Давеча вечером с рецензией и лентами я отстрелялась довольно-таки быстро, то бишь до полуночи, а вот из аськи вылезать так рано я не собиралась, и посему в половине второго, когда закончились прослушиваемые песни Тэм и поедаемые печеньки, сообразив, что этак и согнать из-за компа могут, я сделала вид, что легла спать, а сама продолжила трепаться и заодно что-то карябать в блокноте. В окно погрузившейся в темноту, нарушаемую только монитором, комнаты пялилась из-за угла дома большущая медно-рыжая луна, периодически завешиваемая тучами и превращающаяся в размытое пятно, напомнившее мне опущенный в стакан молока яичный желток. Но постепенно луна куда-то ушла вместе с тучами, стало видно медленно светлеющее звёздное небо, темнота разбавлялась прозрачными рассветными сумерками; к четырём утра под окном погас фонарь, но ещё ни одно окно в доме напротив не зажглось. В половину пятого я закончила писать и добавила получившееся на СтихиРу, к пяти день начал вступать в свои права – проехало несколько первых автомобилей, где-то запела птица, появились в аське жаворонки, кому я вечером пожелала спокойной ночи, простучал мимо станции первый поезд. По соседнему дому медленно поднимались вверх тени деревьев, вытесняя полоску света от встающего солнца, пока к шести не стало совсем светло, не началось обычное оживлённое движение, не вышли на прогулку первые собачники, не вылетели размять после сна крылья голуби и вороны. Спать я ушла в седьмом часу, и одновременно с тем, как я забралась под остывшее одеяло, проснулся на балконе воробей, что-то пропел и улетел завтракать, и спустя пару мгновений где-то внизу, в кустах, зазвучало вразнобой чириканье множества воробьёв. Отрубилась я быстро, спала крепко, встала уже в половине десятого, когда проснулись родители и собак, пришедший меня будить; вроде выспалась, только глаза долгое время отказывались открываться как следует и норовили слипнуться обратно, хоть спички в них вставляй. За завтраком свежим взглядом (ну, в переносном смысле) окинула свой ночной бред, пришла к выводу, что вроде бы всё не настолько страшно, чтобы нельзя было им народ попугать, поэтому пугаю:

100

Сотни имён – и не помнишь, какое твоё,
Каким помянуть менестрелям в вагонах метро,
Когда из сотни клинков один всё же убьёт,
Оборвав за секунду отмеренный таймёром срок.

Сотни друзей – и не помнишь, какие с тобой,
С какими – в разведку, в атаку, а с кем – никуда,
С какими встречаешь на палубе сотый прибой,
А с кем минеральная льётся в стаканы вода.

Сотни дорог – и не помнишь, какая домой,
Навигатор сломался и конь захромал на пути,
На котором все сто поворотов с сумой и тюрьмой
Ты, выбрав Джек-пот «всё и сразу», сумел обойти.

Сотни стихов – а помнишь ты только один,
Нетленная рукопись, что можно сердцем назвать,
Из ста сундуков несгораемых клетку груди
Выбрала, чтобы сберечь там чужие слова.

Сотни смертей – а помнишь ты только одну,
Без криков валькирий и скрежета шин об асфальт,
Но с такой тишиной, что сто раз не давала уснуть,
А являясь во сне, манит в светлую даль.

Сотни историй – а помнишь ты только свою,
И не прочь бы забыть, но на то уж воля богов,
Чтобы тем, кем ты есть, ты был в каждом краю,
И чтобы тебе никогда не уйти от него…
Афиша Яндекса с утра подсказала, как скоротать день: старый добрый Художественный продолжил показывать на три часа дня аниме Миядзаки с DVD – на сей раз это был не сын, а отец, а именно – классика жанра, Навсикая из Долины Ветров. Посмотреть эту славную вещицу на большом (то бишь относительно маленьком, но всё равно больше любого монитора) экране я не отказалась бы в любом случае, а в День защиты окружающей среды это тем паче было весьма актуально, поэтому я, вооружившись этой информацией, вышла из дому и пошла пешком в направлении метро. По дороге я купила яблочный фруктовый лёд и, чтобы успеть съесть, выбрала вместо краткого пути через дворы дальний путь вдоль огибавших микрорайон дорог; эта сосулька начала таять уже на середине, и я её выкинула, а по пути пофотографировала свежепоявившееся на горизонтальных поверхностях граффити. Несмотря на прогулку, я рано приехала на Арбатскую и, взяв билет, потопала по Арбату до зоомага, где купила еды собаку, и обратно; показ снова состоялся в Синем зале, и после моего прихода туда подтянулось ещё две девушки, но вскоре они ушли, а я осталась в гордом одиночестве на своём законном месте в четвёртом ряду (в этом зале решительно отовсюду было хорошо видно и слышно). Не буду много говорить об аниме, которое уже все, включая меня, успели посмотреть, а кто ещё не успел, тому несложно будет догадаться, что, как и все творения Миядзаки, Навсикая красиво нарисована, снабжена актуальным экологическим подтекстом, отличной музыкой и трогательным хэппи-эндом, смотрится по сколько угодно раз легко, приятно и интересно. А ещё она почему-то всегда вызывает у меня множество ассоциаций – не только с более поздними работами Миядзаки, для которых она нащупала удачную почву, но и даже с Читать далее...

[327x524]
Вчера вечером, стоило нам вернуться домой, с Рублёвки, снеся на участке Ушастой ворота с петель и побив градом урожай, к нам на Москву двинулась долгожданная, после затянувшейся засухи, стихия. Всё небо от горизонта до горизонта плотно обложило тучами, стало темно как ночью; первым пришёл ветер, закачал деревья, со всего маху бился в стёкла, так что собак возмущённо лаял. Затем начал лить дождь и быстро превратился в ливень, шумно хлеставший густым водопадом, тёкший по стёклам рекой; каждые несколько секунд, освещая всё небо светло-малиновым сполохом, сверкала молния, неумолчно рокотал гром и иногда выстреливал оглушительным хлопком, пробуждая сигнализации автомобилей. Я выключила свет, настольную лампу и монитор, закрыла дверь в освещённый коридор, пододвинула поудобнее стул и, как на лучшем месте кинотеатра, любовалась этим потрясающим зрелищем, а приоткрытое окно дышало свежестью и сыростью. Постепенно гроза откатилась, ливень перешёл обратно в дождь, на небе немного развиднелось, только ветер остался до утра, всю ночь ломился на балкон, выстукивая рамами бодрые ритмы. Включив свет и всё остальное по окончании грозы, я снова засиделась допоздна и вспомнила про свою страничку на СтихиРе, где года два не появлялась, добавила несколько новых вещиц, ответила на каменты, теперь буду там периодически бывать, так что если кто там ещё обитает – делитесь ссылками на странички, добавлю. Сегодняшнюю первую половину дня скоротала за компом под радио или за книжкой, после обеда вышла, поехала на Юго-запад, но на сей раз не на спектакль тамошней труппы, а посмотреть на приехавших к ним в гости давних друзей – японский театр Сэйкацу Бутай (Сцена Жизни), билет на который, насколько некоторые могут помнить, я всего за 150 рублей совершенно случайно приобрела однажды после одного из спектаклей Юго-запада. Пришла я почти впритык, на входе японка-администраторша, по-русски не понимавшая, вручила мне халявный путеводитель на английском по родному городу их театра – Фукуоке, затем я купила программку и остановилась поближе ко входу в зал. Когда с первым звонком его открыли, я подсуетилась занять местечко в середине третьего ряда (места на билетах расписаны не были, поэтому кто первый встал – того и тапки), изучая программку, без которой понять происходящее было бы практически невозможно (и не только потому, что мои знания японского ограничиваются полудюжиной слов, наиболее часто звучащих в аниме). Она гласила, что в первом сорокаминутном акте (после вступительной речи маэстро Беляковича он пролетел как пять минут, в то время как 25-минутный антракт, как всегда, тянулся полвечности) зрителям показали отрывки из постановок пьес японского драматурга Рюске Сайто, написанных на сюжеты народных сказаний. Первое, «Гора в цвету», схожее со сказками многих других народов, особенно восточных, повествовало о девочка Ае, которая, заблудившись в лесу, оказалась на усыпанной красивыми цветами горе и встретила ведьму Ямамбу, сказавшую, что вокруг Аи всегда будут распускаться такие цветы, если она будет добра к людям. Когда ведьма исчезла и девочка тут же оказалась дома, она рассказала всем об увиденном, но никто ей не поверил, все только посмеялись над ней; тогда она вновь отправилась в лес, но сколько ни блуждала, не нашла больше ни горы, ни цветов, ни ведьмы. Второе, «Гримаса Тёмы», - один из любимых японских мифов, героиня которого – дочь бедных крестьян с шутливым прозвищем Тёма – подбадривала свою маленькую больную сестру и родителей, корча смешные гримасы. Когда однажды случился неурожай риса и крестьянам нечем было платить оброк, глава семейства решил обратиться за милостью к сёгуну, но вместо сочувствия вызвал гнев правителя, который повелел казнить всё семейство крестьянина, осмелившегося его побеспокоить; в последние мгновения перед расправой Тёма нашла в себе силы снова скорчить гримасу, чтобы подбодрить свою семью, как и прежде. Первый этюд был скорее художественным чтением легенды, где роль ведьмы играл мужчина в маске, а слова подкреплялись языком веера; второй, сыгранный двумя актёрами, тоже не обошёлся без нехитрых перевоплощений и получился вполне забавным – на сцене даже появилась традиционная японская игрушка-Тёма, поднимающая руки и высовывающая язык. Второй получасовой акт был отдан единственному актёру и по совместительству рёжиссёру театра Ёсиюки Хирахаре, создавшему моно-этюд «Лебединая песня» по рассказу Чехова, также известному как «Калхас». В этом коротком (читается за пару минут) рассказе старый пьяный комический актёр Светловидов в ночном театре исповедуется суфлёру Никитушке о своей несбывшейся любви, а в этюде он, воплощая на сцене мечту всей своей жизни – стать трагическим актёром – читает в пустой зал монологи, после чего умирает; и эту роль Хирахара сыграл потрясающе экспрессивно. По Читать далее...

На один красный больше в мае.
Нет последних ночей у моря.
Акватория чашки с чаем
Действительней всех акваторий,
Часовых поясов - черный пояс,
Свежих газет - Фэ Купер.
Ты права, моя черная совесть.
Я четырежды ноль умер.

Убегая по снегу талому
К последнему дну – со дна,
На закрытых дверях накалывал
Имена, имена, имена…
Их зачеркивало бесславие,
Треморно смазав рукой.
Слепит чистый лист «за здравие».
Не вмещаются - «за упокой».

До последнего дня, до рвоты
Тень моя с подбородком в юшке
Будет бегать, как на работу,
К разъеденной хлоркой кормушке.
То, что душу ночами лечит,
По утрам не бывает сладким.
Трупами моли кормит нечисть
Нафталиновый зной упадка.

На краю омертвевшей спайки,
Съев прожаренный миф о чуде,
Отыскал я свои клондайки.
Только приисков здесь не будет.

© Armacord
[650x455]

Сегодняшнюю ночь я снова частично провела с радио, фотиком в качестве фонарика, ручкой и блокнотом для черновиков, приписав последний, четвёртый, куплет к недели полторы назад начатому бреду; поскольку его бредовость превышает бредовость всего ранее написанного мною бреда в разы, выкладывать не буду, но буду продолжать попытки заново научиться сносно писать. Сегодня у моей мамы ближайшие к др именины, посему решено было отметить это событие в Нескучном саду, где я сто лет не была, но поскольку инициатива исходила от мамы, я была уверена, что она в курсе, как туда лучше добраться. Но перво-наперво я повезла её на Китай-город, в шоу-рум Joki, поскольку боялась, что кто-нибудь успеет купить крылатую свинью от Хонториэля (всем уже любопытствующим, что ж это за зверь такой, даю ссылку на фотографию работы) прежде, чем я сама накоплю на неё, а в том, что мама сама захочет пополнить свою коллекцию уникальным авторским экземпляром, я тогда не сомневалась. Мы доехали с двумя пересадками, так же, как я езжу в лицей, пошли по Забелина; в Москве тем временем начиналось самое тяжёлое для аллергиков время – ветер кружил тополиный пух точь-в-точь как снежные хлопья, позёмкой таскал его по асфальту, нагонял возле стен невысокие белые сугробики. По Хохловскому дошли до нужного места, в третий раз я продефилировала мимо знакомого уже охранника (и всякий раз прихожу с новым попутчиком), провела маму на второй этаж и, полистав висевшие в большом зале майки, завела её в комнатку шоу-рума. Там ошивалось несколько человек, с нашего с Ушастой прошлого визита ассортимент тамошних маек изменился полностью, что-то исчезло и прибавилось и с других полок; я в мамином сопровождении обошла все стеллажи, наподобие экскурсовода комментируя экспонаты и ставя на место то, что она брала посмотреть. Когда добрались до Хонторовских фигурок, мне пришлось объяснять, что они «не китайские» (похоже, мои неоднократные рассказы об их авторе мама умудрялась пропускать мимо ушей); с невероятным облегчением я обнаружила свинью там же, где и оставила, надёжно заслонённой более крупными пернатыми существами, но маму она не порадовала – пришлось ставить на место (хорошо, что у меня не было денег в прошлый раз и я не купила тогда эту свинью и не преподнесла её сегодня маме в качестве сюрприза). Твёрдо решив, что при случае я эту свинью обязательно приобрету для себя любимой (давно хотела что-нибудь от Хонториэля, но всё было больно уж дорогим, да и больно уж она в душу запала чёрт знает почему), я закончила обзор, и мы вышли; маме в «этой забегаловке» не понравилось, равно как и «халтура», сделанная «без души для заработка», там продающаяся, и тащить её в Облака я уже поостереглась – мы вернулись в метро. Там меня догнали Маша с Наташей – эти сознательные люди ходили возвращать учебники в лицейскую библиотеку, и я потрепалась с ними на эскалаторе, после чего мы с мамой по кольцу доехали до Октябрьской; когда вышли, солнце было скрыто за тучей, что-то мелко начало моросить, и стоило мне, задрать башку и попросить полить по-человечески, как неожиданно резко, как будто подтекавшее ведро вдруг взяло да опрокинулось кверху дном, ливануло мощным, шумным потоком крупных тёплых капель. Несколько секунд счастью моему не было предела, но мама моих вкусов в погоде не разделяла, спряталась под навесом соседствовавшего с метро Института стали и сплавов и затащила туда меня (сначала я, конечно, упиралась, но потом пришла к выводу, что лучше сухой продолжать прогулку, чем мокрой вернуться домой). Дождь то почти прекращался, еле капая, то снова хлестал ливнем, и иногда при этом выглядывало яркое солнце, делая прозрачные струи воды видимыми; ей-богу, нет ничего более обидного, когда что-то хорошее не просто уходит из-под носа, а нагло маячит под носом, а накоси-выкуси (это относится и к дождю, и к свинье в равной мере). Но, наконец, дождь перестал окончательно, мы вышли, и тут выяснилось, что мама так же, как и я, последний раз сто лет назад была в Нескучном и тоже не знала, как туда добраться; дядька на входе в луна-парк парка Горького посоветовал нам идти через него по прямой, но когда мы пересекли этот луна-парк насквозь, мы упёрлись во вход на территорию самого парка, где с нас потребовали входную плату. Я платить не захотела, поскольку собиралась отнюдь не в парк, и потащила маму к воротам, за которыми дорога вела по задворкам всяческих стройплощадок и промзон к старой Точке; под мамино неумолчное нытьё на тему того, что Нескучный мы не найдём и что надо вместо этого погулять в парке, я шла вдоль забора, огораживающего парк, пока он не закончился. Когда закончилась и мусорополоса, отделявшая нашу тропу от парка, и сама тропа начала превращаться в аллею, мы перешли в парк – халява, сэр! – и, ещё раз уточнив дорогу, мимо обмелевшего и позеленевшего Голицынского пруда вышли на набережную Москвы-реки. Там я увидела утку, уводившую с пристани в воду выводок утят и отгонявшую от них ворону, норовившую утащить Читать далее...

Вчера я снова легла в районе трёх, вскочила же уже в половине девятого, дождалась звонка будильника, читая в кровати; ещё до обеда меня настигла sms Ушастой о том, что она уже выехала, через 50 минут будет и чтобы я по возможности пораньше выезжала. Уж не знаю, рано ли я вышла из дома или как полагается, но я как в воду глядела, садясь на «экскурсионный» 757-й автобус: когда я написала Ушастой, что еду, она ответила, что стоит в пробке. В итоге у метро я была первой и уселась ждать Ушастую на заборчике напротив остановки её автобуса; мне было хреново с утра – голова и желудок настойчиво напоминали о своём существовании, но не дома же сидеть из-за этого? Ушастая, планировавшая прибыть через пять минут, прибыла через десять, мы пошли в метро, вскочили в переполненный вагон; подтвердился старый закон, гласящий, что если едешь на последнем издыхании, издыхаешь в длиннющем перегоне до Парка Победы: мне поплохело окончательно, пришлось усесться на корточки посреди вагона, зато быстро отпустило. Впрочем, на запланированный со вчерашнего вечера сеанс на половину двенадцатого на мульт «Вверх» в Художественном мы всё равно опаздывали самым безбожным образом и посему решили пойти на половину второго, а оказавшиеся свободными два часа скоротать на Поклонке. Когда мы приехали на Арбатскую, спешить нам было уже некуда, и мы спокойно дошли до кинотеатра, взяли билеты (содрали по 150), вернулись в метро и поехали обратно до Парка Победы, где выбрались на поверхность и сразу бросились к родному холму Поклонной горы, наш любимый склон которой, смотрящий на строительство океанариума, не был никем занят. Мы улеглись на прогретую землю, приятно-колючую короткую стернь кошеной травы с метёлками злаков и листиками клевера; сверху обжигало солнце, так залившее небо светом, что мне, без очков, невозможно было на него смотреть, иногда набегала туча и пробегал лёгкий прохладный ветерок. Я скинула туфли, балдела сначала лёжа на спине, потом на животе; Ушастая пикниковала в одиночестве, истребляя набранные из дому припасы – жевала вонючие бутерброды с колбасой, чавкала помидором, и мы слушали по её плееру Юту, подпевали любимым песням, трепались, ржали, фотографировались. И было там валяться настолько классно, что казалось, можно так проводить целые дни, и понималось, что жизнь, во время учебного года тёкшая по каменному руслу, снова, как прошлым летом и каждое лето, вольготно растеклась по неограниченному простору; и конечно же, в таких условиях я быстро оклемалась, словно ничего и не было. Заведённый на мобиле Ушастой будильник напомнил нам, когда пора было уходить; мы свернулись, покинули холм, возвратились в метро, опять приехали на Арбатскую, поспешили к кинотеатру (приехали таки впритык), сунулись в большой зал, и на входе нам выдали стерео-очки и по влажной салфетке в упаковке. Места у нас были хорошие, почти в середине пятого ряда, и хоть я и не отказалась бы отсесть чуть подальше и ближе к середине, Ушастая заявила, что со своего места не встанет; мы протёрли очки салфетками и надели их – они были не такие здоровенные, как те, что выдают в Nescafe Imax’е, давили на уши и переносицу. Мульт, как вы уже могли понять, нам показывали в 3D, и Ушастая, прежде ни разу не соприкасавшаяся с этим чудом технического прогресса, периодически запускала когти мне в руку; я же впервые смотрела в этом формате обычный мульт и пришла к выводу, что 3D-документалки в Аймаксе круче – там объёмное изображение может приблизиться к самому носу, а тут не выходило за рамки экрана. А оказался «Вверх» чертовски славным мультом, этакой очередной ступенькой вверх, простите за каламбур, для Disney и Pixar после Вольта (в нём даже проскользнул подозрительно знакомый хомяк): красиво нарисованным, смешным, зрелищным, трогательным, идейным и всякое такое прочее, присущее качественной анимации. Как и в Вольте, сюжет динамичен и непредсказуем, музычка вполне удачна, пафос минимален, а стало быть, вещь неминуемо запомнится очень надолго и её приятно будет пересмотреть вновь спустя некоторое время, и можно сейчас порекомендовать её всем желающим не просто скоротать время, но и гарантированно обеспечить себе хорошее настроение. После сеанса мы вывалились на свет Божий, и я предложила ехать на ВДНХ; Ушастая для виду поотпиралась, но лучшего варианта не нашла, и мы поехали. Перво-наперво по приезду на место я взяла себе попить, а Ушастая взяла мороженого и подкармливала меня сушками, и до окончания трапезы мы обошли вокруг главного павильона, посидели на бордюре вновь освобождённого от нелепого ограждения фонтана Дружбы народов; потом вошли в павильон, и я направилась к тому метальному магазинчику, где в прошлый раз увидела браслет своей мечты. Он по-прежнему был там, и я не раздумывая отдала за него 350 рублей, вот только оказался он не браслетом, а ошейником (я подозревала это с самого начала – браслеты такими красивыми не бывают); сначала я подумывала о том, чтобы его переделать в браслет, но потом решила использовать по назначению в качестве тайного Читать далее...

Дело было утром, делать было нечего. А что делает Феникс, когда ей делать нечего? Правильно, клепает новые сообщества неблагодарной лирушной публике на радость, чтобы они потом либо загнулись, либо иногда трепыхались силами упёртых читателей, либо тихо-мирно существовали благодаря моим стараниям, либо процветали благодаря моей и читательской активности (что произошло только с одним из моих сообществ). На сей раз делом моих неугомонных лапок, из неправильного места растущих, стало местечко Dragon Art - причём не только по собственной прихоти, но и частично следуя вкусам присутствующих (этот опрос общественного мнения ещё кто-нибудь помнит? Так вот, на оружейное комьюнити у меня материала мало, а по драконам – хоть завались). Стало быть, добро пожаловать, чем добросовестней будете каментить – тем чаще буду постить красоту всякую соответственно, ну или хотя бы дизайн зацените; если же вам кажется, что это не ваша тема, гляньте в эпиграф, где список всех моих и частично моих сообществ – может что и приглянётся. Позже, поедая окрошку и запивая её кровью из коленки (неудачно почесалась), когда на Нашем играли Я хочу быть с тобой, я, зайдя на сайт Юго-запада, узнала, что умер актёр Сергей Белякович, брат режиссёра, игравший в некоторых спектаклях, которые я видела – в частности, Луку в На дне. Пусть земля будет ему пухом, печально, когда уходят нестарые и талантливые люди. Потом, после обеда, я снова туда, на Юго-запад, поехала – ещё не полностью отошедшая от вчерашнего, но при этом уже совершенно готовая к новым впечатлениям; впрочем, после тяжёлого блюда под названием «Куклы» последовало лёгкое блюдо под названием «Дракон». Доехала и дошла я раньше обычного, когда открыты двери были только предбанника с кассой, почитала газетные вырезки на стендах, заслоняющие одна другую; когда впустили в театр, купила программку, посидела-почитала её и книжку, только со вторым звонком, нехотя остановившись на конце главы, пришла в зал. Вопреки установившейся традиции, что я взираю на сцену с высоты последнего шестого ряда, сегодня моё место было с краю ряда пятого (закон подлости: если в театр в кои-то веки заходит одно-единственное симпатичное существо, оно садится точнёхонько позади себя, а боги как назло не предусмотрели глаз на затылке); на первый акт нас подвинули к середине, ко второму подтянулись опоздавшие, и все вернулись на места согласно купленным билетам. Спектакль был на два с половиной часа, что на час меньше вчерашнего, так что радуйтесь – больше рецензиями по целой странице я мучить вас и отчасти себя не буду.
С тех пор, как некто предприимчивый придумал принцип разделения власти на три ветви (поговаривают, первым это сделал едва ли не Аристотель), в народном и авторском творчестве начали появляться недвусмысленные образы – то Три Толстяка, то, как в данном случае, трёхголовый Дракон. Впрочем, он-то всё-таки ещё олицетворяет единоличную власть, но его характеристика вполне свойственна любой власти в целом: существует за чёт объедания собственных подданных, поддерживает статус своей персоны посредством мелких «добрых дел», в народных глазах выглядит неизбежным меньшим злом, которое полагается терпеть и ублажать, к тому же злом непобедимым, тогда как сам он труслив и несамодостаточен. Когда странствующий рыцарь Ланцелот заявляется с целью убить Дракона и насадить в городе маму-анархию, законопослушные обитатели этого города встречают героя в штыки – они настолько привыкли к существующему порядку, что видят пользу только в нём, а любые перемены кажутся им вредными и могущими сделать только хуже. Стоило Дракону пасть, как горожане, ради свободы которых рисковал жизнью Ланцелот, подчиняются первому же, кто подхватил знамя власти, с прежним усердием продолжают верить в очевидную ложь, преклоняться перед очевидным ничтожеством. Теперь в городе демократия, но под этим словом не кроется ничего нового: сущность осталась прежней, президент правит в точности так же, как правил Дракон, вот только поверх кожаного рванья появились белые костюмы («Перестроить можно рожу, только душу – никогда», - когда-то пел Тальков о смене государственных режимов), беспричинный расизм сменился выпяченной толерантностью, да некоторые граждане начали выказывать признаки в худшем случае ностальгии по имперскому-драконскому прошлому, в лучшем – признаки бунта (услышав про нарисованные на стенах буквы Л – Ланцелот, я тут же мысленно перевернула эту букву вверх ногами и вспомнила V – который for Vendetta). Но ведь «Дракон» - это не политическая сатира, хоть и не верится, что эта пьеса была написана в сороковые, а не в наше время; это сказка-притча, такая же, как другие волшебные произведения Евгения Шварца – «Обыкновенное чудо», «Тень» и прочие, а значит, в ней счастливый конец: герой возвращается в город и понимает, что мало убить Дракона – надо убить дракона в каждом его подданном. Читать далее...

Очередная ночь прошла без особо примечательных сновидений; проснувшись не рано и не поздно, я до вечера успела навести новый порядок на полке с ДнДшными минями, так что теперь любо-дорого посмотреть, ближе же к вечеру – если можно так назвать время, когда послеполуденная жара ещё не ослабела и стоять на солнце опасно для жизни, – выехала в направлении метро. Подземка довезла меня до Юго-запада, и до театра я дошла, поскольку закопалась дома и затянула с выходом, а потом долго ждала автобуса, не за полчаса, как обычно, а за десять минут. Этого вполне хватило, чтобы купить программку, изучить её, дождаться первого звонка и пролезть к себе на шестой ряд – на сей раз моё место было не в середине, а с самого краю, но и оттуда видно и слышно было ничуть не хуже – в чём и есть основное преимущество маленьких залов перед большими. Видеть же и слышать я пришла «Кукол» - спектакль по «Сеньору Пигмалиону».
В древнегреческой мифологии читаем: кипрский царь Пигмалион создал из слоновой кости статую девы, влюбился в неё и вымолил у богов жизнь для неё, чтобы взять её в жёны. С таинственным сеньором из пьесы Хасинто Грау начала прошлого века произошло примерно то же самое – он создал кукол настолько физически совершенных, что простые смертные рискуют потерять рассудок от их красоты. А актёрская труппа Юго-запада – театра, ставшего для меня символом театра тела, театра движения, – буквально создана для того, чтобы изобразить на сцене посредством своей потрясающей пластики и эмоциональности этих кукол, внезапно обнаруживающих, что помимо способности говорить и двигаться они наделены способностью чувствовать и мыслить. Сюжет об искусственно созданном человеческом существе, которое невозможно было бы отличить от настоящего, не нов, начиная куклой наследника Тутти и заканчивая четвёртым пришествием Спасителя-Терминатора, но только в этой постановке, в которой не только текст, но и набор персонажей, и сам сюжет пьесы Грау изменены властной рукой маэстро Беляковича, эта мистификация становится такой же многогранной, как зазеркалье декораций, из которого появляются актёры. Она словно бы предоставляет зрителю самому решить, какой финал принять за окончательный, кого признать за кукол, кого за людей; самому сделать вывод для себя: может, все мы созданы такими, какими должны быть – добрыми и злыми, нелюбимыми любящими и нелюбящими любимыми, а может, всё мы – сами хозяева своей судьбы. Страницы быстро перелистываются, и каждый новый поворот интриги непредсказуем и потрясает воображение: вот мы видим и верим, что что-то есть, но миг – и оказывается, что этого не было вовсе; вот мы наблюдаем за бунтом кукол и задаёмся вопросом, существует ли свобода творения от творца, а гений творца без творения, но миг – и даже самые смелые выводы обращаются в иллюзию, и мысли занимает уже другое: как легко одурачить человека, заставить игру принять за реальность, а ложь – за чистейшую искренность. Впрочем, всё относительно, и ловко разыгранное представление может оказаться реальнее самой жизни, а кукла – более настоящей, чем человек; и ничего не остаётся, кроме как согласиться с шекспировской аксиомой: весь мир – театр, все люди в нём актёры. И этот вывод наиболее оптимистичен – как и приписанный к фатальному финалу Грау хэппи-энд в лице монолога настоящего Пигмалиона, который – вовсе не злой гений, а просто опытный режиссёр, долгими трудами постигший сущность театра; Пигмалиона, в образе которого сам Белякович словно бы играет сам себя. Да, у этой постановки – два разных Пигмалиона, две разных кукольных труппы, и забываешь, сочувствуя им всем, что не только персонажи перевоплощаются друг в друга, но и актёры Юго-запада перевоплощаются в этих персонажей (да и список действующих лиц ради сохранения интриги программкой не учтён) – настолько ярким, индивидуальным, запоминающимся получился каждый герой вплоть до самых энно-степенных ролей. Чертовски порадовало первое появление на сцене Брандахлыста – Шахета: своими стремительными движениями, сухими острыми чертами, развевающимся чёрным плащом он настолько живо напомнил Дракулу, что оторвать от него взгляд было чисто физически невозможно. Как всегда, меня не перестаёт восхищать талант Леушина: в роли Херувима, обычно трактуемого как комический персонаж, он выдал столько трагического надрыва, что перетянул на себя одеяло со многих героев более близкого плана. Так можно помянуть каждого, но я снова ограничусь обобщённым поклоном в адрес всех актёров, плавно переходя к прочим достоинствам спектакля – а именно, таковыми и на этот раз были впечатляющий свет, замечательно подобранная музыка, выразительные костюмы, капелька юмора, лёгкий и аппетитный эротический оттенок и прочие отличительные черты Юго-западного сценического почерка. В результате получился, несмотря на внушительный объём философского содержания, спектакль энергичный, динамичный, заводной, то есть такой, каким и должен быть гимн живому, чувствующему, одухотворённому актёру со всеми его достоинствами и недостатками, страстями и желаниями в Читать далее...

[365x517]
Спать я позавчера легла относительно рано, встала же всё равно в районе одиннадцати-двенадцати; несмотря на уже нераннее время, я таки решила не менять планов – добралась до метро, доехала до Арбатской, пешком дошла до галереи имени Пушкина и, вопреки ожидаемому, не увидела огромной очереди, а смогла свободно пройти внутрь и взять билет. Как выяснилось, привезли только одну картину Тициана – «Портрет неизвестного с серыми глазами» из Флоренции, а также одну картину Мантеньи – «Святое семейство (с Иоанном Крестителем и святой Елизаветой)» из Дрездена. Постояв должное количество времени у каждого из шедевров, я отправилась побродить по соседним залам, ибо в такую жару гулять на улице я не в состоянии, а в музее вполне прохладно; однако у музея был один минус перед улицей – быстрым шагом там не походишь, а шатаясь от картины к картине, я быстро соскучилась, ибо выяснилось, что хоть я давно и не была на основной экспозиции Пушкинки, всю её помню хорошо. Поскольку скука не в меньшей мере высасывает жизненные силы, чем пекло, я покинула Пушкинку и направилась пешком в обратном направлении до Арбатской, дабы посмотреть, что можно посмотреть (простите за каламбур) в Художественном кинотеатре; я была там в районе половины четвёртого, с прискорбием обнаружила, что пропустила сеанс на Сказания Земноморья на три, и взяла билет на сеанс на Ночь в музее – 2, который как раз начинался. В зал я успела войти как раз под конец рекламного блока, подсвечивая мобилой, облюбовала себе удобное местечко, уселась и приготовилась просто отдохнуть. Поскольку первый фильм я не смотрела, мне не с чем сравнивать второй и полноценной рецензии я писать не буду, скажу только, что было вполне смешно, бодренько, кое-где романтично и кое-где патриотично – то бишь образцовая комедия для детей среднего школьного возраста с достойной компьютерной графикой, хорошим музлом, симпатичными актёрами и зверюшками и неизбежным хэппи-эндом. Когда я по окончании фильма (за чуть более чем полтора часа утомить он не успел) вышла на улицу, там наконец-то убойная жара сменилась прохладой, появился приятный ветерок, а главное – что-то мелкое активно накрапывало с неба, так что я не смогла отказать себе в удовольствии пройтись по Арбату до Смоленки, радостно задрав башку (благодаря этому я впервые заметила на фасаде одного из домов на уровне крыши находящейся напротив Вахтанговки рыцаря в арке). Вечером просидев между монитором и экраном телека до конца Саус Парка, то бишь до полуночи, ушла спать, утром не потрудилась посмотреть, во сколько встала, но примечательно только то, что, позавтракав, я решила таки вернуться в Художественный на Сказания Земноморья – благо жара не спадала и благодаря этому погода к прогулкам на природе не располагала, как бы мне ни хотелось выбраться куда-нибудь в Измайлово или Царицыно. Сказано-сделано: вышла пораньше, прошлась пешком до метро с заходом на почту (походу пора мне попрощаться с заказанной и оплаченной книжкой – мне она так и не пришла), доехала до Арбатской, взяла в кинотеатре билет и потопала оставшееся до сеанса время убивать прогулкой по Арбату. Дошла до зоомагазина, зашла в основное помещение и потом в отдел аквариумистики, где сто лет не была, дабы своим рыбам купить корма, попялилась на черепашек, лягушек, аксолотлей, крабов и прочую живность, да и потопала обратно – как раз минут за двадцать до начала и дотопала. Показывали Сказания в маленьком Синем зале, с DVD, народу было немного, кондиционер работал на славу, и в такой комфортной обстановке я посмотрела сие славное аниме от Горо Миядзаки, сына не нуждающегося в представлении Хаяо Миядзаки, по мотивам не нуждающихся в представлении книг Урсулы ле Гуин (поскольку один сюжет создали практически по всем четырём книгам, тем зрителям, которые их читали, лучше сразу абстрагироваться от этого факта и не ассоциировать аниме с ними). Можно, конечно, наброситься на режиссёра за отсутствие эпической глобальности, за чрезмерное морализаторство и настолько явное деление персонажей на сильных хороших и слабых плохих, что это убило интригу, но всё-таки стоит помнить: Япония – не Голливуд, и её спокойная созерцательность – как отдушина из мира вечно куда-то спешащих, сверкающих и шумящих мультяшек. Нарисованы Сказания красиво и со вкусом, хотя во многом в дебютной работе сына видны образы, прославившие отца, с красивой музыкой (за это тоже мы все любим качественное аниме), коробит только то, что от создателей не зависит – перевод, в котором замененный на экране ведьмой Паук всё равно озвучивается как Паук, а не как ведьма (прикиньте – баба называет себя в мужском роде и обращаются к ней так же?). В общем, сдаётся мне, что мульт несправедливо охаяли – смотреть его можно вполне, да и дракон там классный. И, наконец, оказавшись дома, я посмотрела по Первому фильм Жизнь после нас – небезынтересное руководство для писателей Читать далее...

[383x510]
Вчера вечером меня слишком сильно пёрло, чтобы подпускать себя к блокноту, который терпеливо дожидался меня те два дня, когда я ночевала у мамы; вместо этого я до половины третьего слушала Металлику, а потом отрубилась настолько быстро, что даже присутствие комаров, как всегда решивших попировать мною, мне не помешало. Утром одновременно со звонком будильника мне пришла sms от Ушастой, что встречаемся не в без 15-ти 10 у Евросети, а в 10 на платформе, ибо она приедет из Крылатского, куда заедет с мамой; позавтракав и пострадав ерундой, вышла я налегке – давеча я узнала от Маруси, что библиотека сегодня не работает, а стало быть, учебники буду сдавать в понедельник скорее всего. Одела свежепоглаженные бандану и арийскую майку, наконец-то, увидев себя в лифте в зеркале, почувствовала себя человеком (а разбирая с утра майки, обнаружила у себя ни разу ещё не надёванную Хэллоуинскую майку, которую не помнила вообще – как впервые в жизни увидела и убейте не знаю, где, когда и с кем покупала её). В десять с лишним я была на платформе, и, медленно двигаясь по ней вперёд в поисках Ушастой, увидела впереди два знакомых затылка – Дашу с Катей! Догнала, выяснила, что они тоже едут гулять, и едут на заброшенный аквапарк; я согласилась присоединиться к ним в случае, если согласится Ушастая, а Ушастая согласилась, как только попалась нам навстречу, после довольно-таки непродолжительных уговоров. Местоположение объекта нам заранее не спалили, только сообщили, что может присоединиться ещё энное количество народу, и вчетвером мы приехали на Кунцевскую, вывалились и перешли на противоположную платформу этот самый народ, и в первую очередь существо женского пола по имени Ангел, ждать. Ждали долго, безуспешно пытаясь дописаться или дозвониться, и, наконец, терпение иссякло, и Даша с Катей повели нас на поверхность и затем – на поиски остановки известного им общественного транспорта; не без помощи добрых людей остановку мы нашли, дождались маршрутки, заплатили по 20 рублей и поехали. Выяснилось, что сами Даша с Катей едут туда впервые по чьему-то добиралову и не очень хорошо знают, где следует тормозить; однако сидевшая с нами тётя по нашим разговорам опознала в нас искателей приключений на свою задницу, направляющихся в аквапарк, и подсказала, где попросить остановить маршрутку. Вышли мы на остановке на Аминьевском шоссе как раз напротив этого самого аквапарка – роскошного большого недостроя с избирательно выбитыми стёклами и кучей заманчивых ярусов и прочих модерновых конструкций, перед которым стояло несколько автомобилей и сновало несколько человек; с фасада аквапарк был обнесён невысокой решёткой, с флангов и с тыла – высоким бетонным. Мы пошли налево вдоль периметра в поисках лазейки; сначала тропа шла между забором и склоном, спускающимся в зелёную низину с болотом, в котором квакали лягушки, потом – между забором и автодорогой, причём на последнем отрезке она истончалась кое-где до одного бордюра и кое-где вовсе пропадала. Поскольку мои предложения перелезть через решётку или подлезть под забором не встречали одобрения, мы обошли почти весь периметр, пока заветная лазейка не обнаружилась; на самой крыше маячило несколько человек с камерами, но мы надеялись, что не помешаем им, и я первая пролезла в щель на груду мусора. Стараясь не шуметь, мы все перебрались на территорию и осторожно двинулись вдоль забора; увидев двоих дядек, видимо, имеющих отношение к съёмочной группе, слонявшихся по первому этажу, остановились, худо-бедно сныкались, если жиденький рядок деревьев можно считать прикрытием, стали обсуждать, что делать дальше. Ушастая изначально не хотела лезть на территорию аквапарка, но её никто не слушал и не собирался, и мы потопали было сталкерствовать дальше, но один мужик таки нас заметил и сделал убедительный жест рукой, означавший приблизительно «убирайтесь откуда пришли»; пришлось, как бы ни было жалко, разворачиваться и вылезать через ту же щель, отложив более подробное исследование объекта до лучших времён. Поскольку Даша с Катей ещё надеялись кого-нибудь дождаться, мы дислоцировались под деревом возле ближайшей детской площадки; Даша долго и упорно и с помощью «звонка другу» уговаривала Катю съездить с ней со товарищи в ХЗБ (Ховринскую заброшенную больницу, если кто не в курсе) и в итоге таки уговорила – и я бы с удовольствием рванула с ними, но Ушастая была категорически против, посему и это было отложено на неопределённый срок. Поскольку Даша с Катей так никого и не дождались и решено было встретиться уже на месте, мы снялись с насиженного тенька и отправились на остановку в ожидании транспорта, который отвёз бы нас обратно; пришёл автобус, и благодаря моей бабушкиной карточке мы все проехались до Кунцевской на халяву, а оттуда поехали по Филёвской ветке: Даша с Катей – до Киевской, мы с Ушастой – до Александровского сада. Поскольку мы собирались в очередной Читать далее...

Написав давеча рецензию и пропалив все ленты, я легла спать во втором часу, но спокойно спать мне всю ночь не давали комары; проснувшись в пять, когда было уже совсем светло, я удивилась, почему они перестали донимать меня, и увидела, что они вдвоём сидят у меня над головой на стене, раздутые от крови. Расслабившись, я, уже не прячась ни от кого под одеялом с головой, проспала до звонка будильника, позавтракала, прихватила торбу, набитую учебниками, которые надлежало сдать в библиотеку, и поехала в школу. При этом я ступила дважды (вот что значит смотреть такие вещи, как Калигула, которые забивают мозг полностью на всю ночь и на всё утро): во-первых, сначала приехала не на Цветной, а на Китай, так что пришлось возвращаться, а во-вторых, поехала не к часу, а к двенадцати и когда приехала, в раздевалке никого из наших не было. Я посидела-почитала, потом по очереди появились Ася, Маруся и Дима; сперва мы сунулись было в библиотеку, но там было больно людно, к тому же у Аси с Марусей были библиотечные учебники географии, которые они не хотели бы сдавать до экзамена по этой самой географии. Решив сдать учебники после экзамена, мы поднялись к кабинету географии, сунулись в дверь – там сидели по одному десятиклассники вперемешку, в том числе и наши, приехавшие к 9-10; нас не пустили – не было мест, но не успели мы выйти, как географичка подозвала Асю с Марусей и сообщила, что поставит им оценки автоматом и никакого экзамена им сдавать не надо (с одной стороны круто, а с другой – зря готовились, зря приходили-приезжали). Маруся презентовала мне свои распечатки с ответами на билеты, и мы с Димой остались под дверью одни; вышедшая Лада сообщила, что палят жутко не то что с большими шпорами, но даже с мобилами, что для того, чтобы списать, нужна очень маленькая шпора, и я поняла, что Марусины билеты мне не помогут. Наконец, когда уже много народу вышло, мы снова попросились в кабинет, нас пустили, мы сели по одному друг за другом на Камчатке, ожидая своей очереди; я по диагонали читала Марусины билеты, листала атлас. Когда наша очередь подошла и географичка соизволила посмотреть на нас, она углядела Диму и его тоже отпустила с автоматом, мне же сказала, что автоматом может поставить только трояк и что мне надо ответить на четыре, и я вышла тянуть билет; мне достался 17-й, с теоретическим вопросом про транспорт и практическим – про хозяйство Зарубежной Европы, мне дали листок и позволили пользоваться атласом, а поскольку в нём были все данные, я начала бодро строчить план ответа. Строчила я долго, потом снова ждала своей очереди и вышла отвечать, когда уже в классе осталось всего несколько человек; я едва успела договорить вступление к ответу на первый вопрос (то есть лить воду перед тем, как зачитывать выписанные из атласа данные), как географичка остановила меня и поставила четвёрку; я возмутилась было, нафига я тогда целый лист исписала, и географичка позволила мне оставить его ей на память. Отмучившись с последним экзаменом (типа ура, начались летние каникулы, я теперь, ёпта, полноправная одиннадцатиклассница), я потопала в библиотеку сдавать учебники, однако… её дверь была закрыта! Я подождала немного, потом решила сходить к нашей классной и попробовать забрать свой дневник с годовыми оценками – я, конечно, знала, что теоретически без справки из библиотеки о том, что все учебники сданы, она дневника не выдаст, но попытка не пытка; но и её кабинет был закрыт, а наша математичка, к которой я сунулась, сообщила, что та, скорее всего, уже ушла. Я вернулась к библиотеке, но вскоре весь толпившийся там народ из других десятых разошёлся, а когда я присела на подоконник почитать, меня с него согнала музейщица (у нас есть музей, если кто ещё не в курсе), но только когда прошедшая мимо завуч подтвердила, что и библиотекарша, и наша классная уже ушли, я тоже пошла домой – унося с собой торбу с учебниками и без дневника. Пообедав и пострадав ерундой, я получила от родных в честь окончания учебного года положенный подарок в размере тысячи рублей и отправилась превращать его в подарки себе любимой. До Киевской я решила прокатиться на любимой сороковой маршрутке; на выезде на Бутусовский мимо Крыльев Советов мы попали в пробку, сначала двигались медленнее пешехода, потом надолго встали – я успела прочитать газетную статью. Но, вырвавшись на проспект, поехали вполне бодро, и, выйдя на конечной, я вошла в Европарк и начала подниматься на последний этаж; поскольку вошла я не в тот вход, в какой обычно, и пользовалась боковыми, а не центральными, эскалаторами, я попала на этот этаж с той стороны, с какой ещё ни разу ещё там не была, и принялась изучать магазины игрушек. В одном из них я сразу, как только вошла, увидела большие коллекционные модели мускул-каров из новой специальной серии, долго пускала слюни, понимая, что такая роскошь мне не по карману; однако стоило завернуть за угол стеллажа – и я увидела полку, ломящуюся от коробочек с такими же моделями, только маленькими и стоящими по 270 рублей. Там были Торино, Чарджер, Читать далее...

Я еле дождалась второй половины дня, и вот, после обеда и страдания ерундой, я наконец-то поехала на Юго-запад – да, и за один день, оказывается, можно соскучиться по полюбившемуся театру! А теперь мне так же не терпится написать о том, что я там увидела после традиционного и давно уже банального для подробного описания процесса добирания, покупки и чтения программки, расположения в середине шестого – да, последнего – ряда и прочая, и прочая. Посему сэкономлю-ка я место для рецензии – благо сегодня она пишется на достойнейшую постановку достойнейшего произведения – «Калигулы» Альбера Камю.
Что мы знаем о Калигуле, то есть, что, в первую очередь, знают о нём пьесы не читавшие люди? В лучшем случае – то, что этот император-безумец утопил Рим в крови, а затем поджёг его и не то покончил с собой, не то был убит; но если не зная, то хотя бы догадываясь о гениальности французского философа, многие предположат, что этим однобоким образом тот не ограничится. Не ограничился и спектакль, ведь в главной роли – уже неоднократно мною отмеченный (и имеющий все шансы быть отмечаемым и впредь) Олег Леушин, актёр с хищной пластикой и брутальным голосом, могущим настраиваться на любые интонации. Здесь было где разгуляться его неистощимому таланту: вся сцена принадлежит ему, остальные, кажется иногда, нужны не более чем в качестве партнёров по диалогам, ну и чтобы ещё выгоднее и ярче выделяться на их фоне. Его Калигула – одновременно и изощрённый садист, маньяк-убийца, и романтик-идеалист, стремящийся к невозможному; он жесток и искренен, циничен и способен любить, артистичен и эгоистичен, но главное во всей этой неоднозначности и многогранности, которой позавидовали бы доктор Джекил и мистер Хайд, одно: он не просто порочно-демонически привлекателен, он как личность вызывает симпатию и сопереживание. Он принял условия игры и, как блестящий игрок, сумел воспользоваться ими как никто другой («У нас и прежде была неограниченная власть, но ещё никто не пользовался ей неограниченно», - говорят о нём), и при этом он как никто другой страдает, разыгрывая свою партию, всё больше осознавая, что игра затянула его, что больше нет выбора, что путь к абсолютным свободе и могуществу заканчивается тупиком, не приносящим счастья. Он – символ чувственного, эмоционального, творческого мировосприятия, и поэтому представители разума ненавидят его – «за то, что он заставляет думать», потому, что «избыток души называется душевной болезнью»; а он ненавидит разум за его порождение – логику, которой можно неопровержимо оправдать даже самые чудовищные преступления. Также и сама пьеса – отнюдь не политическая сатира, не поучительная басня, а высший протест экзистенциализма и гуманизма против ницшеанских юберменшей, для которых Бог не указ, против рациональности и культа интеллекта; протест, напоминающий о равенстве акта разрушения и акта творения, тождественному равенствам тьмы и света, добра и зла. Эта пьеса – не о Древнем Риме, она – история болезни современного общества, породившего тоталитарную демократию, и потому в спектакле звучит энергичная современная музыка, и костюмы в нём – современные. И у большинства актёров костюмы серые: ведь они и играют серость, ничтожных и жалких сенаторов, которыми не движет ничего, кроме страха, потому и убивают они всей сворой, в темноте, из-за угла, наносят подлые удары в спину. Неординарный император мешает им жить, а значит, их имена напишут на обломках самовластья – но вот первый парадокс: зритель понимает, что предатель и трус остаётся предателем и трусом, даже если делает объективно благое дело, де-факто спасает вместе с собственной шкурой целое государство с целым народом в придачу. Поначалу Калигуле словно холодно среди них, но потом он начинает презирать их, не в силах найти среди них настоящего бунтаря, то есть – настоящего мужчину, который был бы способен на протест, а не на выжидательную униженную покорность; проблеск мужества он видит лишь в предводителе заговорщиков, Керее (воплощённом Бакаловым, чьё мастерство в этом спектакле можно поставить на вторую ступень после Леушина), но и тот оказывается неспособным перестать бояться, понять, полюбить. Итог этой истории – второй парадокс: хоть Калигула-Леушин в финале произносит угрожающее предостережение от Камю: «Я ещё жив!», хочется озвучить реплику императора, приписываемую ему легендами: «Какой великий художник погибает!» - и озвучить искренне, без малейшей доли иронии. Невозможно переоценить заслугу актёра в таком мощном эффекте спектакля, но нельзя и обойти вниманием неизменно удачные у Юго-запада световые эффекты: сегодня сцена то и дело погружалась в выразительный контраст красного света и чёрных теней; плюс нашлось место и для разрядившего обстановку юмора. В общем и целом получился один из самых нервонатягивающих спектаклей во всём моём театральном опыте, за что получает шесть баллов из пяти и рекомендацию: смотреть всем, смотреть обязательно, безотлагательно, внимательно, смотреть и делать выводы для себя. А закончить хочу вольным Читать далее...

Худо-бедно выспавшись, я перво-наперво сегодня поехала к десяти в родную школу сдавать инглиш. Экзамену предшествовала та ещё путаница: англичанки нашей группы не было вообще, завуча по инглишу мы тоже так и не увидели, встретившись же, столпились на втором этаже; у одних был реф, другие собирались сдавать по презентациям, по которым остальные давно уже сдали и по которым их теперь, запоздавших, никто не собирался слушать. Сначала нас не хотели пускать в свои кабинеты другие англичанки, потом одна пустила, мест там было мало, ибо сидел народ со всех четырёх десятых классов понемногу; заявился какой-то мужик, типа социолог, с психологическими тестами (очень вовремя), один вопросов на 70 с лишним, другой на 90 с лишним. Когда мы закончили отвечать на тесты, нас, тех, кто с рефом, перегнали в другой кабинет, и сначала незнакомой мне строгой англичанке сдала реф на четыре Маруся, потом я, тоже на четыре (четвёрку она обусловила банальной темой – у меня реф про Тауэр); Асенцию ждать не стали, поехали на Китай, мимо лицея прошли по Забелина до Владимирского храма на холме. Далее я достала из кошелька давеча распечатанное добиралово до магазинчика хэндмэйд-сувениров, и мы ориентировались по нему:

От церкви направо
Обойти церковь справа и пройти вперёд по Хохловскому переулку
После перекрёстка с Колпачным переулком уже видно дом 7
Зайти во двор через решётчатые ворота мимо фиолетовой двери
По Хохловскому мы бродили совсем недавно, но без этих указаний найти сей двор было бы абсолютно нереально. А так – и фиолетовая дверь в стене, наполовину закрашенная белым, была, и ворота были, однако нас сначала удивило, что они заперты на замок, и только потом мы углядели в воротах калиточку для пешеходов. Далее добиралово гласило:

Войти в дверь справа от зелёных ворот, поздороваться с охранником)
За дверью оказалось сразу двое охранников, загородивших узкий коридор, служивший сквозным проходом через здание со двора во внутренний дворик. Я им объяснила, куда мы идём, показала добиралово, где под конец значилось:

Пройти внутренний дворик, войти в белую дверь
Подняться по красивой лестнице на второй этаж
Попадёшь в зал со всяким барахлом)
Тебе за пятнистую ширму, там надпись Joki
Один из охранников вызвался нас проводить и болтал без умолку: что мы теперь не раз сюда вернёмся, что это очень интересное место, где есть студии танца и прочей ерунды, и что купить можно много всего, и что вообще дом этот – времён Петра I. Внутренний дворик, к слову говоря, был замкнутой четырьмя стенами квадратной коробкой, а дверь, расположившаяся в одной из стен напротив той, из которой мы вышли, миновав транзитный коридор, действительно была белой. У лестницы, действительно красивой (широкой, старинной, с вылепленным из стенной штукатурки деревом), охранник нас оставил, и мы поднялись на второй этаж, где действительно был зал с различным креативным шмотьём хипповатого стиля и скучало двое пареньков; там в творческом беспорядке висело, лежало и грудилось много всего симпатичного и интересного, из приоткрытых маленьких окошек открывался какой-то совсем не московский, а скорее питерский (как мне показалось) вид, стояли швейные машинки. Вобщем, мне там понравилось вполне, вот только отдельная комнатка искомого магазинчика была закрыта на ключ, ибо работает он с часу, а заявились мы в половине двенадцатого; ждать мы не стали, решив ещё когда-нибудь вернуться, и снова вышли во дворик, где запалили классную пожарную лестницу, спускавшуюся до земли, причём удобную – не отвесную, а пологую с перилами и площадками, – но на крышу (пока?) не полезли. Попрощавшись с охранниками, я на всякий случай предупредила, что мы ещё вернёмся, и вот мы покинули этот славный уголок мира, сокрытый от непосвящённых взоров (с фотиком туда вернуться надо будет, однозначно). Двигаясь по Хохловскому дальше в сторону Маросейки, мы неожиданно увидели между двумя домами узкий проход, как бывает в Венеции; поднявшись по ступенькам и миновав этот проход, мы оказались в зелёном цветущем дворике, путь через который настолько срезал нам маршрут, что мы сразу вышли на Покровку напротив поворота на ЧП. Немного налево – и мы оказались в Белых Облаках, где после того, как мы опять побродили по главному залу и попялились на ассортимент разношёрстной привлекательной сувенирни, я таки позарилась на вегетарианскую колбасу из отдела с едой и выбрала на пробу небольшой батон ветчинной классической. Пока я извлекала её из холодильника, Маруся заинтересовалась жевательной «сибирской смолкой», то бишь обычной сосновой смолой – исконным здоровым аналогом жвачке, который мы не раз уже видели, в том числе и в Пути; в итоге она разорилась на 20 с лишним рублей за эту маленькую радость, мы отломили по кусочку, сунули в рот. Сначала смола хрустела и крошилась, но потом превратилась в мягкий и вкусный комок, пахнущий лесом, причём вкуса и запаха долго не теряющий; жуя, мы покинули Облака и разошлись: Маруся двинулась Читать далее...

Давеча отстрелявшись с рецензией, я легла спать, и, как водится, ближе под утро мне приснился очередной странный сон. Всё началось с того, что я кого-то тащила в кинотеатр, не то Ушастую, не то Дениса, не то Асю; мы поехали на метро от Молодёги, выскочили зачем-то на Парке Победы и заплутали: столько там было путей, платформ, переходов… и тут до меня что-то дошло, и я сказала: «Тут же теперь пересадка на Митинскую ветку!» (она действительно скоро отпочкуется от этой станции). В итоге мы нашли верный путь и приехали в какое-то здание, больше всего похожее на Горбушку, по которому мы побежали мимо множества разномастных павильонов и прилавков; пробежали мимо и нескольких метальных магазинчиков, и, называя их названия, я своему спутнику пообещала его туда затащить на обратном пути. Наконец, мы в последний момент влетели в зал кинотеатра – только-только закончилась реклама и погас свет; подсвечивая мобилой, я нашла первое попавшееся свободное место, и начался фильм – начался красивыми зелёными пейзажами (я откуда-то знала, что это Африка). Мгновение – и я сама оказалась в этом фильме, а именно – в небольшом домике-бунгало в одну длинную узкую комнату, в которой столпилось много людей; также откуда-то я знала, что все эти люди, и я в том числе, – гости на свадьбе, мы весело переговариваемся, едим и пьём. Однако жених и невеста одеты не в платье и костюм соответственно, а во вполне повседневную одежду, да и по возрасту явно не вышли: жених, хоть ещё и не старик, но уже и немолод, его короткие волосы были седы, а лицо в морщинах; невеста помоложе, но и ей, очевидно, за сорок, тёмные волосы, скорее всего крашеные, подстрижены каре. И тут слышится шум – не то грохот, не то выстрелы – и все гости сразу же куда-то пропадают, нас остаётся только трое с женихом и невестой; мы выглядываем в окно и видим: во дворе бунгало – целый взвод фрицев в серых шинелях, и окружили они нас явно не в мирных целях. Они приближались, пока не возможно стало различать лица, и вдруг выстрелили в окно; стекло разлетелось, жениха ранило, и он отполз в дальний угол и лёг на диван. Я засуетилась было вокруг него, а невеста тем временем откуда-то достала автомат и принялась отстреливаться из окна; видя, что она не справляется одна, я села возле неё, откуда-то достала ещё один автомат, неловко, из-за спешки, сняла тугой предохранитель. Сначала я быстро высовывалась из окна, стреляла не глядя по серой массе и тут же вжималась в стену, слыша ответные выстрелы; но по мере того, как я не попадала по ним, а они по мне, я становилась злее и наглее, стала всё дольше задерживаться в оконном проёме, прицеливаясь, чтоб наверняка, в ближайшую группу фашистов, которая, не таясь, стояла в полный рост на каком-то возвышении, – кажется, в открытом кузове автомобиля, – и всё реже прятаться от ответных выстрелов, позволяя пулям свистеть мимо моего лица. Но сколько я ни стреляла, ни одна живая мишень не падала; я недоумевала: «В бронежилетах они, что ли?», потому что была уверена, что не промахиваюсь, и одновременно где-то подсознательно спокойно обдумывала то, что врагов слишком много, что очень скоро меня убьют, но при этом я должна, просто обязана тоже кого-нибудь убить. Невеста же начала терять энтузиазм и, похоже, готова была сдаться, говорила что-то про то, что жениха не убьют, потому что он заслуженный актёр; я же увидела ещё одну цель, ближе прежней – тоже на возвышении, будем считать – на кузове, – стоял также в полный рост одинокий фриц, и рожа его была видна отлично: жирная, широкая физиономия с самодовольной улыбочкой, которая без слов явственно говорила: «Ничего ты мне не сделаешь!». И это была настолько омерзительная рожа, что я окончательно забила прятаться и, уперев ствол в подоконник, усыпанный осколками, стреляла и стреляла в него, пока он не упал навзничь, так и не издав ни единого звука, а я не проснулась, довольная, и не обнаружила собачью морду с терпеливым взглядом у себя на груди. Первая половина дня прошла в мелких хлопотах по дому, когда же спала жара, я позволила себе доехать до метро и спуститься в подземку, где в вагоне я встретила бывшего однокашнику Сашку Антонова (вырос однако, так что и не сразу заметила), потрепалась до Парка Победы, на котором вышла. Там я, зайдя по дороге в свежеоткрывшийся магазинчик народных промыслов, вход в который украшала арка-подкова, подарок городу от Гильдии кузнецов (да, есть такая), дошла до Панорамы Бородинской битвы и зашла за неё, куда меня ещё ни разу не заносило в сознательном возрасте; там было нечто вроде сквера с памятной стелой в одной стороне и с храмом и избой Кутузова, перед которой стоял его бюст, в другой. Изба была покрыта густым слоем облупляющейся бежевой краски, окна её были закрыты ставнями на металлические скобы, и когда я пошла вокруг неё, наткнулась на странный целлофановый свёрток посреди заросшего травой заднего двора: ТЫК! Приглядевшись, я прочитала надпись на бумажке, видневшейся под измятым, мокрым целлофаном: Верстовой столбик «От Москвы 2 версты» исторической (?) заставы XVIII в. Подлежит охране как народное достояние. (ТЫК!) Офигенно, конечно, они народное достояние охраняют – подгоняй машину, увози, ставь себе на даче музейную редкость, и никто не заметит, что это у тебя такое в мешок завёрнутое. Дальнейший осмотр также не прибавил оптимизма: задняя стена, краской не покрытая (у нас же главное фасад, а остальное хоть насквозь прогнивай), сплошь исписана, за углом прочь от меня потрусил какой-то дядька, справивший только что малую нужду; я поднялась на крыльцо, подёргала ручку двери, но, судя по полуоборванной бумажке с печатью, некогда эта дверь была опечатана, а судя по застарелой паутине, стянувшей дверь и косяк, опечатана она была давно. Смирившись с тем, что мне не суждено посетить избу, некогда бывшую музеем, я дальше пошла бродить по окрестностям и выбрела в какую-то промзону (в последнее время мне везёт на них, а я не жалуюсь: там немноголюдно и тихо, то бишь уютно вполне. С неба что-то накрапывало, сильный ветер то задувал пыль в глаза, так что потом песок хрустит на зубах, то толкал в спину; с высокого берега я посмотрела на плавное течение Москвы-реки под брёх цепного пса, охранявшего стоянку на задворках каких-то заводов и сход-развалов, дошла до стройки одного из небоскрёбов Сити (остальные, те, что на другом берегу, также отлично были видны оттуда во всей своей достроенной и недостроенной стеклянно-металлической красоте). Снова вырулила на Бутусовский проспект я уже где-то поблизости от станции Бутусовская, пошла обратно вдоль дороги, пока снова не прошла мимо Панорамы, описав тем самым ровный прямоугольник; у станции Парк Победы перешла на другую сторону, зашла в Алые паруса за едой, запаслась тхиной, хумусом, шоколадным соевым молоком, баночкой детского питания – яблочно-черничным пюре. Приехав домой, я ещё зашла в Трамплин за лавашом (я решила завязать с хлебом и выпечкой, кроме лавашей и лепёшек типа питы, в которых нет ничего, кроме муки, воды и дрожжей), дома постирала хаир, и вот я могу отдыхать перед завтрашним экзаменом по инглишу днём (плюс после экзамена я планирую некоторый небольшой шоппинг) и очередным спектаклем вечером. Засим иду питаться свежекупленным и прощаюсь до завтра)

[332x500]
Давеча выбравшись из-за монитора, я ещё некоторое время умещалась в одной кровати с плеером с Нашим радио, с фотиком в качестве подсветки, с давно не открывавшимся мною старым блокнотом для черновиков и с ручкой. Больше исчеркав, нежели написав, и почувствовав, что засыпаю, я отложила всё это добро и снова урывками продрыхла до половины двенадцатого, снова скоротала день до вечера всякими мелочами, вечером поехала на Юго-запад. С неба на сей раз ничего не лило, приехала я рано и потому шла неспеша; в третий день подряд переступив порог одного и того же театра, я по привычной схеме купила программку, обосновалась всё за тем же столиком почитать её, потом почитать следующий везде за мной в торбе Тихий Дон, с первым звонком пройти на всё то же место в середине последнего шестого ряда. Снова до третьего звонка и ещё пять минут после него забивался до отказа зал (мелькали лица, которые я видела и вчера, и позавчера), снова на три часа вольготно раскатался спектакль – сегодня это был «Сон в летнюю ночь».
Программка честно добавляет: сценическая версия. Однако не пугайтесь: это означает лишь то, что с шекспировским текстом и отчасти сюжетом на сей раз обошлись достаточно вольно, впрочем, грамотно при этом, так что перемены пошли ей только на пользу, что вообще-то несвойственно классическим текстам (хотя Шекспиру – в меньшей степени: он вечен, а стало быть, и современен тоже). Получилась отменная музыкальная комедия, вмещающая все достоинства Юго-запада: удачный юмор, образцовую пластику, искреннюю актёрскую игру без комплексов, ноль пафоса при наличии морали и, конечно же, роскошное освещение, бодрую музыку и в особенности – потрясающие костюмы при абсолютном минимуме декораций. Атмосфера той самой летней ночи, мистической, но совсем не опасной, а, напротив, притягательной со своими плясками, любовными утехами, весельем и колдовством сатиров, фей и эльфов передана как нельзя лучше – как и в каждом спектакле Юго-запада, ощущение включённости в происходящее не покидает ни на секунду, а это знак качественной постановки. Леушин в роли Оберона (я заранее не сомневалась в том, что именно он будет играть этого персонажа) талантлив, харизматичен и непредсказуем как всегда и сексуален как никогда; мастеровые-актёры каждый по отдельности и все вместе настолько ярки, убедительны, естественны и характерны, что их встречали и провожали шквалом аплодисментов, а наблюдая за ними, рискуешь насмеяться на целую неделю вперёд; можно сказать что-то хорошее о каждом актёре, но я вместо этого просто поблагодарю Беляковича, воспитавшего эту труппу, в которой всяк кого ни возьми – самодостаточен и универсален. И, чтобы никого не утомить сплошными дифирамбами, отмечу напоследок, что всё-таки когда первый акт вдвое длиннее второго, спектакль смотрится не так легко, как если бы он был разбит антрактом примерно пополам, и что мельтешение массовки в промежутках между действиями всё-таки несколько избыточно и своими повторами напоминает одни и те же рекламные ролики, которыми прерывают показываемый по телевизору фильм. Впрочем, очевидно, что плюсы безоговорочно перевешивают минусы, благодаря чему сам собой напрашивается вывод: этот Сон определённо стоит того, чтобы вы его посмотрели, поскольку гарантирую – заснуть не получится даже при большом желании, зато добрая порция хорошего настроения и позитивных впечатлений гарантирована.
Дотопав от театра до станции Юго-западная и на метро доехав до родной Молодёги, автобуса я прождала, холодая и голодая, добрые полчаса, ибо на сей раз никто меня не подвозил. Зато к данному моменту я уже вполне уютно устроившийся за своим столом довольный человек, у которого и завтра будет возможность выспаться, хоть я пока и не знаю, как этот самый завтрашний день, свободный от театра, провести – во многом потому, что денег на мобиле не осталось и достучаться до Ушастой и прочих нет покуда никакой возможности. Впрочем, надеюсь, что скучать завтра не придётся, а послезавтра (о чём я только сейчас узнала) мне сдавать инглиш и… да-да, вы угадали, возвращаться на Юго-запад: скорее я ему надоем, чем он мне. Сейчас же я, полагаю, уже надоела вам, а мне, в свою очередь, уже хочется спать, посему прощаюсь до новых новостей)

Хоть и легла я вчера в районе трёх и спала как-то урывками, проснулась я раньше будильника, и хоть и впадлу было мне вставать, пришлось признать, что я выспалась. Радуясь жизни под мелким, редким, тёплым проливным дождём, зачёрпывая туфлями воду из одной сплошной лужи, в которую превратился асфальт, игнорируя лежащий в торбе зонт, к пятому уроку на последнюю пару зарубежной литры поехала я в школу, досдавать хвосты. Кто-то уже шёл от школы к метро, а я – от метро к школе, в гардеробе встретила Асю, которая тоже подошла к пятому, пришли в кабинет, подождали, пока спросят тех, кому срочно надо бежать, и остались наконец вдвоём перед училкой. Не без удовольствия вкратце перетерев об Айвенго, Декамероне и Дон Кихоте и рассказав нетвёрдо выученный давеча наизусть сонет Петрарки, я была свободна как ветер с прилагающейся пятёркой в году. Вернувшись домой и пострадав ерундой, я и оглянуться не успела, как пора было снова держать путь к метро и проторенным маршрутом ехать на Юго-запад, где я была не далее чем вчера. По подъёму на поверхность меня там снова встретил бодрый ливень, сопровождавшийся ярко светившим и по-летнему припекавшем солнцем, и над домами по левую руку от меня чётко встал низкий мост радуги – первой в этом году (радугу я всегда считала добрым предзнаменованием, и вполне можно утверждать, что на сей раз оно сбылось). Добравшись неспеша до театра, мокрая и чертовски этим довольная я приобрела программку (администраторша там меня уже узнаёт так же, как узнаёт меня администраторша на Покровке), изучила её на своём неизменном месте в буфете, немного почитала до первого звонка, да и прошла в зал. Моё место было снова в середине последнего шестого ряда; на первый акт нас, как и вчера, подвинули, ко второму подтянулись опоздавшие, и снова все заняли места согласно купленным билетам. Смотрели сегодня ни много ни мало, а Мастера и Маргариту, так что знающим моё отношение к данному роману уже несложно догадаться, насколько сегодня строгим был мой и без того вполне привередливый взгляд.
Поскольку больше мне сравнивать покуда не с чем, сравнение напрашивается только одно – с небезызвестным одноимённым сериалом Владимира Бортко, что некогда радовал зрительский глаз с канала Россия. Не буду, конечно же, и заикаться о спецэффектах, доступных кинематографу и недоступных театру, поэтому отмечу только два пункта, в которых сегодняшний спектакль проигрывает сериалу: во-первых, в большей «подходящести», сугубо по моему скромному мнению, на роли Мастера и Маргариты пары Галибин-Ковальчук, нежели Китаев-Бычкова, во-вторых – в более ярком и запоминающемся саундтреке сериала (хотя в спектакле тоже звучала весьма подходящая музыка). В остальном же спектакль уверенно выдерживает конкуренцию, и уже сам этот факт – немалый плюс, ну да рассмотрим всё поподробнее, начав, по традиции, издалека. Самая оригинальная и при этом ещё и удачная режиссёрская находка тут в том, что привычные зеркала заменили… подвешенные жестяные листы, оглушительно гремящие и сверкающие отражённым светом рамп, благополучно заменяющие и декорации, и – зачастую – вышеупомянутую музыку. Достойный легенды Юго-западный свет в этом спектакле превзошёл самое себя, щедро окрашивая в яркие цвета густые клубы сценического дыма, создавая потрясающе инфернальную, иррациональную, подлинно булгаковскую атмосферу. Но главное – это потрясающие Воланд (Леушин) и его Свита (Коровьев – Шатохин, Азазелло – Белякович, Бегемот – Ломтев, Гелла – Дымонт): в чёрных одеждах, освещённые красным светом, использующие по полной козырь Юго-запада – пластику, они без сомнения правят балом, то есть сценой, с лёгкостью затмевая главных героев (поспорить с ними в харизме в рамках данной постановки может разве что Иешуа – Задохин). За удовольствие их лицезреть можно простить и некоторую затянутость двухчасового первого акта относительно более энергичного часового второго, и некоторую суетливость и избыточную шумность в массовых сценах, которая крадёт у спектакля изрядную долю той величественности, что я давеча наблюдала в Ромео и Джульетте. А также огромные талант и самоотдача этих актёров чисто физически не позволят мне сказать, будто я видела постановку на четвёрку: нет, это была постановка, с каковой не справились бы наверняка многие другие театры; я скажу, что для окончательного вердикта мне понадобится посмотреть, как и в случае с Гамлетом, ещё несколько разных постановок, сравнить, выбрать лучшие. Пока же этого не произошло, всем поклонникам М&М в частности и отечественной классики в целом не могу не порекомендовать этот спектакль: в нём можно бесконечно перебирать плюсы и минусы, но поводов к возмущению он точно не подаст, зато поводов к продолжительной овации – достаточно.
Потом последовали неизбежная прогулка от театра до метро, поездка по половине одной ветки и половине другой, папа подвёз от метро до дома – и завтра наконец-то всецело и полностью выходной, как и послезавтра и так до среды, и можно будет выспаться, а вечером в третий раз подряд заявиться на Юго-запад Читать далее...

Расслабляться я начала ещё давеча: как только спала жара, упёрла гулять подальше от дома, к промзоне, открытой мною для себя ещё в прошлом или позапрошлом году, но на сей раз не побродила вокруг да около, а решила углубиться в неё. Шла по тихой, безлюдной дороге, и по правую руку тянулась и тянулась длинная серая стена завода «Авиазапчасть», а по левую – длинный глухой забор с колючей проволокой наверху, защищающий от простых смертных отстойные пути для товарных составов; зашла в тупик – ворота да сторожевой пёс, залаявший на меня для проформы, но при этом виляющий хвостом. Пришлось разворачиваться, идти обратно; сфотографировала отражение в луже вышки электропередач. Ночью во сне я летала в какой-то город и из него на маленьком самолёте-кукурузнике, любуясь из окна открывающимися внизу видами, а в этом городе смотрела с пристани на огромный корабль (настолько огромный, что на его палубе росла целая роща высоких берёз и стояло два храма в разных углах), который раскачивало на штормовых волнах, ругалась в каком-то зоомагазине, что у них тушканчик в слишком тесной клетке, и читала на столбах объявления об отдаваемых в добрые руки животных. До обеда сегодня, на Николу летнего, прогулялась до храма и обратно; в процессе чистки аквариумов один из них был (благо в почти пустом состоянии и без рыб) раскокан папой, пришлось телескопов и золотых временно переселить в большую кастрюлю вместе с фильтром и освещением. После обеда же, почитав, я вечерком поехала в театр на Юго-западе, почитывая комиксы, подешевевшие на два рубля; в метро то там, то тут мелькали в своих дурацких ленточках гордые выпускники – ровно через год и я стану частью этой огромной массы, находящейся в подвешенном состоянии между школярством и студенчеством. До театра шла неспеша, в театре купила программку, изучила её в буфете, где на сей раз не стала ничего есть, с первым звонком прошла в зал, где всё в том же последнем, шестом, ряду было у меня место, только на сей раз не посередине, а с краю; отлично видно было и оттуда, но народу сегодня было не так много, как обычно, и края пододвинули ближе к центру, так что я оказалась почти что в самой середине. Далее – 1.20 первого акта, 25 долгих минут антракта, ещё час второго акта: играли Ромео и Джульетту. Вернее, как известно, играют дети – а эти актёры в очередной раз прожили Ромео и Джульетту.
Теперь мне уже совершенно очевидно, в чём главная изюминка Юго-запада: в потрясающей пластике – в беззвучном разговоре движений, жестов, мимики, разговоре не менее красноречивом устной речи. А ещё – в удивительно мастерской работе со светом, благодаря которому этому спектаклю не понадобились декорации вообще: свет создал и бальный зал, и площадь, и уютную комнату, и строгий храм. Тем же аппетитным кексом, которому весь этот изюм придаёт только большего вкусу, можно назвать Юго-западную труппу, сплошь составленную из актёров настолько талантливых, что никого из них язык не повернётся назвать актёром второго плана: они все – первого. Ничуть не менее запоминающимися, чем сами Ромео с Джульеттой, были сегодня персонажи, при чтении пьесы частенько упускаемые из виду: оригинальнейший Меркуцио (Леушин), которого хочется открывать для себя грань за гранью, харизматичнейший Тибальт (Задохин) с замашками Д’Артаньяна, и прочая, и прочая. И этот кулинарный, то есть, простите, культурный шедевр, кружащий зрителя в хороводе пугающих и притягательных масок в лучших традициях инфернального готического бала под великолепнейшую музыку Вангелиса, Альбиниони и Орффа, выливает на него столько эмоций, что стоит эпитетов в степенях настолько превосходных, чтобы они превзошли все эпитеты, уже мною выше и ниже употреблённые. Слёзы и смех, любовь и смерть, выразительный гротеск и лаконичная простота сочетаются именно в той пропорции, чтобы достичь наивысшего эффекта – эффекта абсолютного и безусловного погружения в происходящее. Можно долго расписывать всевозможные достоинства, но невозможно описать, как вдоль хребта пробегают мурашки под величественные ритмы, как злободневно звучит прекрасный шекспировский текст в моём любимом переводе Пастернака, как интригует, захватывает, удерживает в напряжении действие, как будто и не знаешь, чем закончится «самая печальная повесть на свете». А стало быть, это надо видеть – особенно тем, кто устал искать в её бесчисленных попсовых интерпретациях подлинные, без пафоса и без виноватых, вневременные, внепространственные чувства; а ещё тем, кто пока не имел счастья понять, что Стрэдфордский бард писал обо всём и обо всех. Не поленитесь познакомиться в этим спектаклем в частности и с этим театром в целом – такие знакомства действительно многого стоят.
На обратном пути от театра к метро я со счастливой физиономией шаманила под мелким и прохладным, зато довольно-таки спорым дождичком, от родной станции до дома подвёз меня папа; завтра в школу я приеду только на последнюю пару – досдать хвосты по зарубежной литре, – и уже предвкушаю завтрашнее возвращение на Юго-запад (при том, что впечатление Читать далее...

Понедельник встретил на первом же уроке итоговой контрой по алгебре, за которую я получила свой честный трояк, продолжил известием, что у меня лучшее эссе из ЕГЭ по русскому, а за итоговую контру по инглишу 4/4, и закончил тем, что со всеобщей истории меня отпустили с четвёркой за последнюю контру и четвёркой в году автоматом. Когда вернулась домой, заставили сначала написать сочинение по литре, а потом в финале прогулки купить себе новые туфли, ибо на старых опять на одной ноге появилась дырка на пальце, а на другой начала отрываться подмётка, но я успела и то, и другое, и ерундой пострадать в полной мере. Вторник порадовал необъявленной заранее итоговой контрой по истории, на время которой училка забрала на проверку тетради, так что списывать было неоткуда, и написала я далеко не всё и далеко не идеально, а за какие-то два домашних конспекта историчка поставила мне по четвёрке. С литры мы с Марусей ушли, оставив моё и Асино сочинения Диме, чтобы сдал училке, и, после того как я взяла в буфете пирожок на дорожку, срулили от лицея во дворы, чтобы по прямой дороге к станции Китай-город не напороться на училку. Вышли на Маросейку, зашли в магазин Удивительных вещей, потом я наконец-то запинала Марусю в магазин Белые облака, куда я давно пытаюсь запинать всех, с кем прохожу мимо; Облака оказались трёхэтажным этно-супермаркетом, даже больше Пути к себе, что на Новослободке, куда в своё время свозила меня сама Маруся. Мы побродили там, поразглядывав сувениры, еду, музыку, полистав книги, да и вышли, сойдясь во мнении, что в это славное местечко надо будет возвращаться время от времени; свернув на ЧП, прошлись до метро по бульвару, напоследок зашли в магазинчик Дяди Бори и разъехались по домам. После обеда снова успела погулять – до редкого тёплого дождичка, от которого сразу раздышалось в мутном и душном от пыльной взвеси воздухе. Поскольку вставать в среду я решила к пятому уроку, под утро мне приснился свежий трэш – прям «Феникс и шоколадная фабрика» (сны мне чаще всего снятся уже после рассвета), а поскольку я проснулась раньше будильника, я успела его худо-бедно вспомнить (обычно, когда меня будят, я, резко вставая, тут же забываю, что мне снилось). Читать трэшовый сон! Пятый урок, химия, ознаменовался очередной, хоть и не сильно страшной, контрой, следующий – экология – самостоятельной, а потом я пришла на физру сдавать зачёты, потому что ни разу там не появлялась за последнюю четверть; физрук заставил меня измерить вес и рост, потом выйти из его кабинета в зал, прыгнуть в длину и честно сказать результат (он при прыжке не присутствовал), и на этом зачёты закончились – я ушла из школы с четвёркой по физре в году. Сегодняшний день был самым напряжным: первая же пара – зачёт по истории; мы с девчонками вызвались в первой пятёрке, вытащили билеты, сели на свои места, и я полезла по карманам за шпорами. Правый карман был пуст: шпору на 13 из 14-ти билетов, которую я давеча строчила весь день с конспектов и с учебника, я где-то успела проебать; но отдельная маленькая шпора на 14-й билет, который не поместился на большой шпоре, по-прежнему лежала в левом кармане, и весь прикол был в том, что именно 14-й билет мне и достался! Скатав его со шпоры на лист для ответа, практическое задание я выполнила на бум Лазаря; когда я пошла отвечать, историчка только задала мне несколько несложных уточняющих вопросов по скатанному, в практическом задании ошибок не нашла и отпустила с пятёркой (а большая шпора, как оказалось впоследствии, выпала у меня из кармана, когда я доставала ручку из портфеля, оставленного в коридоре). Асенция дождалась меня, потом мы вместе дождались Марусю и, поскольку до третьей пары было ещё долго, мы отправились гулять; поплутав по переулкам, вышли на Петровский бульвар, пересекли его перпендикуляром, улочками и переулками досусанили до Ильинского храма, что на Воронцовом поле, встретили там батюшку в спортивных штанах, который пригласил нас вечером на службу, видели трёх кошек и дохлую крысу. Оттуда дотопали до Земляного вала, двинулись по нему мимо Баррикадной, потом мимо Курской и тем маршрутом, каким я всегда хожу от метро в театр на Покровке; туда, на Покровку, мы в конце вала и свернули, прошли мимо сего горячо любимого мною театра и пилили так до тех пор, пока не дошли до поворота на ЧП, а там и до поворота к родному лицею – таким образом, мы описали огромный замкнутый прямоугольник: пришли в ту точку, откуда вышли, с противоположной стороны. На обеденную перемену мы опоздали, да и нечего уже было ловить в буфете, и разошлись по кабинетам латыни; и тут наша латинистка, объявляя автоматы, сообщила, что у меня четыре – потому что я «единственный человек, который хоть что-то делает» (и это при том, что я в латыни ни в зуб ногой, все диктанты списываю, а грамматические задания к ним не выполняю и стабильно имею трояки, реже четвёрки). Настя получила автоматом трояк, Аня – пятёрку, и остальные остались писать зачёт, а мы ушли и, подхватив на улице Машу, отправились коротать время до четвёртой пары. Я купила в палатке армянский лаваш, от которого у меня все отщипывали, и мы пошли на Славянскую площадь, где обустроились с теневой стороны постамента памятнику Кириллу и Мефодию; что-то моросило, но было очень тепло, и если лечь спиной на постамент, солнце грело пузо. Так мы просидели до последней пары, вернулись в лицей, но кабинет (вместе с моей курткой) был закрыт, а правовика всё не было; нас осталось в коридоре у окна всего человек девять ждать его, распахнув рамы в хлестанувший за окном могучий ливень, гнавший по пологой дороге такие реки воды, что казалось, ещё немного – и они унесут припаркованные автомобили. К вящему моему сожалению, этот потрясающий разгул стихии закончился прежде, чем пришёл правовик и объявил, кто будет сдавать зачёт, а кто нет (мне сдавать не надо было – стало быть, четвёрка или пятёрка автоматом, скорее всё-таки первое); я забрала куртку, поехала домой. Таким образом, всё самое страшное миновало – завтра в школу приходить нет смысла, в субботу надо будет прийти досдать хвосты по зарубежной литре, и из экзаменов остались только инглиш да география, если только ИОКашница не вздумает устроить зачёта. А театр, как я выяснила только вчера, начинается у меня не с субботы, а уже с завтрашнего дня (если бы не поглядела в стопку билетов, вполне могла бы проебать – совершенно забыла о билете на завтра и была совершенно уверена, что ближайший билет у меня на субботу), так что ждите обильного пополнения моего блоговища свежими рецензиями. Всем также сдающимся желаю так же успешно сдаться)
[666x230]

Рецензия, аська и прочие радости жизни давеча задержали меня у монитора до половины третьего, а когда уже даже радио не смогло помешать мне клевать носом, я пошла спать и выспалась до двенадцати утра. И, поскольку на большее моей фантазии не хватило, я, позавтракав, отправилась на Арбатскую, в Художественный, таки на Ангелов и Демонов. Чуть было не опоздала, но повезло с быстро подошедшей маршруткой; билет в большой зал (как давно я не была в больших залах кинотеатров, где такой офигенный звук!) на боковое место 12-го ряда обошёлся мне всего в 80 рублей, но когда свет начал гаснуть, перебежала рядов на пять поближе, хоть и тоже с краю. На лучшее не стоило бы и надеяться: зал был почти битком; фильм начался сразу без рекламы, и примерно два последующих часа я занималась несвойственным для меня делом – втыкала в то, на что, как мне раньше казалось, я сунулась бы разве что только за компанию.
Сравнение Ангелов и Демонов с Кодом да Винчи неизбежно – что я, впрочем, могла осуществить ещё до просмотра, поскольку в своё читала обе одноимённых книги (на чём моё знакомство с Дэном Брауном и закончилось). Основное сходство – не только в тематике (что и так очевидно: раз Католическая церковь опять протестует – значит, опять ворошат её грязное бельё), но и в построении сюжета (живёт себе немолодой уже профессор Роберт Лэнгдон, никого не трогает, и тут ему подкидывают вселенского масштаба загадку, которую он решает за сутки, перемещаясь со скоростью телепорта, и походя к нему прибивается девушка, выполняющая справочную и декоративную функции). Поскольку особо никаких чётких знаний человек, в религии, культуре и истории несведущий, из него не почерпнёт, а сведущий не откроет в нём ничего нового, назовём этот жанр просто детективным экшном с повальными убийствами, погонями, интригами и прочими составляющими джентльменского набора современного бестселлера. Вопрос остаётся в том, как это снять – ибо Код да Винчи, на мой взгляд, сняли как-то никак, а вот АиД, опять-таки сугубо по моему мнению, будучи и книжкой более интересной и непредсказуемой, стали и более удачным фильмом. На порядок прибавилось динамики, напряжения, зрелищности – во многом за это стоит благодарить свободно перемещающуюся камеру, создающую живописные ракурсы, зрелищные спецэффекты и компьютерную графику, мощную музыку, море массовки (ну люблю я всё-таки киноперсонажа под названием «большая шумная толпа»). В этой круговерти не осталось места ни пафосу, ни романтической линии, которыми, помимо всего прочего, не устроил меня Код да Винчи, а никакой особенной морали и в дэнобрауновских книгах изначально не было, так что Ангелы и Демоны – это сугубо развлекательное кино, хороший выбор для всех желающих отдохнуть, а не поработать мозгом, потому что не даст заскучать. Не буду выдёргивать все ошибки, допущенные с точки зрения как физики, так и традиций избирания Папы Римского, ибо это не делает фильм хуже, зато приятно было посмотреть на достопримечательности Ватикана. А стало быть, раз пока в кино смотреть больше особо нечего, то можно и порекомендовать и призвать делиться впечатлениями)
После просмотра я прогулялась по Арбату, многолюдному, как всегда днём в выходные; там Седой переквалифицировался из гитариста в гусляра, дурным голосом выводя «То не ветер ветку клонит», а на углу одного из переулков почти уже возвели новый ресторан «Кайман», выглядящий с претензией на роскошь. В метро я спустилась на Смоленке, перед возвращением домой зашла в магазин за провиантом и приобрела на пробу сибуки (сушёную морскую капусту) с васаби (острый японский соус). Сей деликатес оказался похожим на целлофан – тонкий, прозрачный и острый, только зелёный и густо посыпанный хрустящей солью; представьте себе вкус воблы с хреном, и вы поймёте, что это закусь для извращенцев. Так быстро пролетели стандартные выходные, завтра снова в школу, на вторую и последнюю экзаменационную неделю перед летней сессией, свежие новости ждите в следующую субботу)
[592x390]

[319x445]
Сегодня я вполне осознанно проспала, как всегда, физру и совершенно нечаянно немного опоздала на ОБЖ, но успела написать (читай – скатать с тетради) контру. Тем же методом была накатана теоретическая часть последовавшей за ОБЖ контрой по шизике, и я даже решила полторы из трёх задач практической части (полторы, потому что времени уже не хватило). ИОК не было, что было чертовски приятно, и поскольку времени было ещё мало, мы с Асей и Марусей опосля уроков пошли погулять: пересекли Цветной бульвар и пошли по Последнему (он действительно так называется) переулку и по соседним с ним переулкам и дворам. В одном дворе запалили скульптуру, изображающую мужика, бабу и ребёнка, которому кто-то успел продавить щёку и грудь, и зависли там: Маруся качалась на качелях, которые на столбах туда-сюда, а мы с Асей – на качелях, которые на перекладине вверх-вниз (да, я умею объяснять). В другом дворе запалили страшное деревянное идолище – кричащими красками расписанный чурбак с нарисованной звериной мордой (выяснилось, со стороны спины у него вырезаны лапы и кусок прежней морды, а поскольку другой кусок отвалился, идолищу и нарисовали новую морду на спине). Маруся встала за спиной идолища, пригнувшись и уткнувшись ему в бывшую морду, я встала за Марусей, уткнувшись ей в затылок, и мы изобразили идолищу четыре руки, а Ася нас фотографировала; на заднем плане фотографии виднелся выходящий из машины дядя, согнувшийся от ржача (он видел нас с Марусей со спины). Вышли на Сретенку, зашли в тамошний Дом книги, стали бродить (изначально в поисках какой-то географии, но её там не оказалось) и листать книжки; сперва я пропалила книжку «Мужчины и их собаки», где по породе собаки определялся характер её владельца (при том, что большинство мужчин, кого я знаю, держат кошек, а большинство женщин – собак, а не наоборот) – в разделе про владельцев мопсов было написано очень похоже на Дениса. Потом Ася (ей в последнее время везёт на псевдоязыческую макулатуру) откопала книжонку с якобы «Ведами», где мы увидели в оглавлении сказку «Велес и Ася Звездовна» и постебались над Асей. Но сама сказка оказалась и того круче: в первом же абзаце сообщалось, что сия Ася – дочь купца Садко, который очень любил Велеса и везде ему строил храмы (уже бред, да?), а далее сюжет подчистую передирался с «Аленького цветочка» (при этом Ася и Велес исполняли в ней роли Красавицы и Чудовища соответственно). Напоследок мы пропалили ещё книжку «Кайф на колёсах» (об автомобилях, а вы о чём подумали?), погыгыкали над принтами советских плакатов и вышли – Ася пошла домой в одну сторону, а мы с Марусей в другую, к Цветному. Перебежали дорогу, перелезли через бульварную ограду, спустились в подземку на Трубной, перешли на Цветной и разъехались по домам. Выбравшись на поверхность на родной Молодёге, я приметила обеих Даш (Ушастую да Ворону) с Костей, обратила на себя внимание воплем «Люююдиии», и мы с девчонками надолго образовали обнимающийся комок. Потом постояли, потрепались, и Даша поехала гулять на кладбище, Ушастая с Костей пошли гулять в местных пенатах, а я поехала домой – чтобы спустя некоторое время выйти на свежий воздух снова и направиться на Маяковскую, в театр Моссовета. Когда позади остался гардероб, куплена и изучена была программка, я поднялась на балкон, куда ещё ни разу прежде не забиралась в этом театре, почитала книжку в полумраке до первого звонка, жалко продребезжавшего над входом в зал, и проследовала на своё место – крайнее в первом ряду одной из серединных лож; мне там никто ничего не загораживал и слышно всё было отлично, но поскольку место это оказалось высоковато, через глазок бинокля видно было лучше, так что все почти три с половиной часа спектакля я от него практически не отрывалась. Впрочем, «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» - не просто спектакль, а мюзикл, очередное детище Бродвея, перевоспитанное в степях российских.
Однако же мюзиклами я, кажется, уже наелась: памятуя Монте Кристо, я нашла между ним и Странной историей несколько сходств, отнюдь не говорящих в их пользу и в первую очередь в пользу последней. Постановку, пусть и эстрадную, загадочного романа Стивенсона о добродетельном Джекиле, мечтающем спасти человечество, и хладнокровном убийце Хайде, одержимом местью, не поделивших одно тело на двоих, хотелось бы видеть более мрачной, готичной, мистической, хотелось бы, оказавшись на месте её создателей, острее передать страх, расползающийся по гниющему изнутри светскому обществу Лондона, поярче сыграть на контрастах, лежащих краеугольным камнем в этом блестящем произведении. Но желаемое редко становится действительным: толпа великовозрастных развратников не нагнетает атмосферу, а бестолково мельтешит в качестве фона для главных героев и танцевальной группы; эпиграф в виде начала маскарада (сходство номер раз) и эпилог в виде нелепого морализаторства против наркотиков и Читать далее...

[450x450]
Рано ложиться и рано вставать после трёх с половиной замечательных выходных не хотелось очень, но таки пришлось: итоговый ЕГЭ по русскому не прогуляешь. Приехала в школу к восьми, хотя надо было к половине девятого, вместо обещанного кабинета химии нас согнали в кабинет шизики, нашу лицейскую русичку ждали, но она не явилась вовсе, наконец начали писать без неё, практически без слежки с учительской стороны, благодаря чему меня периодически отвлекали. Я бы не назвала задание стопроцентно элементарным, но в целом я ожидала чего-нибудь более сложного, так что без особых напрягов я со всем экзаменом, включая сочинение, сначала в приступе вдохновения накатанное на черновике аж на целую страницу, а потом перекатанное на чистовик (позже выяснилось, что Ушастой попался такой же текст для сочинения), сладила за два часа из отведённых двух. Приехав домой, домучила реф по инглишу, а на улице то и дело хлестал ливень, сверкали молнии и грохотал гром первой в этом году грозы – весенней, быстрой, яркой и шумной. В среду англичанка одобрила мой реф, была написана контра по экологии, а в метро меня угораздило сесть в «Акварельный» поезд с картинами из галереи Андрияки на стенах, и в вагон ввалилась съёмочная группа Первого канала – видимо, готовить репортаж к юбилею Метрополитена, так что высматривайте меня теперь в вечерних новостях – они всем сидевшим в лица потыкали своей Canon’овской бандурой и опросили какого-то старичка, смотревшего картины. А маршрутка, которая от метро везла меня к дому, на перекрёстке на скользкой дороге вписалась впритирочку в выезжавший с парковки джип – пришлось пассажирам разбредаться кто куда, и я остаток маршрута прошла неспеша пешком, под редким тёплым дождём, словила немало кайфа. Вчера пришлось снова идти в школу к половине девятого, на сей раз на ЕГЭ по алгебре; часть B писали все вместе в кабинете химии, она была не то чтобы очень лёгкой, но и не страшной совсем, а часть C надо было писать в кабинете географии, и туда пошли только мы с Асей и Сашей. Поскольку я те единственные два задания из C решила на черновике ещё до перемещения в другой кабинет, я их переписала, чисто для имитации деятельности поковырялась с остальными задачами, поняла, что бесполезняк, чуть не заснула, дожидаясь Асенции, и наконец мы сдали и вышли с подаренными нам листочками с заданиями. Маруся уже пилила пешком от школы до лицея, и мы решили было последовать её примеру, но погодка не располагала к прогулкам: промозглый ветерок, что-то мокрое и холодное мелко сыпется сверху, задувается под капюшон; в итоге, дойдя до тёплой и уютной подземки, мы с Асёной устремились туда и доехали до Китай-города на метро. К этому времени Маруся была уже там и ждала нас в Теремке на Маросейке, до которого мы, с нашим топографическим кретинизмом, умудрились добраться самым длинным маршрутом и за время пути вполне согрелись (или это погодка улучшилась со временем или просто разнилась в разных частях центра столицы). Там я теоретически могла съесть свой традиционный блин со сгущёнкой, но ввиду того, что рядом был лицей с его буфетом, меня задушила жаба, а посему Маруся взяла кофия себе, я – Асе, и мы засели потрепаться и покоротать время. Кофе кончилось раньше, чем время, и мы пошли к лицею окольными путями, пришли раньше обеденной перемены, поели (я – два пирожка за неимением грибной лапши, Ася с Марусей – пиццу на двоих) и пошли дальше гулять. Сразу же за лицеем наткнулись на магазин издательства «Медицинская книга», больше напоминающий заставленную книжными шкафами квартиру, где в первой комнате за компьютерным столом ютился мужичок и бегали кошка с котёнком, которыми (помимо книг) пропахло всё помещение. Маруся набросилась на ассортимент, мы с Асей тоже полапали и полистали литературу, нашли даже книжонку Велеслава на полке философии, потискали кошку, а мужик распечатал нам лист визиток, который при желании можно было бы разрезать; сначала мы было подумали, что Маруся останется там ночевать, но в итоге мы таки двинулись дальше и пришли в другой магазинчик – АкадемКнигу, вместилище старых и потому чертовски привлекательных книг. Там мы тоже долго изучали содержимое полок, нечаянно переждав первый дождь, и я даже приобрела всего за 150 рублей книжку-репринт 1990 года с издания 1899 года (со всеми ерами и ятями) «Средневековые процессы о ведьмах» (весьма интересное чтиво, Маруся уже забила взять у меня почитать, когда я сама прочитаю). Потом мы ещё долго бродили по улочкам, переулкам и тупикам, пропалили кафе с надписью над меню «Не бойтесь – у нас точно не отравят» и ВарвАрские ворота, обозванные нами ВАрварскими, а там и второй дождь начался, и Асенция убежала прятаться в лицей коротким путём, а мы с Марусей потопали круговым, ловя кайф. И было с чего поймать: дождь тёплый, быстрый, грибной, так что Маруся даже признала, что никогда прежде не видела у меня Читать далее...