, где он сталкивается с главарём тамошней шайки Баксом (Мишин); если подопечные Гора смахивают на панков, то в сквере модно одеваться в стиле хип-хоп. Стоит ли добавлять, что работать на Бакса ирландец тоже не хочет, а судьба незамедлительно подкидывает ему удачный шанс обойтись без выбора стороны: он подслушает препирательства четырёх братьев из банды Бакса, укравших из его «золотого запаса» три банки тушёнки. Спровоцировав драку, он убивает их всех, забирает банки и срывает с шей покойных жетоны – они символизирует трофейные отгрызенные уши, – но и сам оказывается раненым. Очнётся он в логове 22-хлетнего Деда Собак (Черкасов), сэнсея с намалёванными на щеках иероглифами, исцеляющего его рану, и поспешит с гостинцами к Гору – доказывать, что он лучше, чем его правая рука, Карий (Бураков). Торгуясь и выбивая завышенные проценты от «чистой прибыли», добычи стаи, он презентует одну банку Гору и обещает ему к полночи выведать и указать место, где Бакс спрятал свой мясной клад. Второй банкой он платит Атосу за себя и за Вертера, читать рецензию дальше
[312x141]

До В рамках программы work in progress – совместная работа фестиваля «Балтийский дом» и Театра.doc, эскиз документального спектакля «Ржевка vs Невский проспект» с малопонятным пояснением «Адин» в скобках. Материал собирало 12 драматургов и режиссёров Питера и Москвы при содействии студентов СПБГАТИ, вооружённых диктофонами, в итоге получился вербатим из почти двух десятков эпизодов, практически полностью монологичных, на семерых актёров, переодевающихся на разные роли. Герои предпринятого исследования – обычные жители Питера из разнообразных его уголков, отвечающие на случайные вопросы или просто выговаривающие наболевшее. По очереди они проходят через рамку некоего детектора, определяющего их как «социальный субъект номер такой-то», и остаются один на один с Голосом (Платунов), пушистым белым ковром под ногами, стулом и столиком с минералкой и стаканом. Норовистую продавщицу магазина «Народный» (Донченко), посылающую нахуй подозрительно любопытного собеседника, сменяет более вежливый владелец сувенирной лавки (Насыров), пытающийся учить авторов спектакля, как поставить правильную пьесу. Гвоздь программы – жизнерадостный узбек (Архипов), неколебимо верящий в свои певческие таланты, разговорчивый и эмоциональный; он ещё пару раз влезет «без очереди», чтобы допеть, договорить, с искренним дружелюбием пообщаться с публикой. Красавица с Невского (Синяева) – типичный представитель «золотой молодёжи» с немудрящими амбициями и плохим владением родным языком на уровне чатов. Старик (Антипов) хрестоматийно ненавидит современную власть и ностальгирует по советской, вдохновенно пускаясь в кухонные политические рассуждения с опасливой присказкой «прости Господи». Участковый милиционер (Дьячков) в подтверждение всех стереотипов непрошибаемо туп и готов исполнить любой приказ, интеллигентная предпринимательница (Донченко) с 25 раз обворованным ларьком на станции Ржевка мечтает бросить торговлю и выбраться оттуда. Работница Русского музея, курьер с рюкзаком за плечами (Синяева), воспринимает слишком близко к сердцу тюльпаны неправильного цвета, посаженные возле дворца, терпеть не может человеческую тупость и пригревает бездомных животных, мечтая о собственном приюте. Безработный (Дьячков) после развода подсел на игровые автоматы и спускает на них последние средства, уныло скатываясь под откос, тогда как мороженщице (Антипов), в 18 лет гадавшей «на курах» и «узнавшей» всю свою судьбу, приходится впервые задумываться о смысле жизни и находить для себя простые, но позитивные решения. Эксцентричная парочка «Баклажанщик» (Дьячков) и «Вертолётчик» (Насыров) – продавец овощей и электрик: первый приносит в качестве гостинца баклажаны и несёт лубочно-пафосный бред, второй вещает, встав на стул и постоянно жалуясь на некий мешающий жить вертолёт. Похмельный поэт (Карпов) в косухе и с гитарой, манерно пошатываясь из стороны в сторону, декламирует свои стихи, то есть свойственный романтической молодёжи плохо рифмованный, бессвязный логически набор громких слов. Два парня (Дьячков, Антипов) «пробегают» мимоходом, вне контекста «опросной кабинки», ведя разговор ни о чём, в котором проскальзывают намёки на употребление ими веществ посильнее водки. Аниматоры с Дворцовой площади (Донченко, Насыров) в костюмах Екатерины и Орлова («а то кругом одни Петры, а у нас эксклюзив») с повышенным чувством собственного достоинства повествуют о туристах, психах, принимающих их за настоящих «царей», равнодушно сообщают о смерти своей лошади от солнечного удара в летнюю жару. Читать рецензию дальше
[233x149]

До На крошечном сценическом пространстве, открытом зрительским взглядам со всех четырёх сторон навылет, только один предмет – детская карусель, распространённый театральный образ, в данном случае – символ цикличности и мнимого движения замершего на одной точке бытия. На ней сидит, пока на заднице джинсов не отпечатается рыжая ржавая полоса, переживающий кризис среднего возраста Константин (Пузанов) – классический несостоявшийся в жизни неудачник, ничтожество, неожиданно болезненно осознавшее бессмысленность своего существования и придумывающее себе способы самореализации. Начать перемены к лучшему будущему он решил с того, чтобы бросить курить по небезызвестной книжке Алена Карра, но провидение словно уловило его инициативу и в насмешку перевернуло всю его жизнь вверх дном. Но пока он сам, его жена Катерина (Шевчук), методично пилящая его изо дня в день, и его начальник Дмитрий (Борков), при котором он фактически ничего не делает и довольствуется мизерной зарплатой, вглядываются не в будущее, а преимущественно в прошлое, ностальгируя по школьным годам чудесным, но путаясь в воспоминаниях. По старой школьной дружбе Дмитрий и держит Константина при себе, пока ему неожиданно не надоедает, и он не увольняет нашего героя, зажав зарплату за два месяца и сообщив, что как-то переспал с его женой – что явно слышала, оказавшись за дверью, жена самого Дмитрия, Соня (Иванова). Однако эта новость Константина не трогает, зато когда в процессе чтения Карра он вспоминает свою первую сигарету, за которой его застукал учитель, и испытывает сентиментальную потребность его навестить и поздравить с первым сентября. В его доме Константин сталкивается с его дочерью – циничной и беспринципной Татьяной (Соколовой), железной леди, как раз выпроваживающей очередного похмельного кавалера на одну ночь. Она не устаёт повторять, как ненавидит отца, свою диаметральную противоположность: у пожилого интеллигента Валерия Ильича (Исаченко) с идеалистическим складом ума принципы, этика и мораль – основные ценности, всегда превалировавшие над семейным очагом. Вернувшийся домой Валерий Ильич рассказывает, что, зайдя в уже четыре года как не работающую школу, увидел, что в его бывшем кабинете живут два человека – эмигранты, не знающие, что здание вот-вот снесут и они останутся без крова. Курьёз Константина занимает куда как меньше, чем Татьяна – его память живописует ему, как когда-то в школе он подрался с хулиганом, которому она проиграла и должна была показать грудь во время школьного концерта. Видимо, ему кажется, будто «первая любовь» снова разбудит в нём живые чувства, и когда Татьяна уходит, он слепо бежит за ней, отбояриваясь от Валерия Ильича обвинениями в том, что тот только говорит, но ничего не делает для несчастных бомжей. Она приводит его на новое место работы, где его встречает жёсткий, суровый Саша (Корявин), который, выходя и возвращаясь в очках, превращается в своего мягкого и ласкового брата-близнеца Колю, исполняющего разъяснительные и дипломатические функции. Константин отныне будет работать «народом»: «объективно» оценивать некую продукцию, выпускаемую некоей фирмой, от лица всех людей, ведь «народ же не знает, что происходит на самом деле и как это оценивать». Сама собой напрашивается метафора власти, легко надевающей дружественную маску, заинтересовавшейся реакцией тёмных масс на события, причины и суть которых от них тщательно скрываются; потом эта реакция представляется им же самим как доказательство, ведь таинственная фирма – это «НИИ социологии и статистики». Непыльная должность Константину нравится, остаётся время для нового визита к Валерию Ильичу, на которого его слова произвели самое эффективное впечатление: устыдившись, тот пригласил к себе домой бродяг из школы. Эти дикари непонятного происхождения поселились у него в комнате, а помои выливают на кухню, едят сырую пищу и ведут ночной образ жизни, постоянно молятся и по-русски не понимают – читать рецензию дальше
[253x145]

До Для театра «Гешер» («Мост») из Тель-Авива и режиссёра Евгения Арье молодой драматург из африканских евреев Рои Хен выполнил литературную обработку пьесы Пиранделло «Шесть персонажей в поисках автора», подсократив и несколько видоизменив её. В сценографии Михаила Краменко на сцене мы видим маленькую копию репетиционного зала – подмостки с кулисами и занавесом, пыльные зрительские кресла по бокам, столик режиссёра с лампой, ничего лишнего. Каждый обитатель этого театрального мира – в большей или меньшей степени суть комическая маска, обладающая всяк своей отличительной чертой, настойчиво педалируемой с целью посмешить публику: Режиссёр (Исраэль Демидов) имеет обыкновение ломать стулья ударом об пол, сорвавший голос Актёр (Алон Фридман) разговаривает забавным тоном, Актриса (Наталья Манор) таскает за собой настоящую собаку, чихуахуа Чехова (Сенди), заботясь о его поносе. Вяло идёт репетиция пьесы «устаревшего, непонятного» Пиранделло, роли не выучены, бенефицианты скучают и лениво переругиваются, толковой премьеры к вящему веселью в зале не получается. Неожиданно гаснет свет, голоса звучат из темноты, как вдруг глубина сцены озаряется светом, переливающимся на клубах сценического дыма – заезженный, но эффектный приём – и оттуда приходят, как случайные гости из другого мира, эксцентричные шестеро Персонажей с объёмистыми чемоданами багажа. Мужчина, пожилая женщина, девушка, юноша, мальчик и девочка – семья скитальцев, проникших в театр с единственной просьбой: поставить их историю, на самом деле произошедшую с ними. Когда-то их всех выдумал некий Автор, но не досочинил сюжета и бросил – как если бы не задумывался заранее, какие страдания принесут героям его затейливые игры с перипетиями, и не справился с Персонажами, становящимися всё более живыми и индивидуальными. Теперь Персонажам нужен новый Автор, который закончил бы рассказ, поставил точку, избавил их от неизменной реальности, не движущейся вперёд, а заевшей на уже случившемся. Переговоры ведёт настырный человек в шляпе, Отец (Моше Ивги) с замашками Крёстного отца – может и ножик к горлу приставить, если кто-то посмеет посягнуть на его божество, Автора-творца. Понимая, что отвязаться от сумасшедших гостей не получится, Режиссёр соглашается их выслушать – и начинается растянувшаяся на всё первое действие череда сбивчивых, спутанных монологов и диалогов, достаточно сдержанных в эмоциях, чтобы могло стать скучновато. Постепенно мы узнаём, что Отец и Мать (Лилиан Рут), безумное существо в трауре и с седыми прядями, жили в браке, пока она, будучи беременной, не завела роман с его секретарём и он не позволил им отселиться и жить вместе. Себе он оставил Сына (Ори Янив) и нашёл ему кормилицу, но слишком мало уделял ему внимания, из-за чего тот вырос «тряпкой». Дружественных чувств между семействами, мягко говоря, не возникло, Сын и родившаяся у Матери Дочь (Нета Шпигельман) ненавидели друг друга, зато Отец любил встречать Дочь из школы и угощать леденцами. В том, что эта привязанность имеет сугубо родительский характер, создатели спектакля сразу заставляют усомниться: определённое влечение, мучительно стыдное для обоих, есть между Отцом и этой вызывающе доступной девушкой в короткой юбке, то и дело обнажающей подвязки чулок. Но со временем связь потерялась, Мать, родив ещё двоих детей и потеряв любовника, вернулась в город, чтобы зарабатывать себе на жизнь шитьём; именно по нему, отцу и отчиму, она и её дети носят траур. Тем временем Режиссёр всё больше восхищается искренностью Персонажей, заново переживающих опыт своего прошлого, ставит их в пример актёрам, возмущающимся от принижения их профессионализма и от вульгарности фабулы, и соглашается создать спектакль на основе предложенного материала. Во втором действии на подмостках уже возведена декорация, воспроизводящую приватную комнату в магазине одежды мадам Паче, которая постоянно недовольна работой Матери и вынуждает Дочь торговать собой в её тайном заведении, чтобы покрыть вычеты из материнской зарплаты. Читать рецензию дальше
[380x152]

[160x278]
До Польский театр в городе Быдгощ в историю театра вошёл уже неизбежно: хотя бы потому, что Майя Клечевская поставила в нём «Вавилон», 80-страничный монолог безголового куска человеческого тела, повисшего на мосту при взрыве в Фаллудже (эпизод войны в Ираке). Это текст Эльфриды Элинек, австрийского лауреата Нобелевской премии, страдающей интернет-зависимостью и потому не выходящей из дома, так что непосредственная включённость в сеть, как в общемировую нервную систему, позволяет ей улавливать самые острые проблемы современности и переосмыслять в их контексте традиционные устои западного общества. «Вавилон» - осознанный подрыв этих гнилых столпов, жёсткий, беспощадный и безапелляционный диагноз человечеству, который так удачно пророс и принёс плоды на почве, уже подарившей нам «(А)Поллонию» Варликовского, с которой у нашего сегодняшнего спектакля немало общих черт, но и несколько различий. Приготовьтесь к ряду на первый взгляд несвязных эпизодов, монологов и диалогов, постепенно складывающихся в цельную картину, провоцирующих, шокирующих, стремительно сменяющих один другой без права на передышку и осмысление на протяжении трёх часов без антракта. Мать вывозит на коляске сына-паралитика, судорожно дёргающийся искорёженный обломок человека, и говорит от его лица; поглядывающий на мобильный мужчина укладывает на одеяло неподвижную девушку-инвалида и устраивает ей своеобразную зарядку, она может только отчаянно кричать на одной ноте. Женщина с усиками изображает стриптиз, старательно танцуя перед флегматичным толстым мужчиной, стягивая малопривлекательную одежонку и швыряя её прямо в зал, потом заставляет его снять халат – одинаковые крестики из красного скотча на их сосках вызывают смешки. Она пытается заставить его приседать, бегать, боксировать, но в спарринге он просто хватает её и валит на землю; у них своя трагедия – «несовместимость половых органов», они патологически не хотят друг друга, и другие не хотят их тоже. В промежутках между их выходами двое мужчин проповедуют каннибализм, поют ему оды, дают советы, протягивают в сторону зрителей алый кусок мяса: попробуй отличи, что человечина, а что – нет? Позади них по сцене разлита вода, не река даже – мелкое озерцо, разделяющее и объединяющее живых и мёртвых, в него погружается каждый, и его вода, как живая и мёртвая из сказки, калекам возвращает пластичность и воскрешает мертвецов, чтобы они могли свидетельствовать о своей судьбе. Расходящиеся по воде круги живописно отражаются на заднике. Вместо музыки – перешёптывания, бормотания, со всех сторон заполняющие это пространство вселенского чистилища, а когда в воду бросается и бьётся беспомощной рыбой женщина, не добившаяся ничего от толстяка, сливаются в единый ритм предоргазменные женские вздохи и стоны, начиная напоминать пугающий лай. Беременная блондинка, проводящая со зрителями тренинг для будущих родителей, на деле – переодетый мужчина, обращается в воинствующую противницу родов как лишения женщины её индивидуальности. Такова завязка, намечающая наиболее интересующие нас темы: материнство (рождение), секс как акт каннибализма, смерть – сакральные мифологемы человечества. Елинек отрицает платоническую природу материнской любви к сыну: это страсть сексуального порядка, заведомо неудовлетворённая, безнадёжная, разрушительная, балансирующая на грани преклонения и ненависти, созидания и уничтожения. Каждая мать – Дева Мария, обречённая родить себе бога, принести его в жертву и оплакать. Трое обнажённых мужчин ложатся на каталки, как трупы в морге: «смотрите, это куски мяса», но их матери приходят говорить с ними, как с живыми. Первая обвиняет сына в том, что он её не трахал, настойчиво требует исправить это упущение прямо сейчас, домогается безжизненного тела, желая его не то соблазнить, не то съесть, но оно оживает в её больном воображении лишь на мгновения – привлекает к себе, не отпускает и обмякает вновь, доводя до истерики, до исступлённого безумия, страшного не потерей части себя, а всеми несвершившимися возможностями, теперь уже – раз и навсегда. Читать рецензию дальше