Как вы уже знаете, давеча я взяла билет в театр на сегодня, посему к вечеру приехала на ЧП, неспешно потопала по многолюдному бульвару, прошла мимо театра «Современник», у которого уже толпились люди, пришедшие на спектакль в главном зале к семи часам – а мне туда надо было к половине восьмого, поэтому я пошла дальше и в конце бульвара вспомнила про Белые облака, тот славный этносупермаркет на Покровке, куда я в грядущем учебном году смогу бегать после лицея. От этих воспоминаний и планов мне захотелось продающейся там веганской колбаски от Малики, и я туда отправилась и от жадности погрузила в торбу аж два маленьких пухлых батона – колбас молочной и сырной (при том что без молока и сыра)), а так же пропалила появление на тамошних полках аюрведических шампуней и зубной пасты – в будущем можно будет там и этим добром закупаться, если опять не пропадут. Довольная приобретением, я обошла сувенирный отдел (ну эт я его так называю, просто не знаю как ещё его можно назвать), где появилось немало всего нового и осталось немало всего старого, и вернулась на ЧП, когда дошла обратно до театра – в малый зал, он же экспериментальная Другая сцена, уже пускали. Аскетическая атмосфера холла, программка, первый звонок, моё уютное местечко в середине последнего девятого ряда, два с лишним часа всё прекрасно видно и слышно всего за 150 рублей… но не буду заострять внимание на мелочах, мне и вам предстоит немаленькая на сей раз рецензия.
Пьеса современных грузинских драматургов Хортяновского и Гаручавы называется «Шинель Сталина», но создатели спектакля переименовали сценарий в длинное «Полёт чёрной ласточки, или эпизоды истории под углом 40 градусов». И действительно, под меньшим градусом работать в любимом жанре Современника «без-бутылки-не-поймёшь» вряд ли возможно, да и материал соответствующий: помимо параллелей с Гоголем, возникающих уже при виде заголовка, пьеса напичкана явными цитатами из Библии, Чехова, Булгакова… не даром назвали постановку фантасмагорией. Время действия – с 28 февраля по 2 марта 1953 года, последние дни жизни Сталина, не приходящего в сознание; из этого вытекает, что само действие, очевидно, – его галлюцинация, сон или ещё какая-нибудь параллельная реальность, не имеющая к истории никакого отношения. В ней открывшаяся между зимой и весной «дыра» вселенского масштаба никак не хочет закрываться, время останавливается, словно давая старому вождю последний шанс начать жизнь заново, и он совершает эту отчаянную попытку – устраивает венчание с любимой девушкой, перерастающее не то в бал у Сатаны, не то в ужин в Эммаусе, играет в «русскую рулетку», выбирая наудачу между двумя шинелями, одна из которых смертельно радиоактивна, и спокойно воспринимает новость по радио о собственной смерти. Авторы постановки прежде, чем взяться за весь этот бред, уверяли, что их цель – показать всё самое отрицательное в своём персонаже, заставить зрителя, всё более удаляющегося от сталинской эпохи, возненавидеть «отца народов», а если не получится, снять спектакль с показа; если они не соврали, то посмотреть его вам надо поторопиться, иначе скоро он исчезнет из репертуара. Всё дело в том, что Сталин в исполнении замечательного актёра Игоря Кваши, уже доказавшего ролями в сериалах, что создан для этой роли, то есть даже и не Сталин вовсе, а его альтер эго, получился вполне симпатичным молодцеватым философствующим маразматиком, по-своему религиозным, мучительно вспоминающем о своём далёком детстве прыщавого семинариста, который смотрел на звёзды, писал стихи от неразделённой любви и мог бы стать совсем другим человеком, и даже о материнской утробе, которую ему так не хотелось покидать. Мне этот образ живо напомнил Калигулу по Камю (кстати, имя сего императора в сегодняшнем спектакле поминалось всуе), сыгранного на Юго-западе (но не подумайте, будто уравниваю сегодняшний спектакль со спектаклем Юго, для меня последний по-прежнему вне любой конкуренции): ещё один архетипический тиран, наполовину реальный, наполовину мифический, со всеми своими простыми человеческими слабостями, страстями, страхами пользующийся славой божества и уничтожающий всё, что больше всего любит; ещё один успешный воплотитель Раскольниковской теории, посмевший не только пролить реки крови, но и сделать это открыто и без потребности в оправдании, и потому выглядящий привлекательнее, чем его якобы друг (у Калигулы – Керея, у Сталина – Каганович), пресмыкающийся перед ним и одновременно готовящий подлый удар в спину. Вряд ли кто-нибудь когда-нибудь разложит по полочкам, откуда такие люди берутся, чем руководствуются в своих действиях, от чего страдают, в чём смысл их существования и причина их «живучести», равно как и смысл существования и причина живучести страшилок о них, но чёрт возьми, на попытки такого разложения, будь они по Камю или по Фрейду (как сегодня), интересно смотреть, а таким личностям, как Калигула и сегодняшний Сталин, хочется сочувствовать. Да, под конец вышеописанной трогательной мистерии авторы словно спохватились: сначала Читать далее...

[300x450]
В понедельник дожди отступили, установилась идеальная для города погода – не жарко, не холодно, сухо и солнечно. Как всегда закопавшись, я выскочила из дому, повезло с быстро подошедшим автобусом, и к четырём я подъехала на Арбатскую, снова заявилась в Художественный кинотеатр – смотреть с DVD фильм «Вечное движение», заснятая концертная программа лета прошлого года «Проверенное временем» Сургановой и Оркестра (оркестр, впрочем, в данном случае представляло единственное лицо – Тхай, ибо концерт акустический). Билет – всего 50 рублей, приехала я впритык, поэтому сразу направилась в Зелёный зал, где ни разу ещё прежде не была и куда вела отдельная лестница, заманчиво узкая и полутёмная, от самого нового входа в кинотеатр. Зал – специально для винтажного кино и спецпоказов, поэтому антураж соответствующий, уютный; обещанные мягкие пуфики – только первый ряд, остальные ряды, в том числе и мой второй, – стулья, обещанным чаем не угощали, но всё это мелочи, когда имеешь удовольствие что-то хорошее и непрокатное лицезреть с большого экрана, а не с собственного маленького монитора. Фильм – исключительно для таких прожжённых любителей русских рокерш в целом и Сургановой в частности, как я: много крупных планов, неидеальная картинка, разношёрстная публика в тесноватом зале, вставленные отрывки из интервью, а главное – полтора часа столь милого сердцу старья, которое по радио не услышишь, и «Белая» на бис; в целом – эстетический оргазм от музыки и самые тёплые впечатления от видеоряда. Досмотрев, я решила ещё немного прогуляться, но Арбат уже немного надоел, и я потопала в противоположную сторону, до Библиотеки, оттуда в Александровский сад, кишащий, вопреки буднему дню, такими же праздношатающимися, потом свернула на Красную площадь, неспешно прошла её до конца и встала перед вопросом, куда дальше. Развеял сомнения показавшийся на дороге троллейбус – я догнала его на остановке, влезла и с ветерком поехала через Замоскворецкий мост и потом по Большой Ордынке, как в экскурсионном автобусе с удовольствием пялясь в окно на красоты старого центра столицы; высадившись у станции Добрынинской, приехала домой. Ночью во сне навещала в аду какого-то незнакомого мне в реале, но знакомого во сне чувака, кажется, его звали Родионом, и он ко мне безуспешно приставал (похоже что женщины в ад не попадают XD), а под конец встречи появился его друг, прикольный металлюг в шляпе и тёмных очках. Что касается непосредственно ада, то он оказался вполне уютным, только больно уж безлюдным, местечком с красными, как на Марсе, пейзажами, вход в него почему-то находился на Арбате, а охранник в прихожей был приветливым дядькой, без вопросов впустившим меня туда и выпустившим обратно. Когда я вышла, уже темнело, я вспомнила, что опаздываю в школу, и побежала по Арбату, потом мимо Художественного в сторону Кремля, но вскоре оказалась на некоей аллее. Краем глаза на бегу я замечала, что над головой небо синее, а за ветками деревьев – красное и шершавое какое-то, будто ветки с неба шкуру ободрали; потом, приглядевшись получше, поняла, что ветки горят, и наддала скорости, в школу влетела галопом. Приземлившись за парту с Асей, спросила её, видела ли она, что деревья горят, когда шла по аллее, но та ответила, что ничего такого не видела; решив, что это, видимо, только мне одной приглючилось, я проснулась. На сегодня я строила грандиозные планы – сходить в Третьяковку на Крымском на выставку и/или куда-нибудь в театр, но им не суждено было сбыться: у меня не осталось денег, и я целиком и полностью зависела от папы, который должен был утром приехать и поправить моё финансовое положение. Однако утром он не приехал: на работе он вспомнил, что что-то забыл на даче, с работы поехал туда, а когда возвращался, надолго встал в пробке: из Подмосковья в Москву никого не пускали, покуда не закончится визит Барака Обамы. В итоге мне оставалось только сидеть в аське, таскаться по инету (со скуки я даже начала давать ссылки на свои рецензии на форуме театра на Покровке, надо будет то же проделать на форуме Юго и других театров), читать, слушать Наше, есть и так далее. Папа приехал в шестом часу, рассеяв все надежды на визит в театр сегодня же, зато я тут же бросилась в театральную кассу обеспечивать себя билетами на завтрашний и последующие дни – то есть не бросилась, а поехала чинно-мирно сначала на автобусе до метро, потом на метро до Арбатской, потому что вестибюль родной станции, где раньше была касса, всё был закрыт, а ближе касс на других станциях я не припомню. В тамошней кассе я приобрела пять билетов на неделю в перёд с перерывами на погулять и прочие виды культурного отдыха, а так же взяла каталог однодневных туров – буду выбирать и покупать путёвки заранее, не могу же я провести лето, не съездив куда-нибудь!.. Закупившись, я прошлась по Арбату до Смоленки, тем же макаром приехала домой, и на этом сей короткий Читать далее...

Лечь рано – ещё не значит рано встать, поэтому сегодня утром у меня была запарка: выгулять собаку, купить жрачки, позавтракать, собраться и выскочить под дождь – благо маршрутка быстро подошла, а то ведь могла и опоздать. Но история, как известно, не терпит сослагательного наклонения, посему я не опоздала, а доехала до Арбатской вполне вовремя, ввалилась в Художественный, где только вчера была и завтра ещё буду, взяла билет на Порко Россо, обошедшийся мне, как и все билеты в Синий зал, в 110 рублей. Немного времени у меня ещё было, и я снова вышла под дождь, неспеша прогулялась туда-сюда по Арбату до Украинской книги, промокла вдрызг, ибо опрометчиво надела вместо кроссовок драные босоножки, и вернулась впритык. Место с краю третьего ряда, маленький экран и тихий треск проектора, показывающего с DVD очередное аниме великого Хаяо Миядзаки – что может быть лучше в такую неприветливую погоду?.. Как и все предыдущие, этот мульт я уже смотрела и теперь с удовольствием пересматриваю, а для тех, кто возможно соберётся увидеть его впервые, поясню: это миядзаковское творение – самое, пожалуй, малоизвестное и однозначно самое «взрослое». Но небезызвестная любовь мэтра к летательным аппаратам и его несокрушимый пацифизм никуда не делись, равно как и красивая рисовка, симпатичный юмор, приятная музыка, в этой истории о герое Первой Мировой, превратившемся в свинью не только морально, но и физически, но сумевшем вернуть себе человеческий облик, зарёкшись убивать и научившись любить. После просмотра можно было бы прогуляться, но мёрзнуть больше не хотелось, и я юркнула обратно в метро, с двумя пересадками добралась до Рязанского проспекта, поднялась на поверхность – и опять под дождь, оставалось только радоваться, что я успела вырваться с дачи прежде, чем нагрянет похолодание. Когда с утра я звонила в музыкальный театр Чихачёва, мне сказали ориентироваться на Макфак и Перекрёсток, но ни того, ни другого не было видно, и я выбрала направление наугад, просто потому что по дороге можно было заходить оттаивать во всякие магазинчики. Поймав какую-то тётю, я выяснила, что таки двигаюсь в правильную сторону, но вскоре моя дорога резко раздвоилась, и неизвестно, куда бы я пошла, если бы не уловила ни с чем не сравнимый тяжёлый запах картошки фри и гамбургеров. Пришлось идти, постоянно принюхиваясь, а это способ не из приятных: стоит в городе принюхаться, как помимо нужного запаха уловишь запахи рыбы, помойки, бензина, общественного туалета и чёрт знает чего ещё. Обострившееся обоняние не подвело: спустя несколько минут я действительно увидела вознёсшуюся над деревьями жёлтую букву М, а там и сам Макфак, заскочила погреться, благо времени ещё было дофига, однако никаких Перекрёстков поблизости не наблюдалось, посему я решила особо не задерживаться. Ещё немного пути – и из-за поворота живописно выплыли очертания храма, а на его фоне – Перекрёстка; но не успела я придумать, как перебраться туда, на противоположную сторону проспекта, как на боку торгового центра по левую руку от меня я прочитала, что в нём тоже имеется Перекрёсток. Тут уж ежу ясно, что театр должен быть рядом, вот только углядеть его во дворах между деревьями оказалось непросто, да и не сразу поверилось, чтобы такое культурное заведение забралось так далеко: уж на что Юго-запад в жопе мира, но он хотя бы на дорогу выходит! Путь к культурному заведению был прозаичен: миновать служебную стоянку торгового центра, подняться по лесенке возле мусорных контейнеров с надписями на крышках «разные разности» и зарулить на площадку перед искомой Чихачёвкой. Однако её двери были ещё закрыты, и я вернулась в торговый центр, со скуки обошла этаж со всяким псевдоантиквариатом, поднялась этажом выше – увидела сплошные тряпки и обувь и плюнула, спустилась в подвальный этаж – оказалась в Перекрёстке, который, напуганный Путиным, пестрел рекламками о том, что-де наценка теперь у них не более 5%. Побродив там, я затарилась коробочкой пророщенной пшеницы, фруктовым миксом и пачкой постного печенья, и когда я после кассы принялась совать всё это в торбу, из коробочки посыпалось, и пришлось сразу же начать есть её содержимое. Пшеница оказалась вкусной вещью, хоть и явно не предназначенной для употребления в чистом виде в большом количестве, да и свободное время уже было благополучно убито, поэтому для заворачивания коробочки был пожертвован пакет из-под взятых из дому яблок, а я направилась снова к театру. Народ постепенно набивался в предбаннике с кассой, но внутрь пустили только за полчаса, а за десять минут в холле появилось двое мужиков в пиратских костюмах и прозвонили в колокольчик (внушительный такой, впрочем, колокольчик), символизировав тем самым звонок. Зал оказался маленьким, да к тому же разделённым пополам уродливым деревянным обрамлением входа в него с лестницы, а место моё было в середине самого последнего тринадцатого ряда, и за этой деревянной бандурой мне решительно не было видно сцены. Впрочем, меланхолично поедая шоколадку, бананы и яблоки, я заметила, что в зале Читать далее...

Что было до Не буду много говорить о мульте: успех первых двух Ледниковых периодов сделал это название своеобразным символом анимационного качества, с ними может тягаться разве что Мадагаскар, но с Саблезубым белком всё равно никакой мультперсонаж современности, пожалуй, не сравнится по растиражированности. В общем, и третья часть эпопеи о похождениях допотопных зверей получилась добротной – может, и не смешнее предыдущих, зато уж точно более зрелищной и динамичной, а также такой же красивой и трогательной – каковыми и должны быть хорошие мультфильмы. К уже знакомым кавайным (мамонты большие и мягкие, их всегда хочется пожамкать^^) и харизматичным (обожаю Диего)) зверям прибавилось ещё несколько кавайных и харизматичных, но я не сомневаюсь в том, что густонаселённость не помешает Ледниковому вернуться и в четвёртой части (обещают же нам четвёртого Шрека, и даже пятого заочно).
[700x395]
Что было между Выпустить эту шкурку, которую так приятно было держать ладонями под мышками, я уже не могла и словила девушку-консультантку, сообщив, что выбрала своего медведя; после того, как я отказалась от озвучки и от бьющегося сердца для медведя, его полагалось набить – девушка взяла у меня шкурку, надела на трубу, подсоединённую к прозрачной ёмкости, в которой вращалась, как сладкая вата, вата вполне обычная, и сказала мне давить на педаль. Я нажала и держала сколько требовалось, потом проверила медведя – мягкий, и девушка сказала мне выбрать ему сердце, потому что без сердца никак нельзя и оно входит в стоимость; сердца были красные и в клеточку, я выбрала красное, и девушка заставила меня с этим сердцем провести целый обряд: приложить его к голове, чтобы медведь был умным (ну с моим-то умом вряд ли он в академики выйдет), приложить к сердцу, подумав о самом любимом человеке, чтобы медведь был любящим, приложить к животу, чтобы медведь был добрым, и попрыгать, чтобы медведь был весёлым. После этого я должна была, загадав желание, вложить сердце в шов на спине медведя, и девушка, затянув его, поздравила меня с рождением медведя, порадовавшись сему факту восклицанием «ура» и хлопаньем в ладоши. «Распушить» медведя (я даже не совсем хорошо представляю, как это) мне не предложили, одевать его я не собиралась, и с ним я подошла к мониторам, за которыми медведи регистрировались – там как раз что-то печатала девушка, держа на коленях медведя, одетого в костюм ко дню святого Патрика. Надо было назвать медведя, и я на некоторое время застопорилась: обычно у меня все плюшевые собаки были просто собаками, волки – просто волками, овцы – просто овцами, кошки – просто кошками… благо я вспомнила только что посмотренный мульт и решила назвать медведя Мэнни, ибо он такой же бурый и пушистый, да и вообще все мои любимые игрушки всегда были мужского пола.) Когда я села за монитор, ко мне тут же подскочил консультант, и совместными усилиями мы просканировали штрих-код на «паспорте» медведя, вбили его имя и моё (меня приятно удивили русская раскладка клавиатуры даже с наличием буквы ё), и без дополнительных капиталовложений мне было распечатано цветное медвежье свидетельство о рождении, указывающее его дату рождения, полное имя, рост (14 дюймов), вес (312 унций), окрас (коричневый), цвет глаз (коричневый) и владельца (меня). На кассе консультант достал плоскую картонную коробку (правда, когда я назвала её коробкой, меня поправили, что это дом) и заставил меня в неё дуть, чтобы она развернулась, после чего у неё оказались крыша с ручкой, два окна и открывающаяся дверь, в которую мне пришлось постучать. В этот переносной дом с надписью «I’m going home (Я еду домой)» и поместили моего медведя со всеми документами, хорошо ещё, что меня не заставили читать клятву медведевладельца, написанную на стене (заставляли маленькую девочку, которой кого-то купили, когда я только вошла в магазин) – ещё раз поздравили и отпустили, и я, попрощавшись, ушла бродить по другим магазинам игрушек.
[459x344] [483x362]
Что было потом

Чем ещё хороша на даче тёплая погода, так это тем, что можно ночами, сделав вид, что легла спать, сидеть в асе, как в городе и даже комфортней, потому что никто меня со второго этажа не слышит: перед понедельником засиделась до половины второго, перед вторником – уже до половины третьего, перед средой – до половины четвёртого с лишком, когда уже начало светлеть и, разбуженные первыми проезжающими автомобилями, заорали чайки. Во вторник до обеда и до ужина мы с мамой продолжили красить забор с внутренней стороны – сначала за берёзой, потом за сливами (так что я теперь не только в зелёную крапинку и воняю ацетоном, но и исцарапанная вся); папа сам покрасил его с внешней стороны за сиренью, а потом со скуки издёвки ради выкрасил три лавки в кричащий лилово-малиновый цвет; собак наконец-то встрял немного жопой в краску, чем и должно было рано или поздно закончиться его постоянное шатание вокруг да около. Когда забор наконец-то был весь покрашен, остатками краски мы с мамой с грехом пополам покрасили качели, причём во время этого действа меня угораздило вдохнуть какую-то мошку, а она видимо успела укусить меня в горло – труп несчастного насекомого мне удалось откашлять, а вот правая миндалина ещё долго жгла, чуть припухнув. Вечером мы с собаком прогулялись по Лучу, встретили одну из знакомых мне сестрёнок, не то Дашу, не то Полину (вечно их путаю), ей уже восемь лет и она отучилась свой первый год в школе; она проводила нас по всей первой линии, задала все те вопросы, которые задаёт мне каждый год – сколько лет мне, собаку, моим маме, папе, где я живу, где учусь, какой у меня мобильник и т.п., потом прежде, чем она убежала домой, немного постояли, она как всегда добралась до моего фотика, запечатлела меня, собака, выяснила, что я скоро уеду, но на следующее лето приеду опять, и мы расстались. После ужина я посмотрела замечательный документальный фильм об Арнольде Мери, решила: свой значок с Бронзовым солдатом, купленный в один из прошлых Дней Победы, немного поношенный и затем убранный в стол за лишением актуальности, по возвращении в город достану и присобачу к торбе опять – время доказало, что теперь это уже символ, актуальный всегда, а не в определённый временной отрезок. В среду за неимением забора я преимущественно читала, причём меня уверяли, будто на качелях краска ещё не высохла, поэтому читала у себя на втором этаже; вечером прошлась с собаком по родным Крутицам, и за нами увязался бродячий длинноногий песочной масти кобель с волчаристой головой, по грудь грязный, сопровождал всю прогулку и будто пас – рысил вперёд, останавливался, дожидался нас, позволял обогнать себя, обегал сзади и снова пробегал мимо, так и довёл до самого дома и побежал себе дальше как ни в чём ни бывало. В четверг с утра было ещё тепло, мама успела уже граблями собрать несколько стожков высохшей травы, ранее скошенной папой, но уже после полудня, не успела я к ней (к маме, а не к траве) присоединиться, начал с востока подкрадываться гром вместе с быстро шедшей тучей и усиливающимся ветром. Подкрался – и вдарил мощным ливнем, засверкал жёлтыми молниями, но надолго не задержался и так же плавно начал отходить дальше на запад, оставляя после себя ослабший до мороси дождь; потом небесная колесница начала ездить кругами, то приближаясь, то отдаляясь, и всякий раз, когда гром раздавался над самыми головами, стихия придавливала землю всеми доступными ей способами. Промежутки между такими грозовыми циклами составляли по часу, но трава, конечно, просыхать не успевала, пришлось на неё забить; окончательно откатилась непогода к половине девятого, мы с собаком погуляли по Лучу, потом с мамой и папой собрали мы ненужные уже детали отжившего бассейна и каркаса некогда стоявшего над ним тента, валявшиеся в яме и в траве вокруг неё, отволокли на помойку. Ночь с четверга на пятницу стала моей второй ночью подряд, наполовину проведённой с любимыми паверными альбомами в ушах; когда я наслушалась, мне взбрело в голову впервые в жизни осуществить махинацию, по детским поверьям приманивающую сны: лечь головой в ноги, ногами на подушку. Началось всё с того, что ногам было неудобно на подушке, и я засунула их под подушку, где было жарковато, а заснуть некоторое время мешал собственный пульс, бившийся в ухе, прижатом к твёрдой поверхности; но наконец я неожиданно вырубилась, а когда снова открыла глаза, было уже светло, около девяти часов. Время сна пролетело так стремительно, будто я просто моргнула – я давно не спала так крепко, и никаких тебе сновидений! – сочтя эксперимент проведённым, я снова поменяла голову и ноги местами, и мне тут же приснились, хоть и в какой-то бессмысленной короткометражке, Саакашвили, Гитлер и Лукашенко. Разбудили меня радостным известием: хоть изначально днём отъезда была запланирована суббота, родители неожиданно решили съехать сегодня вечером, тем самым ограничив моё пребывание на даче в этом году ровно двумя неделями; собрались совместными усилиями за рекордно короткое время – к четырём часам, хотя сперва думали, что Читать далее...

[378x342]
Видимо, судьба у меня каждый дачный пост начинать с хорошей погоды: в субботу опять потеплело, можно было собрать собственную клубнику, которую угораздило кое-где созреть в траве, начать спать без обогревателя. С собаком погуляли днём по Лучу, по его инициативе завернули сначала к пруду, – там двое пацанят лет десяти копали в вёдра прибрежную глину, хвастались, что будут фигурки лепить, сообщили, что там уже снова можно купаться, – а потом на отдельную тупиковую линию, где стояли сплошь богатые, за высокими заборами дома и пристраивались к дальнему краю всё новые участки, отбирая территорию у болота и перелесков. На пруду видели цаплю, папа же уже к вечеру углядел «орла», не по-орлиному часто махавшему крыльями – судя по небольшому размаху оных, пустельгу, – захотел показать мне и за рукав затащил меня левой ногой в лужу. Он же съездил в магазин за зелёной краской и уже в воскресенье с утра начал красить забор с внутренней стороны напротив стоянки, боясь, что мы бы забрызгали машину. В тот же день, стоило мне заикнуться о том, что-де в понедельник пора съезжать (до отъезда родня обещала, что пробудем на даче максимум 10 дней – под максимумом подразумевалась стабильно жаркая погода с возможностью купаться, в случае плохой погоды собирались съехать раньше, а понед был как раз десятым днём), мне втроём долго имели мозги на тему, что я думаю только о себе, что все проводят на дачах всё лето и что никаких важных мероприятий у меня в городе не срывается; в оправдание невыполненного обещания прозвучал только один аргумент: «Обещания, данные ребёнку (XD – прим. меня) сдерживать не обязательно» (но бесит не это, бесит то, что раз в год как минимум меня точно таким же образом наёбывают, но ни разу мне в голову заранее даже не закралось мысли о том, что такое возможно). В ночь с субботы на воскресенье мне помимо многого прочего приснился Дракула (это уже ломка по Юго-западу начинается, не иначе), более того – меня занесло к нему в гости; вопреки распространённым мнениям, граф оказался весьма радушным хозяином и вообще джентльменом, а его жилище – настоящим центром средневековой научной мысли. Эти выводы я делаю на основании того, что Дракула самолично препроводил меня в просторное, полутёмное, видимо полуподвальное, помещение с низкими потолками, превращённое в эдакий маленький музей с витринами по периметру и в центре; над первой от двери из витрин был закреплён монитор, на котором мелькали изображения учёных, в своё время работавших под протекторатом могущественного вампира – следует полагать, у него они скрывались от преследований, угрожающих им разделением участи Галилея. От рассматривания бородатых физиономий алхимиков и естествоиспытатателей и прочтения их замысловатых имён и прозвищ я время от времени переводила взгляд на витрины, где были выставлены экспонаты, свидетельствующие о работе этих учёных; к каждому предмету прилагалась табличка, сообщающая, как все эти ценные вещи называли средневековые невежи – особенно мне запомнилась коробка с коллекцией черепов небольших птиц, которую, если верить подписи, принимали когда-то за «сатанинский набор» или что-то вроде того. У меня за спиной копошились люди – очевидно, современные научные работники; я не обращала на них внимания, пока снова не появился Дракула и не отвлёк меня от монитора, пригласив меня к одной из дальних витрин явно с целью узнать моё некомпетентное мнение и снова оставив в одиночестве. Я воззрилась на находившееся под стеклом: это были рисунки, изображающие обезьян – некоторые были весьма нечёткими и схематичными, но на некоторых отчётливо узнавалась мордочка львиного, или львиноголового, тамарина, красивой золотистого цвета обезьяны; одна загвоздка: обезьяна это тропическая и быть замеченной в Восточной Европе уж точно никак не могла. Решив, что ошиблась, я предложила двум женщинам в белых халатах, как раз к этому моменту успевших склониться над рисунками вместе со мной, свериться с какой-нибудь энциклопедией; таковая была найдена, и иллюстрации в ней не оставили никакого сомнения в том, что на рисунках действительно изображён львиный тамарин. Женщины подняли восторженный шум над энциклопедической статьёй, которую сопровождали эти иллюстрации, зачитывали вслух что-то про стопу и про позвоночник этого самого тамарина, фотографировали текст, а я, подумав, что, в конце концов, животное могло и из какого-нибудь зоопарка сбежать, проснулась. Уже после завтрака папа привёз ещё краски (первую партию сам израсходовал всю), забор с внешней стороны красили мы с мамой, идя навстречу друг другу с двух концов, папа периодически путался то у меня, то у неё под ногами, собак участвовал в процессе в качестве наблюдателя; мама скребла кистью, как рубанком, краской залила траву, густо забрызгала руки по плечи, шею, грудь, пару раз даже попала краской в глаз, всё ведро у неё вышло, я же привычно экономила, на землю и не Читать далее...

В понедельник погода словно учла последние слова моего предыдущего поста: утром ещё дождило, после завтрака, когда мы с собаком обходили родные Крутицы, парило, как перед грозой, а к обеду установилось идеальное соотношение между припекающим с расчистившегося неба солнышком и прохладным ветерком, так что после обеда мы благополучно обошли ещё и Луч. Можно было наконец-то почитать на качелях под птичье пение, покачиваясь на ветру, время от времени отдыхая глазами на зелени, попутно потихонечку загорая. Плюс мне наконец-то удалось договориться, чтобы поподнимали мои посты на дайри, так что теперь мои драконы-тамагочи точно не умрут, и пересечься в асе с Ушастой и Мелифаро одновременно, и можно было на основании всего этого вместе сделать вывод, что жизнь таки налаживается вместе с погодой. Папа утром нашёл большую гусеницу, которую я пофотографировала; днём поехал в Москву покормить рыбок, полить растения, кое-что взять из дому или купить, вернулся уже в половине 11-го вечера. Поскольку читать в промежутках между загрузкой страниц в тёплые дни не было необходимости, я завела привычку слушать имеющееся на компе музло посредством наушников (сохранилась эта привычка и в холодные дни). Во вторник совсем жарко стало, так что, гуляя после завтрака в Луче, мы с собаком, не дойдя до последней линии, переглянулись и повернули домой; активизировались обитающие у меня на втором этаже муравьи, снова облепили весь стол; папа скосил траву на участке, а когда я вечером пошла с собаком по родным Крутицам, залез в Одноклассники и сидел до половины двенадцатого. Уже вечером вторника начало опять моросить; я перед сном наконец-то избавилась от второго одеяла и тёплой одежды и легла как в городе, налегке, но спала урывками; первый раз встала в пять, когда болезненно-жёлтый догорал рассвет, а когда окончательно встала в 11 (меня на даче будто кто завёл – встаю в 11, во сколько б ни легла), опять похолодало, моросило. Весь день был дождь, и снова до самого вечера только и делов было в свободное время, что читать, телек смотреть да к компу захаживать, а перед ужином я не выдержала, пошла с собаком побродить по родному с/т; брызгало холодными каплями в лицо, висел осенний туман, в 30 метрах не различить было, едет машина или стоит на месте; когда пришла ужинать, папа засел в Одноклассниках, пустил меня в 12-м часу, когда я уже всякой ерунды насмотрелась по телеку. В тот же день начался покос: утром ехали на поля порожние грузовики, вечером – набитые травой, их сопровождали комбайны; над ближайшим полем потом кружилась, перекрикиваясь, стая чаек. Мне по-прежнему не снилось ничего масштабного, сны продолжали приходить чёткими, хорошо запоминающимися, но короткими бессмысленными обрывками, хотя из множества этих обрывков хочется всё-таки выделить один, приснившийся в ночь со среды на четверг. Снилась заснеженная площадь на вершине какого-то холма перед каким-то зданием, была ночь, и с одной стороны неба ярко светила Полярная звезда, а с другой – Южный крест; мы с Дашей Шиповских из конца в конец этой площади пытались танцевать танго (XD), чтоб не замёрзнуть, но порадовал сон всё-таки не столько сим забавным фактом, сколько красотой пейзажа и полнейшей тишиной. В четверг продолжало холодать, продолжало лить с утра до вечера, и только, казалось бы, перед ужином дождь прекратился и мы с собаком ушли в Луч, как начало снова споро сыпать холодными мелкими каплями, до дома мы спешили уже практически под ливнем; папа снова съездил в Москву, подложил, помимо всего прочего, денег на счёт Интернета. Ночью во сне я пол-Москвы обходила и объездила, в последнем из обрывков пришла куда-то, где стояла в ожидании какого-то мероприятия средних размеров толпа народа. Читать сон В пятницу не потеплело, но небо расчистилось, дождей не было, и можно было с утра погулять с собаком по Лучу, а вечером мы с собаком же, мамой и папой осуществили вылазку в ближайший магазин, поскольку у последнего кончилось пиво; прошли через деревню, где Микки, как обычно, гонял кур, но дальше через поле папа идти не захотел, и мы свернули к шоссе и пошли вдоль него ещё перед мостом, пересекающим то, что когда-то было рекой Нарой, тем же маршрутом и вернулись, только на обратном пути куры уже не рискнули выходить из калиток на просёлочную дорогу. Прошло за это время и несколько киносеансов: перед понедом посмотрела Мглу (The Mist) по Кингу, перед вторником – Дороги войны, славную отечественную чёрно-белую вещь 58-го года, перед средой – Оно (It) по Кингу же, вчера вечером – Царство Небесное; выйдя после фильма почистить зубы, наконец-то увидела в небе звёзды: из загорода их видеть совсем другое дело, чем из города. Когда вошла в Интернет, ЛиРа обещала закончить технические работы в час; я дождалась – пообещала в 1.15; дождалась – пообещала в два часа, и я плюнула. И, поскольку в мозгу уже что-то закопошилось, воткнула в свой комп папины наушники с более длинным проводом, выдвинула комп из-под стола так, чтобы они дотягивались до кровати, и, раздевшись, забравшись под одеяло и выключив свет, врубила в наушниках с компа Algol (эмбиент такой). Как бывало и в Москве, я карябала в блокноте при свете фотика, и продолжительности альбома как раз хватило на нижеследующую ерунду:

Космическое

Если одиноко, не грустите:
В вашем доме людно и светло,
А представьте: на чужой орбите
Потерпел крушение пилот,

Выжил – и, наверное, напрасно:
Нет с Земли сигнала третий год.
Можно ли считать разумной расу,
Где забыли все – про одного?..

Но всё это выдумка, и только,
Просто сказка, взятая в пример:
В атмосфере, знаем мы, осколки
Корабля сгорят, как и комет.

Но однако, вопреки науке,
В её правде смысла не найдя,
Иногда, от беспричинной скуки,
В эту сказку верю – и тогда

Кажется при взгляде среди ночи
На холодный и безмолвный свет:
На одной из еле видных точек,
На одной из тысячи планет,

Потерявший свой билет обратно,
В темноте боящийся заснуть,
Кто-то над замолкшим аппаратом
Заживо вмерзает в тишину.

Вечером среды, уже после написания мною рецензии, в семейном кругу родилась трезвая мысль ехать в Метро за едой не на следующий день, а непосредственно в день отъезда, посему необходимость пораньше ложиться спать отпала; впрочем, я в любом случае рано не легла бы, что греха таить. Сделав вид, что легла спать, я осталась в аське с Нашим радио в ушах, и вскоре мы с Мелифаро изобрели новый вид спорта – пытаться угадать, какая песня будет следующей, параллельно гадая друг другу на книжках; в районе трёх он открыл счёт, угадав ДДТ, уже спустя минут 10 я сравняла счёт, угадав Снайперов, и счёт остался неизменным – 1:1 – до четырёх утра, когда игра закончилась. Проснувшись утром, я скоротала время до вечера, пока жара не спадёт, попрощалась со своими сообществами (с дачи я могу их читать, а вот постить трафик не позволяет), а затем прогулялась по делам насущным, вернувшись, постирала хаир, послушала краем уха 2х2 до конца Английского гетто (воистину херня а не мульт), да и сделала вид что легла спать. Второй матч по радиоясновидению между теми же игроками прошёл уже более насыщенно: в половине второго я угадала Земфиру, в без 20-ти три Мелф угадал Пикник (то есть скорее дождался наконец-то Пикника), в районе трёх я угадала ДДТ, в половине четвёртого – снова Земфиру (ей-богу не вру, видимо чуйка у меня на неё особая); в половине пятого игра завершилась на этом счёте 3:1 в мою пользу (это определённо прогресс, жаль только, что с дачи Наше не ловит). Я легла спать, а уже примерно через полтора часа меня разбудили (я снова вполне выспалась, ток глаза, как всегда, протестовали), и мы поехали в Метро, где с утра пораньше народу было немного. Закупились провиантом – я, в частности, нахватала тхины, хумуса, соевых молока и йогуртов, детского питания, кукурузных початков и репы, – и вернулись домой собираться; хотели собраться за час, а прокопались, естественно, до обеда, при том что я пожиток брала по минимуму – книжку, блокнот, пенал да комп, конечно, ну и телефон с фотиком и зарядками для них. Но вот мы с папой перетаскали сумки в машину, пока собак её сторожил, потом приползли мама с бабушкой, мы все набились в салон, с грехом пополам пристегнулись и точнёхонько в самые полуденные пробки и жару поехали. Сколько ехали, не помню, ибо из-за духоты и смрада доехала еле живая (чёртово обострившееся обоняние, похоже, это столько же плохо, сколько и хорошо): несколько раз, глотая воздух, как выброшенная на берег рыба, и не получая из него достаточной доли кислорода, как будто я глотаю воду, сидя на дне озера, я думала, что вот так вот и задыхаются и что состояние это определённо неприятное. Но в последний момент, когда в сознании меня мало что удерживало, мы добрались, я вывалилась, послонялась, шатаясь, по участку, от переизбытка кислорода долго зевала, но оклемалась, и мы стали разгружать вещи; с папой втащили комп в моё вечное летнее прибежище – на второй этаж, подключили инет через билайновскую приблуду, потом он начал присобачивать для бабушки телек на первом этаже, а я прогулялась по родным ресурсам – грузило страницы с непривычки медленно, дайри не загрузило вовсе, аська фурычила ток при отключении браузера, браузер – ток при отключении аськи. Потом пообедала, хотела почитать на качелях, несмотря на собачий холод, но вскоре заморосило, согнало меня на веранду, а там и полило мелким, промозглым, осенним дождём – как всегда, по закону подлости, встречает нас дача; вернулась за комп – инет уже грузил быстрее (кроме дайри – с ним он иметь дело таки отказался; я писала Ушастой, чтобы подняла там пост за меня, но пока не получила ответа), почитала, задолбалась и спустилась ужинать. Затянувшийся дождь заставил осуществить это в хозблоке, причём от недосыпа, передоза свежего воздуха, скуки или всего сразу глаза у меня уже тогда начали закрываться; после ужина засела в доме за телек, убедилась, что 2x2 в Подмосковье по-прежнему не ловит, пощёлкала каналами до новостей, потом чуть не заснула под новости, взбодрилась в начале Большой разницы – но конца у неё явно не было. Тупо из интереса, сколько это может продолжаться, я проторчала до половины полуночи, потом терпение кончилось, и я уползла к себе на второй этаж, куда меня наконец-то (этому предшествовало два лета уговоров) переселили окончательно (раньше я спала на первом). В штанах, водолазке и свитере я забралась под два одеяла, и оказалось, что моя новая кровать, на коей когда-то спал мой покойный внучатый дядя, скрипит, как сухой сосновый плот под асфальтоукладчиком, при малейшем намёке на движение. Поворочавшись и вдосталь насладившись этой адской музыкой, я вскоре заснула, проснулась в половине 11-го; дождь шёл по-прежнему, я завела традицию на втором этаже читать, пока грузятся страницы, а сидеть там приходилось часто, потому что собак быстро замерзал на улице, и я брала его наверх греться у обогревателя. Папа в яме, где когда-то стоял бассейн, развёл большущий, громко трещащий под дождём костёр – сжигал старые доски, заодно жарил шашлык; за два метра от костра лицо Читать далее...

[310x473]
Позавчера я снова легла в районе половины двух, вчера же встала рано, прокуковала утро дома за главную, пока мама с бабушкой ходили за пенсией последней, а затем забила на все кино и выставки, поскольку до полудня стояла погода пока нежаркая, с прохладным ветерком, и решила провести день где-нибудь на природе. Выбор пал на Кузьминки, где я сто лет не была (с прошлого года или с позапрошлого, уже и не упомнишь), и я поехала туда с двумя пересадками, через Курскую и Таганку, потом встала на платформе без малейшего понятия о том, в какую сторону лучше выходить (в прошлый раз, если мне не изменяет память, я тоже долго искала дорогу до парка). Однако нашлась добрая тётя, подсказавшая мне не только куда выйти из метро, но и куда потом пойти по подземному переходу; я надеялась, двигаясь согласно её установке, что, когда поднимусь на поверхность, узнаю местность и вспомню, в какой стороне парк. Местность узнала, но направление не вспомнила и пошла интуитивно, вскоре, впрочем, всё-таки спросив дорогу – оказалось, что угадала или подсознательная память каким-то образом сработала. В любом случае, я дошла до входа в парк, взгромоздилась на бордюр фонтана с Жар-птицей, в водах которого чётко отражалась невидимая радуга, а ветер приятно бросался в лицо его брызгами, посидела и двинулась всё время вперёд и вперёд. Вскоре с гребня перевала открылся живописный вид на пруды, вдоль которых я и пошла; в первом пруду местные жители уже вовсю купались, несмотря на запрещающие знаки, загорали и пикниковали на песке пляжа или на траве взгорка, катались на лодках и водных велосипедах вдоль противоположного берега, а по центру медленно дефилировала спасательская моторка. Я посидела немного на берегу у самой воды, позавидовала немного (немного, потому что сама скоро поеду на дачу) купающимся, а последующие пруды были уже всецело отданы кувшинкам, росшим зелёными островками и цветущим желтыми кубышками, и уткам, опекающим подрастающее поколение; там я тоже спускалась к мелководью пофотографировать, понаблюдать за живностью, просто отдохнуть в тени от нарастающего зноя. После всей этой красоты я вышла к дороге и Влахернскому храму, пошла по аллее вдоль различных построек Голицынской усадьбы, в различные музеи которых я снова поленилась заходить, а когда опять замаячили между деревьями пруды (а может, это уже была река), вырулила к ним, опять зашагала мимо праздных отдыхающих, а так же их детей и собак, и так до самой тропы, ведущей в московскую резиденцию Деда Мороза. Тропа эта была негостеприимно закрыта опущенным шлагбаумом, и я, как и в прошлый раз, пошла по пустырю под мерно потрескивающими линиями электропередач навстречу цивилизации, где я упустила автобус, но села на маршрутку и за 25 рублей с ветерком прокатилась до конечной, то бишь обратно до станции Кузьминки. Обернувшись таким образом до самой убийственной послеполуденной жары, я, прикупив газетку, поехала домой, страдать ерундой, пока Саус Парк по телеку не кончится; легла спать под богатырский мамин храп, проснулась утром, уже после полудня сначала моей маме позвонила мама Башмака, после чего я краем уха расслышала от первой, тут же засуетившейся и перевернувшей все книжные шкафы, что Башмак опять ни одной строчки не написал в эссе по русскому, а потом мне позвонили из театра «Человек», напомнили, что я сегодня к ним иду по записи нахаляву, попросили не опаздывать. После обеда мы с моей мамой поехали до метро, где она договорилась встретиться с мамой Башмака, опоздали на десять минут, но мамы Башмака не было; мы побродили туда-сюда вокруг метро, зашли внутрь, моя мама позвонила домой узнать, не звонили ли ей туда, и, чтобы не замёрзнуть от стояния на месте, я предложила выйти маме Башмака навстречу. Мы дошли до самого её дома и обратно, моя мама снова захотела позвонить домой – и углядела маму Башмака, стоящую в отдалении от метро; та заявила, что уже полчаса сидит на заборчике на входе во дворы (видимо, ожидала, что мы придём пешком) – так что немудрено, что мы её не заметили, интересно только, как она умудрилась не заметить нас. Состоялся чендж по принципу «на тебе Боже что нам негоже» - моя мама вручила маме Башмака папку с отксеренными ею из разных литературных источников листами, получила какую-то книжку для подготовки по ЕГЭ по алгебре, безуспешно попыталась сунуть ей деньги, и мы расстались, и я поехала на Арбатскую. Приехала, по Поварской и переулкам добежала до театра впритык, купила программку, встала поближе ко входу в зал; но спектакль опять задерживали, я успела съесть шоколадку, а администраторша всё так же всех встречала, требовала у неофитов загадать желание, предлагала всем программки, а когда все были в сборе, озвучила этакий эпиграф к спектаклю, дабы те, кто ещё не знает, что «Человек» - авангардный театр, были к этому готовы. Но вот зал открылся, я нагло устроилась в первом ряду, в самой середине, Читать далее...

Вчера я встала из-за монитора в половине второго ночи, сегодня вернулась за него в половине двенадцатого дня. Сварганила себе завтрак бедного китайского крестьянина – ту самую рисовую лапшу, которая на вид, может быть, и стеклянная, зато на вкус она однозначно резиновая, пахнет тоже неаппетитно и вызывает сильную жажду. Когда я, обойдя все ленты блога и все форумы, как обычно, просмотрела все фотографии с сегодняшнего спектакля, чтобы выбрать иллюстрацию для будущей рецензии, меня дёрнуло перечитать с Интернета «Комнату Джованни» Болдуина, и я осуществила это за один присест, до обеда; после обеда же поехала неспешно, ничего не читая (перечитанное следовало переварить), на Юго-запад, где сегодня мне предстояло посмотреть их второй, после Дракулы, культовый спектакль именно по этому роману. Приехала рано, до открытия, потолкалась в фойе, войдя, купила программку, изучила её, смолотив взятую с собой шоколадку (у меня окончательно оформилась привычка есть в театре в больших количествах шоколад, при том что раньше я его не любила да и сейчас не люблю во всех других местах, кроме театра), с открытием зала проследовала на своё законное место с краю последнего шестого ряда. Всё бы хорошо, если бы передо мной не маячила голова больно уж высокого человека, посему, дождавшись третьего звонка, когда все уже расселись и остались только претенденты на подушечки на ступеньках, я не стала дожидаться, пока наш ряд подвинут, и сама пересела на свободное место в середине ряда, обеспечив себе тем самым идеальную видимость и слышимость. Никто на это место более не претендовал, тем паче что шёл спектакль без антракта, и вскоре началось то, что я предвкушала всё сильней и сильней с того самого момента, как распробовала Юго-запад и начала всё больше и больше влюбляться в него.
На сцене – лабиринты решёток, клетки, как в зоопарке, те самые, в которых заперт каждый из нас, и в которых выживает только тот, кто не боится оставаться самим собой, не заботясь о том, восхищение или омерзение он вызывает у столпившихся по ту сторону прутьев зевак. Именно в этом – подчёркнутая антисоциальность романа Болдуина, не понаслышке знающего о том, что значит быть негром и геем в штатах 40-х и 50-х годов прошлого века, чей герой, Дэвид, накрепко повязан стерильной американской мечтой и, чтобы не запачкаться любовью, не провонять ею, бежит от неё снова и снова, губя и себя и других. Это бегство от своей сущности тождественно бегству от безжалостного и кровожадного общества, тождественно бегству из тесной комнаты с замазанными извёсткой оконными стёклами, комнаты Джованни, одухотворённой создателями постановки – любой из этих рывков обречён на провал, любой проигравший в этой битве обречён на одиночество. Парадокс: мы стремимся прочь от дома, когда находимся в нём, и стремимся домой, находясь далеко от дома – и точно так же мы иногда относимся к тем, кого любим, пусть даже и не сознавая этого. Всё это можно прочесть в романе – и всё это можно увидеть в спектакле, хоть и текст в нём звучит зачастую отнюдь не авторский, а некоторые фразы, которые кажутся мне ключевыми, не звучат в нём вовсе; сначала обильная ностальгически-исповденическая болтология, с которой стартует спектакль, утомила меня, и я утешала себя тем, что просто я всегда особенно придирчива к постановкам произведений, которые я люблю, но потом динамика действия начала нарастать, накаляться, и я простила режиссёру вольность с оригинальным текстом. При сегодняшнем перечтении романа я видела Леушина в роли Джованни, а Матошина в роли Дэвида, но режиссёр распорядился в точности да наоборот, определив Леушина на роль Дэвида, а Матошина на роль Джованни; но я простила ему и это, когда увидела, что он переквалифицировал Джованни из бармена в танцора (употребляю именно этот термин, поскольку понятие «стриптизёр» уже слишком опошлено): оказалось, что Матошин создан для танца, на него словно не действуют законы физики, а что ещё, как не танец, настолько сродни и страсти, и боли? При его первом появлении у шеста у меня чуть глаза не вылезли из орбит, однако же вернулись на место, после чего им оставалось только пялиться на это потрясающее зрелище, которое, к огромному моему сожалению, по большей части происходило на заднем плане, откуда видно его было, конечно же, не так хорошо, как на переднем. Воистину, сегодняшний спектакль стал лучшим, каковой только можно выдумать, прощальным подарком для меня (он стал последним из посмотренных мною в этом сезоне, теперь я не увижусь с Юго до сентября), объединив в творческом тандеме двух моих любимых актёров: их неповторимые брутально-экспрессивная пластика и манера речи, талантливейшая игра с абсолютной самоотдачей и надрывом – отчаянная, если можно так выразиться, игра, – красивые тела в чёрных коже и сетке – всё это создаёт два чертовски притягательных образа, рядом с которыми все прочие персонажи, также яркие, колоритные, характерные, выглядят лишними, даже раздражают. Когда кончаются слова, которые также кажутся совершенно ненужными и Читать далее...

[410x450]
Сегодня во время обеда я озаботилась вопросом, как добраться до театра-студии «Человек», куда я на сегодня взяла билет; при посещении его сайта выяснилось, что от Арбатской, Баррикадной и Пушкинской до него примерно одинаковое расстояние, и я, тщательно перерисовав карту на бумажку, решила избрать максимально знакомый маршрут, то бишь, в должный срок вывалившись из дому, доехала до Арбатской и пошла по Поварской. Ориентируясь по своему самопальному добиралову, я свернула в Малый Ржевский переулок, оттуда – в Скатертный, и сразу же за поворотом стал уже виден маленький, невзрачный театр, притулившийся в окружении разномастных старых домов, достаточно невысоких, чтобы оттуда, как везде в историческом центре столицы, видно было небо. Пока я разглядывала афиши, меня нагнала пожилая пара, шедшая с самого начала Поварской за мной по следам и совавшаяся в каждую арку; откуда ни возьмись, появилась тётка в зелёном, сообщила, как рада нас всех видеть в театре, предложила зайти внутрь или ещё погулять, как будто бы мы без неё не догадались, и потребовала загадать желание, ибо оно непременно сбудется. Старики вошли, а я решила ещё побыть на воздухе, ибо добралась до театра рано, почти за час; тётка высказала надежду на моё возвращение, как будто бы я удрала куда-нибудь с купленным билетом, и я, на всякий случай загадав это самое желание, переместилась в ближайший дворик, абсолютно безлюдный и густо пропахший цветущими пионами. Там, в тишине и покое, я проболталась на неудобных качелях около получаса, затем вернулась в театр и тут же снова угодила в руки зелёной администраторши, которая, треща без умолку, торжественно надорвала мой билет, пообещала положить табличку с надписью «не занимать» на моё место, продала мне программку за 20 рублей и наговорила ещё кучу всего, так что я насилу от неё ускользнула в подвальный этаж. Там ютилась раковина с зеркалом, две туалетные кабинки унисекс и крошечный уголок пустующего гардероба, так что я сразу почувствовала себя словно у кого-то дома в гостях; когда я поднялась опять наверх, в холле, который лучше было бы назвать предбанником, уже играла музыка, пахло кофе из автомата (это единственный театр на моей памяти, в котором нет буфета), появлялись люди, преимущественно пожилые; всех прибывающих администраторша встречала, как родных, шумно радовалась и решительно у всех требовала загадать желание, «потому что это как с новой едой», и купить программку, потому что в ней очень-очень важные сведения (программка действительно расписывала все 13 эпизодов). Потом она принесла два листа бумаги – для записи на последние спектакли этого сезона и на следующий сезон; на первом листе можно было помимо прочего записаться на бесплатный просмотр спектакля Зигзаг, и я, как человек на халяву падкий, недолго раздумывая, пополнила список желающих своими именем и телефоном. Тем временем народ скапливался, вскоре яблоку стало негде упасть, а включившийся кондиционер вкупе с открытой на улицу дверью создавали отменно вымораживающий сквозняк, вот уже и администраторша толкнула вступительную речь, предупреждая, что «это самый авангардный авангард, какой только может быть», и что некоторые шутки ниже пояса могут оскорбить чьё-нибудь целомудрие, но спектакль задерживали минут на пять, никого в зал не пуская; но вот его открыли, публика (очевидно, большинство по записи, а не по билетам) хлынула внутрь, и когда я подтянулась, моё место в середине первого ряда было уже занято. Зелёная администраторша хотела пристроить меня на свободное место во втором ряду, но я, памятуя о давешней обиде, учинённой мне администраторшей Луны, потребовала освободить моё законное место, апеллируя к честно купленному на него билету, и инцидент («видимо, табличку не на то место положили») был тотчас же устранён. Это был, к тому же, ещё и театр с самым маленьким залом на моей памяти, даже меньше Покровки; сцена – квадратная коробка с тремя стенами, сложенными из квадратов, похожая на помещения для инсталляций современных художников. Эта ассоциация оказалась довольно-таки верной – ну да разберёмся по порядку, что подразумевает современный театр под «самым авангардным авангардом».
Что получится, если трёх великих абсурдистов от драматургии – Валера Новарина с его фольклорным языком, Даниила Хармса с его изысканной «заумью» и Эжена Ионеско, разрушающего язык как таковой, – смешать, нарушая всяческий хронологический и логический порядок, с произведениями французского и русского народного площадного театра, главный символ которого – дубинка – настолько очевидно фалличен, что Фрейд плачет по нему горькими слезами? Получится «Entre nous/Между нами», детище совместного русско-французского проекта «Перспектива», а именно – французского режиссёра Кристофа Фетрие и русских актёров труппы театра «Человек», получится полуторачасовая антология лучших образцов фарса, вырванных из Читать далее...

[403x538]
Сегодня по возвращении из кино я благополучно успела и пообедать, и рецензию написать, а после этого снова покинула дом родной, дабы поехать со свежими комиксами до Добрынинской и вернуться в театр Луны. Никуда не торопясь, до метро снова выбрала «экскурсионный» автобус, до театра добралась впритык, и снова проверявшая билеты старушка намекнула, что если бельэтаж (а мой сторублёвый билет был туда же, куда и в первый раз) будет закрыт «по техническим причинам», мне можно будет устроиться в партере. Естественно, я, купив программку, сразу же прошла в партер, встала в сторонке в ожидании последних звонков; тамошняя бабка-надзирательница тут же принялась мне втолковывать, что мест не будет и чтобы я шла к себе на бельэтаж, я ей, в свою очередь, объясняла, что не первый раз в театре и знаю, что свободные места всегда остаются, и чем дольше она приставала, тем менее дружелюбным становилась интонация разговора с обеих сторон. Звонки тем временем звенели, народ валил вполне густо, ибо таки был выходной день, а не будний, как в прошлый раз, однако с третьим звонком места в середине первого ряда ещё остались, и я устроилась было там, но ненадолго – законные обладатели этих мест меня согнали. Уже после третьего звонка я переместилась в середину третьего ряда и, когда уже свет погас и начался спектакль, была абсолютно уверена, что уж там-то останусь хотя бы на всё первое действие; однако вопреки тому, что обычно после третьего звонка опоздавших в зал не пускают, появились какие-то личности, прошедшие в первый ряд и обнаружившие свои места там занятыми. Я мысленно позлорадствовала было, однако занявшие места не собирались их освобождать; вмешалась надзирательница, они долго что-то неслышно обсуждали, и, дабы решить проблему (видимо, у двоих людей оказался билет на одно место или один из них был приглашённой важной персоной), она, видимо, припомнила мне мою упёртость и науськала опоздавших на меня. Они не поленились пробраться ко мне в середину третьего ряда, а мне пришлось пробираться обратно и пытаться выискать глазами в полутёмном зале пустые кресла; таковые были, но мне не хотелось больше никого беспокоить, к тому же надзирательница снова пристала ко мне, настойчиво выпроваживая в бельэтаж, и я, смирившись с тем, что она в любом случае не даст мне спокойно посмотреть спектакль, если я не уйду, поднялась наверх. В бельэтаже оказалось свободное место с краю второго ряда, и я устроилась там – оттуда настолько хорошо было видно и слышно, что даже в антракте я не стала заботиться о своём законном месте где-то в третьем ряду и осталась там. А теперь о спектакле – это был уже не проект постороннего режиссёра, как «Рубиновый вторник», а вполне типичный образчик, выражаясь словами коллег-критиков, «прохановской порнографии», с коей мне захотелось познакомиться лично, расширения кругозора ради.
«Камера обскура» - первый педофилический роман Набокова, предтеча «Лолиты» на русском языке, в котором разменявший полвека коллекционер Бруно расплатился жизнью за страсть к шестнадцатилетней нимфетке Магде; «Губы» - мюзикл по этому роману, дополнивший его сюжет, для пущей актуальности, желанием Магды стать кинозвездой, ради которого ей и нужны деньги богача Бруно, плюс ещё несколькими незначительными деталями. Как и в большинстве мюзиклов, в либретто и этого мюзикла тоже лучше лишний раз не вслушиваться: нелепица та ещё, к тому же по некоторым песенкам можно было бы классифицировать его как детский мюзикл, кабы не щекотливая тема и трагический финал. Также, как и большинство мюзиклов, этот несёт исключительно развлекательную функцию: комедией его не назовёшь, ибо хоть многие зрители привычно смеялись над неким подобием шуток, то мне было отнюдь не смешно, и не назовёшь и драмой, ибо ему не хватает глубины и убедительности, чтобы можно было сочувствовать кому бы то ни было из персонажей (может быть, играй Горна не Бегма, хоть он тоже немного харизматичен, а Полосухин, он бы сделал этого персонажа многогранней, хотя я совершенно не могу представить этого актёра в подобной роли). Впрочем, я и не ожидала чего-то большего от произведения заведомо эстрадного жанра, а поскольку на эстраде основную роль играет картинка, обстановка, декорации, если хотите, то похвалю идею использования выдвигающегося, на манер старинного фотообъектива, экрана, видеоряд на котором, сопровождавший время от времени театральное действие, был весьма любопытен, так что я даже посоветовала бы Проханову подумать о карьере артхаусного кинорежиссёра. Но больше, к сожалению, хвалить особо нечего, хоть и ругать не хочется тоже: актёры петь умеют и играть стараются, экшн не провисает, женская половина публики от мелодраматических перипетий в восторге, и даже меня одна-единственная из арий, исполняемая женой Бруно, Аннелизой (Солнцева), немного зацепила. В общем, для того, чтобы отдохнуть и Читать далее...

Вчера вечером мы с Ушастой долго и мучительно обсуждали крайне скромное расписание сеансов Рок-волны в московских кинотеатрах, а именно – что слишком рано, что слишком поздно, а что может оказаться слишком дорого, и даже рассматривали возможность просто погулять где-нибудь с утра, дабы на фильм я выбралась когда-нибудь потом. Сомнения в успешности нашей первоначальной задумки развеял мой вечерний звонок в кинотеатр Ролан – там на сеанс на 12 нам пообещали билеты по 120, и мы ушли спать, будучи абсолютно спокойными насчёт сегодняшнего дня; следует добавить, что я уползла из-за монитора и телека по собственным меркам рано и не без удовольствия, поскольку вчерашнее дурное известие о моём скором отбытии в поля немало поспособствовало моей усталости в частности и не лучшему расположению духа в целом (приношу свои извинения всем, на кого нагавкала в аське вчера). Сперва я послушала Наше, а потом решила бороться с убийственной жарой, распахнув окно настежь и избавившись от одеяла; жаре на эти мои действия оказалось наплевать, зато это весьма обрадовало комаров, хотя комары были меньшим злом по сравнению со всеми теми звуками с улицы, которые стали слышны кристально ясно. Какая-то пьяная болтовня далеко внизу под окном, визг шин стритрейсеров, проходящих повороты на въезде на нашу улочку и на выезде с неё, какая-то перестрелка, заставившая возмущённо взвыть автосигнализации, и прочая, и прочая… слушая всё это сквозь дрёму, я мысленно признавалась в любви к своему району, где всё это возможно. На рассвете, разбуженная чириканьем балконного воробья, я вздохнула с облегчением в отсутствие жары, комаров и шумов и ещё немного поспала по-настоящему, проснулась задолго до будильника, но провалялась ещё некоторое время после того, как он отзвонил. Позавтракав, я пораньше выкатилась из дому, прокатилась на «экскурсионном» автобусе по району, в метро спустилась раньше назначенного срока, но Ушастая уже ждала меня там несколько минут; вместе мы доехали до ЧП, и стоило нам выйти из метро, как на площади вокруг памятника Грибоедову нас встретил настраивающий инструменты оркестр в красной форме, окружённый папарацци, зеваками и ментами. Сначала мы удивились этому зрелищу, ибо день России вроде как везде отпраздновали ещё вчера, но потом Ушастая вспомнила - в связи с каким-то юбилеем данного симпатичного транспортного средства сегодня проходил парад трамваев; впрочем, трамваи, на мой взгляд, симпатичны тогда только, когда в нём едешь или когда он неспеша проплывает мимо в автомобильном потоке, а не когда вокруг них устраивают шумиху. Пока мы шли по бульвару, трамваи всех мастей, начиная от старушек Букашек и им подобных с деревянными боками, стояли пустыми в ряд на рельсах, а проезжую часть перекрыли от остального движения, и на ней тоже начинали появляться любопытствующие люди. Мы же просто гуляли, и когда дошли до фонтанов, начинающая уже умирать от жажды я бросилась было к ним с вполне определённой целью, но потом раздумала, ибо всё-таки было там мелковато и грязновато, и мы, посидев на каменном бордюре, двинулись дальше, до Ролана. Там мы приобрели обещанные билеты по 120, я наконец утолила жажду посредством тамошнего чистого фонтанчика, в котором была превосходная солоноватая вода, и мы, поскольку времени у нас было навалом, потопали назад, ибо у Ушастой после покупки билета остались деньги и она надеялась присмотреть себе ошейник в магазинчике Дяди Бори. Трамваи поехали друг за другом сначала нам навстречу по одной стороне бульвара, потом параллельно нам по другой, описывая круг; вокруг них носилось множество народу с камерами и фотоаппаратами, а возглавляла шествие, как мы увидели, когда оно поравнялось с нами, конка, запряжённая четвёркой грязно-белых, – страшное зрелище, особенно (или, вернее, даже?) для нынешнего века. Парад обогнал нас и, когда мы подошли на гремящую оркестром площадь, уже финишировал; журналисты плотной массой окружили зашоренных лошадей, совали им в морды свои записывающие бандуры, виднелись люди в майках с символикой праздника, даже одна свадебная пара попалась нам на обратном пути – всё свидетельствовало о пышном размахе нелепого мероприятия. У Дяди Бори оказался закрытым, и мы пошли назад ни с чем; вскоре парад опять тронулся на новый круг, снова догнал и обогнал нас, поперёк бульвара снова метались ловцы удачных кадров, меня же (хотя не только меня) гораздо больше привлекла кавайнейшая двухмесячная дворняжка Жучка, выгуливаемая какой-то старушкой, которую (в смысле щенка, а не бабку) я так и не успела сфотографировать. Мы с Ушастой опять тормознули у фонтанов, уютно устроились на камнях в тени дерева; когда Ушастая принялась меня, вольготно разлёгшуюся, фотографировать, мне на морду упало несколько капель, не похожих на те, которые ветром приносило из фонтана. Мы тут же выскочили из-под дерева радоваться дождю, однако он притих, не успев и начаться, и мы ещё немного посидели с противоположного края фонтана, а потом, ибо по-прежнему у нас в запасе оставались добрые полчаса, решили дать по Читать далее...

Этой ночью, стоило вовремя (то бишь до рассвета) лечь спать под сверкание зарниц, полосующих небо на горизонте, как приснилась следующего содержания ерундовина: я оказалась на площади, где толпилось много народу, перед зданием, которое можно назвать дворцом или особняком; был вечер, горели фонари, кажется, работали фонтаны. По ступеням дворца спустилась какая-то тётка и подозвала меня и ещё одну девушку, низенькую и полненькую, с которой я, по сюжету, уже давно работала вместе; мы пошли за ней внутрь и прошли через зал, отливающий изумрудным цветом. В зале ничего и никого не было, кроме трона в середине, на котором неподвижно восседал немолодой мужчина; мы не поднимали на него глаз, но боковым зрением я разглядела, что больше всего он смахивает на Магнито из фильмов про Людей Икс. Тётка сказала нам, что ему, этому дядьке, нужно такое-то количество яблок, и оставила нас; в маленьком помещении без окон сбоку от изумрудного зала действительно оказались яблоки, мы отсчитали нужное количество, принесли их в зал и, кажется, просто сбросили их на пол к ногам дядьки, потому что он ничего не сказал и не сделал. Мы прошли в другое боковое помещение, противоположное первому, но тоже маленькое и без окон, где были умывальники, и, о чём-то непринуждённо болтая, умылись и напились; пробегавшая мимо какая-то девушка, видимо, так же, как и мы, прислуживавшая дядьке на троне, посмотрела на нас с каким-то страхом – видимо, остальным нельзя было там умываться, а мы-то знали, что уже заслужили каким-то образом эту привилегию. Потом мы снова вышли на улицу, но та тётка опять подозвала нас спустя какое-то время и протянула нам поднос с двумя тарелочками; упитанная девушка схватилась за тарелочку с ягодами, я – за тарелочку с вареньем, и на сей раз тётка лично сопроводила нас в зал и стояла за нашими спинами, пока мы топтались перед дядькой на троне, уставившись в пол и протянув свои тарелочки. Время тикало, а дядька по-прежнему не подавал признаков жизни, и мы молчали и не двигались; и вдруг он приподнял руку, и я, уставшая от ожидания, сделала шаг вперёд и подставила ему под руку свою тарелочку, чтобы он смог взять её. Как только это произошло, тётка вывела нас из дворца, но прошло ещё меньше времени, прежде чем она появилась в третий раз – и теперь уже она позвала меня одну; застыв перед дядькой на троне, я думала о том, что сейчас будет либо что-то очень хорошее, либо что-то очень паршивое, и даже не поняла как следует, кто озвучил мне новый приказ: тётка или сам мужик. Говорилось же в этом приказе, что мужику срочно понадобилось 65 воздушных шариков, причём в кратчайшие сроки, и я понимала, что не успею их надуть, хотя бы потому, что не умею, и что если не успею, мужик меня прикажет уничтожить, и что после того, как он предпочёл меня, а не её, просить помощи у той полной девушки будет бесполезно. Я прошла в очередное боковое помещеньице, где стояло несколько странного вида агрегатов, словно с разливным пивом; тут до меня дошло, что самостоятельно надувать шарики не придётся: шарик надевался на носик агрегата, при нажиме на рычажок шарик надувало воздухом… вот только в процессе снятия шарика с носика и попытки завязать его хвостик узлом он безнадёжно сдувался и напрочь терял весь презентабельный вид. Промучившись так некоторое время, я плюнула на эту затею, быстрым шагом вышла из замка и, подойдя к стоявшей в стороне от толпы группе молодёжи, саркастически-весело, ни к кому конкретно не обращаясь, попросила меня поздравить с тем, что сегодня я умру только из-за того, что не умею надувать воздушные шарики. Неожиданно откуда-то появилась Даша Шиповских и вызвалась мне помочь, за ней ещё несколько человек, которых я толком не разглядела, потому что мы поспешили обратно во дворец, и все принялись надувать шарики; в конце концов и я обнаружила из всех агрегатов один настолько удобный, что и у меня начало получаться надувать их вместе со всеми. В итоге, когда мы оторвались от работы, весь пол маленького помещения был покрыт воздушными шариками различных размеров, форм и цветов, и мне сообщили, что их тут около 120-ти, а так же объяснили, что они якобы нужны мужику для того, чтобы дышать чистым кислородом; тем не менее, я предложила выбрать из них для него самые красивые и, довольная тем, что всё хорошо закончилось, проснулась. Как я заранее и решила, к трём я поехала на Арбатскую смотреть в Художественном, в Синем зале, Ведьмину службу доставки с DVD; приехала вовремя и, купив билет, сразу прошла в зал, устроилась на привычном боковом месте третьего ряда. Опять-таки, много говорить не буду о детском аниме, которое старше меня и наверняка уже посмотрено всеми желающими; скажу только, что это самое, пожалуй, спокойное и размеренное из творений Миядзаки, без глобальщины и фантастичности, построенное по хрестоматийному сказочному шаблону, но от того не менее симпатичное, нежели остальные. Не без удовольствия в очередной раз отдохнув глазами на рисованных пейзажах, я после сеанса прогулялась по раскалённому летним солнцем Арбату до Читать далее...

[347x462]
Давеча покончив с рецензией и другими делами в сети, я с аськой на мониторе и Нашим в ушах прекрасно скоротала ночь до половины пятого, покормила комаров, выложила то безобразие, что угнездилось постом ниже, на СтихиРу, а затем при свете мягкого утреннего солнышка и пении птиц ушла спать. Проспала опять до обеда, а к трём набежали красивые серебристо-сизые тучи, запасмурнело, поднялся ураганный ветер, закрапал дождь; следом засверкали молнии, дождь постепенно перерос в ливень с мелким градом; ливень погасил ветер, и стал слышен далёкий рокот грома, похожий на шум от летящего самолёта. Рокот приближался, становился объёмнее, раскатистей, одновременно ярче становились вспышки; потом так же плавно всё сошло на нет, остался только дождь, а когда и он стих, быстро вернулась жара за тридцать, высушила всё, будто и не было. В эту жару я и добралась до метро, приехала, от Курской по кольцу, на Таганку и перед театром, соответственно, на Таганке и оказалась за полчаса до спектакля. Время помогла скоротать ближайшая театральная касса, где я прикупила ещё билетик (а что в такую жару делать прикажете, кроме как по театрам сидеть?), а затем вошла в «лучший театр России», где год с копейками, со времён «Горе от ума – Горе уму – Горе ума», не была, заново порадовавшись его интерьерам и разорившись на очередную программку аж за сто рублей. В ней, как и в прошлый раз, уместилась и хвалебная песнь самому театру, и биография автора поставленного произведения – сегодня это был, не много не мало, юбиляр Франц Кафка. Со вторым звонком я пролезла в небольшой зал, на своё место в 12-м ряду, и поскольку проход на этот ряд был только с одной стороны, я не стала заботиться о перемещении поближе, к тому же зал в конце концов всецело заполнился, да и видно и слышно было, если не откидываться на спинку кресла, было отлично.
«Замок (Das Shloss)» - роман не громадный, но и не маленький, а спектакль длится всего полтора часа (видимо, ничего более продолжительного Таганка не ставит), поэтому неудивительно, что постановщики безжалостно скомкали сюжет произведения, сделав повествование не плавным, а урывочным, бестолково мечущимся из одного скупо освещённого угла большой сцены в противоположный такой же. Но недостаток действия я ещё могу простить, однако смыслу в спектакле досталось и того пуще – проще говоря, ему выделили совсем уж мизерное место, так что не читавший романа зритель, вне всякого сомнения, решительно ничего не поймёт. «Замок» - это в первую очередь притча, должная вызвать в каждом сталкивающемся с ней размышления о форме и содержании земного бытия, в ней землемер К. прибывает в Деревню, как человек прибывает в мир: там его никто не ждал, и его призвание там никому не нужно – ему приходится работать и жить по правилам, которые навязало ему окружающее его общество. Он мог бы вернуться домой, но его идеей фикс становится попадание в Замок, которому подчиняется Деревня, но обитаемость и даже сам факт существования которого можно поставить под сомнение; под этим Замком можно понимать и государственную власть, и самого Бога, и внутреннее эго, да что угодно в зависимости от взгляда на роман. Ради своей цели К. пренебрегает любовью и дружбой, пытается использовать других людей ради собственной выгоды, но на самом деле используют его – и роман обрывается, так и не позволив герою достичь Замка, сделав его путь нескончаемым во времени и пространстве. Зачем я вам всё это рассказываю? – чтобы никто вдруг не подумал, будто поставить абсурдистское произведение легко; но поневоле я припоминаю не менее аллегоричного и символического «Улисса» Джойса, блестяще поставленного театром Фоменко, и добавляю: при должном мастерстве поставить подобное произведение вполне возможно. И вынуждена признать, хоть и отдавая при этом должное уважение жизненной энергии 90-летнего Любимова: ему не удалось передать философской глубины текста Кафки, ограничившись лишь его внешней, поверхностной частью, словно бы чтобы просто развлечь читателя. В воплощении этой материальной оболочки романа, отделённой от его же души, количество нелепостей, при всех моих тёплых чувствах к авангарду, явно превышает количество удачных режиссёрских находок: такие же, как и в Горе от ума, попытки пропеть не предназначенные для этого строки и мигающие фонарики на касках массовки (они что – шахтёры, а не крестьяне?) кажутся мне неуместными, коробит подчёркнутое сходство ихнего Старосты с Гитлером (не только внешнее, но и в интонациях, и он единственный, кто что-то говорил по-немецки), а ещё я так и не поняла предназначения хитрой светящейся штуковины, со скрипом ворочающейся над сценой и бросающей на задник, на котором и так маячит тень замка, ещё одну тень, бесформенную, однозначно там лишнюю. «Музыкальное» оформление противно пилит мозги, крутящиеся конструкции а-ля турникеты из супермаркетов в качестве декораций центра сцены ничем Читать далее...

Последняя глава дневника Ван Хельсинга

Всем древняя правит истина:
Кто проклят, тот обречён.
И ты, что в своём неистовстве
Нарушил святой закон,
И ты, что из волчьей верности
От благ отреклась земных,
Чтоб крест один на двоих нести,
Который сулили сны,
Без тени, без отражения,
Без права на свет смотреть,
Вы были мне лишь мишенями,
Я думал, что нёс вам смерть.

Я вас судил и вынес приговор,
Но шепчут окровавленные губы:
«Никто по-настоящему не мёртв,
Пока его ещё хоть кто-то любит!»

Я понял под шёпот раненый:
Не свету служил, а тьме!
Мне б кто объяснил заранее –
Я б разве тогда посмел?
Я понял: не смерть – спасение,
Ей душу не обогреть, –
А то, чего нет бесценнее:
Любовь, что затмила грех.
Уж поздно менять, что сделано,
Писать – всё, что я могу.
Слова мои – неумелые,
Но Богом клянусь – не лгу.

Строка к строке перо плетёт узор,
Плетёт узор изысканный и грубый:
«Никто по-настоящему не мёртв,
Пока его ещё хоть кто-то любит!»

На этом пора, наверное,
Закончить мою главу.
Кто знал, что записки смертного
Бессмертных переживут?..
В них кто-то прочтёт историю
О том, как полтыщи лет
Вы ждали любовь, которая
На горле оставит след,
И как, умерев, сумели вы,
У тленных сердец в плену,
Скреплённых колОм осиновым,
В легенду одну шагнуть.

А может быть, вы живы до сих пор –
Людской ошибкой правды не погубишь:
Никто по-настоящему не мёртв,
Пока его ещё хоть кто-то любит.
[300x416]

Вчера вечером, плавно перетекающим в ночь, отстрелявшись с рецензией и прочими мелочами и сделав вид, что легла спать, я ещё немного просидела за монитором, приписав последнюю пару куплетов к той ерундовине, которую начала писать после Дракулы – теперь думаю, выкладывать её или нет, поскольку если в полусонном состоянии у неё ещё виден какой-то смысл, то поутру, взглянув трезво, ужасаешься, насколько я разучилась, со времён «Осеннего», писать. Ну да сейчас не об этом: уйдя спать уже по-настоящему, я ещё немного послушала Наше и только потом с грехом пополам (налетевшие в окно комары жрали меня с особенным аппетитом, но с этим-то как раз я уже свыклась, но писк их при этом мешает заснуть) отрубилась и проспала опять до обеда. Не успела я и обернуться, как пора было выходить – и я вышла под зачинающийся грибной дождичок, вышла поздновато, но, догнав чуть было не уехавшую из-под носа маршрутку, вовремя доехала до Юго-запада, где никаким дождём и не пахло. Вовремя я оказалась и в театре, купила программку, прошла в зал, на своё место в последнем шестом ряду ближе к краю, и дальнейшие три часа заставили меня забыть о том, что я, собственно, сижу в зале среди таких же зрителей (поневоле напросилось сравнение хорошего спектакля со сновидением, во время которого человек тоже не помнит, что он лежит у себя в кровати). Но, как я люблю говорить, обо всём по порядку, под чем следует понимать: к чёрту неинтересные подробности, рецензия расскажет обо всём.
Премьера недавно отгремевшего конца весны, постановка чеховской «Чайки», пьесы неоднозначной и потому немало мною любимой, сумела меня порадовать присутствием на сцене во всей их красе двух моих так же немало любимых актёров Юго-запада – Матошина и Леушина. Первый в роли Треплева создал драматического персонажа поистине гамлетовского масштаба – мятущуюся душу с энергией сжимающейся и распрямляющейся пружины, издёрганную, дерзкую, настолько же резко противопоставленному всему остальному миру, коему такой накал страстей недоступен, насколько его же, Матошина, Дракула. Второй Тригорина, во всех школьных сочинениях, написанных на «отлично», привычно изображаемого подлецом, превратил в пылкого невротика, в глубине чувств и подлинности страданий которого не приходится сомневаться. Под стать им двоим и вершина любовного треугольника – Заречная, сыгранная Дымонт не как наивная, легкомысленная, увлекающаяся девчонка, а как самодостаточная личность, осознавшая и принявшая своё призвание, без жалоб несущая крест любви к искушённому беллетристу и достойная поклонения отчаянного декадента. Невозможно тут рассуждать о том, кто из этих троих героев талантлив, а кто бездарен: все они очевидно неординарны, как и полагается творческим людям, и у каждого из них своя трагедия, по-чеховски безысходная и по-чеховски не имеющая никаких виноватых, кроме их самих, сколько бы их не мучило окружающее их человечество. Все они – творцы, обречённые на одиночество, и все они – намертво привязанные всяк к своему озеру чайки, но сами себя подстрелившие, и этим духом самоуничтожения, такого изысканного и утончённого и при этом безжалостного и кровавого, пропитана вся постановка – пронзительная, контрастная, проносящаяся стремительной вспышкой. Отличная постановка – отличный повод для всякого желающего подкинуть жирной пищи своему уму, порассуждав о сути и смысле искусства и о цене служения ему, а также о многом другом, о чём написал Чехов и на что не забыли должным образом указать авторы спектакля. Помимо всей этой философии, помимо потрясающей актёрской игры (к уже упомянутым троим следует добавить и всех остальных, более чем характерных, ярких, убедительных и запоминающихся) славен он ещё и великолепной музыкой, как всегда выразительным светом, и как всегда уже не нужны ни громоздкие декорации, ни вычурные костюмы, ни птичье чучело и звук выстрела из-за кулис – и без него от финала озноб продирает вдоль хребта; никогда я не устану напоминать, что не наружной обёрткой, а мастерством пластики, жеста, мимики, интонации, искренностью и самоотдачей привлекает к себе Юго-запад. Сегодня я стала свидетелем блестящего прочтения, а точнее – проживания классики, и теперь могу порекомендовать его всем, ведь – да, это я тоже уже много раз говорила – для того, чтобы что-то понять, пьесы надо не читать, а смотреть, причём смотреть в хороших театрах, одним из которых и является Юго-запад.
Более того, добавлю уже не по уставу, этот самый Юго уже не только сравнялся по количеству записанных мною в шедевры спектаклей со старой доброй Покровкой, где я посмотрела спектаклей уж явно больше (учитывая то, что весь немалый репертуар Покровки я уже осилила, а на Юго – менее половины немалого репертуара), но и грозит перегнать, ведь у меня на носу последний в этом сезоне визит туда не скажу на что, скажу только, что это что-то тоже наверняка окажется сногсшибательным. Впрочем, это самое количество ещё и проверяется временем (когда-то я каждый спектакль Покровки готова была записать в шедевры, теперь вижу, что Читать далее...

Что было до Дома я успела пообедать и пострадать ерундой, а затем поехала на Добрынинскую и приехала туда достаточно рано, чтобы никуда не спешить; поэтому я обошла два магазинчика напротив метро, один книжный и один сувенирный, а затем погрузилась в лабиринт подземного перехода, из которого меня вывели указатели на филиал Малого театра. Пройдя мимо этого самого филиала по Малой Ордынке, я заглянула в магазинчик «Лаборатория сновидений», который оказался потрясающим местом – там было дофига симпатичного и оригинального авторского барахла, которое я просто обожаю и которое лучше вообще описывать не буду, иначе заболтаюсь как минимум на страницу, так что сами съездите и всё увидьте своими глазами. Я описала добрый десяток кругов по этому волшебному помещению, всё пересмотрела, перелапала, закаваилась, залила слюнями и решила: туда надо в обязательном порядке регулярно возвращаться, притаскивать туда других людей и когда-нибудь утащить оттуда что-нибудь маленькое и приятное. После этого, благополучно убив запас времени и ко всему прочему ещё сфотографировав тамошнюю церковь Святой Екатерины, я каким-то раком вырулила переулком с Малой Ордынки на Большую Ордынку и сразу же за поворотом углядела искомый театр Луны. Тётенька на входе в его вполне уютное помещение, надорвав мой билет, сообщила, что мне на своё место в третьем ряду бельэтажа (а что вы за сто рублей хотели?) можно не подниматься, ибо она, когда все рассядутся, пристроит меня на свободное местечко в партере. Однако я и сама могла о себе позаботиться – купив и изучив программку, я со вторым музыкальным звонком вошла в небольшой зал, который как раз из одного партера да балконоподобного бельэтажа и состоял, убедилась, что он пуст на треть, да и узурпировала место с краю первого ряда – а чего мелочиться? Короче говоря, в течение трёх часов смотреть с первого ряда отличный спектакль и всё это за сто рублей – даже по моим меркам большая удача, ну да обо всём по порядку. Зал мне понравился сразу не только своими скромными габаритами, но и оформлением, равно как и граффити-фон, и хорошая музыка, и ультрафиолетовый свет, в котором мерцало всё белое, что было на зрителях и у зрителей; потом начался спектакль – и он тоже понравился мне с первых же мгновений.
При чём тут Рубиновый вторник? – наверное, хочется многим спросить у авторов постановки, поскольку это не сразу понимаешь, а вспоминаешь уже тогда, когда читаешь эпиграфом программки знакомые строки из Ruby Tuesday – ведь эта песня Rolling Stones, как и бессмертное произведение Кена Кизи, написана о свободе, той самой, когда есть что выигрывать и есть что терять. Программка называет этот спектакль «притчей в стиле ритм&блюз», но на самом деле она однозначно в стиле рок-н-ролл, и не только благодаря звучащим в ней, помимо вышеупомянутой, замечательным песням: это весёлая, зажигательная, динамичная, жёсткая, искренняя, заражающая своей мощной энергией притча, такая, какой и должна быть пьеса по «Полёту над гнездом кукушки». Все идеи на месте и достойно подчёркнуты, финал, как и должно, страшен во всех смыслах этого слова, но нет ни обличительного пафоса, ни угнетающей, давящей атмосферы – есть только тот неистребимый и невероятно притягательный неформально-бунтарский дух, который и даёт надежду, даёт силы, даёт благотворную художническую злость. Главная заслуга в создании этого весьма благотворного эффекта («Вот ведь что волшебная сила искусства с живыми людьми делает!» - выразился некогда Макс Фрай именно о «Гнезде кукушки») принадлежит, безусловно, исполнителю главной роли, Владимиру Майсурадзе: его Макмерфи чертовски харизматичен, вполне брутален, прекрасно раскован, сочетает в себе страстность воина-одиночки и психологизм прирождённого лидера, азартен и упрям, выглядит настоящим прожжённым хиппи, он убедителен до мозга костей («Такие человечищи хуй пропадут!» - это я уже цитирую слова блогера Коварного Кукуруза об этом персонаже). Майсурадзе играет с полной самоотдачей, и так же играют и все остальные актёры, невероятно удачно подобранные на свои роли: монолитнейший и печальнейший Вождь (Полосухин), Билли (Песков), надрывная истеричность которого всё менее комична и всё более трагична, отменно обаятельный и позитивный Мартини (Пурчинский) и прочие колоритные, яркие, запоминающиеся герои и героини (да простит мне читатель случайную рифму). Избалованная Юго-западом, я уже не удивляюсь ни удачному освещению, ни выразительным костюмам, но мастерство и талант труппы не могу не отметить и в конечном итоге не могу не занести посмотренный мною сегодня спектакль в число обязательных к просмотру всеми уважающими себя людьми как сеанс правильной, действенной терапии. Sex-drugs-rock-n-roll, господа пациенты!..)
После спектакля весьма довольная проведённым вечером я с грехом пополам нашла дорогу обратно к метро, из сухого почти-исторического-центра приехала на родную западную окраину города, поливаемую мелким, но частым дождём, и от метро до дома подвёз меня папа. Скоро пойду высыпаться, завтра у меня снова театр, что, впрочем, неудивительно, стало быть, через сутки у вас снова свежая рецензия во френдлентах и ящиках, засим надолго не прощаюсь, а говорю – спокойной ночи.)
[600x400]

Давеча просидев за монитором под говор 2x2 по телеку до половины второго, я, умудрившись не разбудить, проскользнула к маме спать, и во сне тискала Ягеля, собака Ушастой (положительно я соскучилась по этому лохматому охламону за год, надо будет при случае непременно смотаться к Ушастой в гости). При всём желании утром встать пораньше мне не удалось, в итоге нас разбудил вернувшийся с работы папа и уже только после этого я поздравила маму с днём рождения, вручив свинью из сырой обожжённой глины ручной работы из Белых облаков, купленную во время моего второго визита туда – свинья, вопреки опасениям, понравилась и заняла методом уплотнения своё место на полке с другими коллекционными свиньями, став юбилейным десятым экземпляром. День прострадав ерундой, то бишь преимущественно читая, я, успевшая уже по нему соскучиться, к вечеру поехала в театр на Юго-западе, приехала, благодаря задержавшемуся автобусу, впритык, минут за пять (это вообще входит у меня в привычку – если раньше могла за час приехать, то теперь предпочитаю по прибытии сразу занимать место в зале и не мучить себя долгим ожиданием). Вот и теперь, добравшись, я прикупила программку и отправилась на своё место в шестом ряду, что было ближе к краю, но благодаря многочисленным опаздывающим на первый акт нас подвинули, так что я оказалась в самой середине, а на второй акт все снова расселись согласно купленным билетам. Оттуда, со своего извечного последнего ряда под потолком, я почти четыре часа наслаждалась очередным, не побоюсь этого слова, шедевром от любимого Юго – сегодня это был «Дракула», один из культовых спектаклей этого театра.
Кумир труъ-готов планеты всей Брэм Стокер свыше ста лет назад написал на спор ну совсем, казалось бы, не сценичный роман о здоровой альтернативе Шерлоку Холмсу – профессоре Абрахаме Ван Хельсинге, вдохновившем создателей одноимённого фильма по одноимённой книжке (а я весьма люблю и уважаю и то, и другое). Матёрый режиссёрище Валерий Белякович по этому роману поставил спектакль об отчаянной и трагической любви Влада Цепеша и реинкарнации его первой жены Елизаветы, Вильгельмины Мюррей, рядом с которой история Ромео и Джульетты кажется уже не самой печальной повестью на свете, а одной из бесчисленных бытовых баек о непонятой молодёжи. В этом спектакле нет затянутой витиеватости, благодаря которому прочтение Стокера не настолько аппетитно, насколько могло бы быть, зато есть пьянящий аромат всеобъемлющей древней тайны бессмертия и расплаты за него, есть бьющая через край демоническая сексуальность, благодаря которым история о Дракуле настолько живуча в своих бесчисленных интерпретациях и настолько легко находит себе уголок в сердцах многочисленных недобитых романтиков. Блестяще сыгранный Матошиным, с его брутальной харизмой, граф – не упивающееся своим могуществом чудовище, а страдающий от многовекового одиночества и неутолимой душевной боли человек, чья жестокость к миру равносильна жестокости мира к нему; он чертовски притягателен с первой секунды своего появления на сцене до последней секунды своего присутствия на ней, и безусловное сочувствие зрителя всецело на его стороне. Несомненно приятно было посмотреть и на Леушина в непривычной для меня роли пожилого и ироничного Ван Хельсинга, в которой он был как всегда оригинален и убедителен, и не его вина в том, что пафосным проповедям этого Ван Хельсинга о грехе и спасении невинных душ не хочешь и не можешь верить: пример Влада и Вильгельмины доказывает как аксиому, что душу спасает любовь, а не удар осиновым колом. К Дымонт я некогда привыкала в роли Джульетты, привыкла в роли Геллы, после начала уважать не менее других актёров за роли в Сне в летнюю ночь и Куклах, но сегодня, в роли Вильгельмины, я окончательно влюбилась в её непосредственную, сочетающую детскость и зрелость, какую-то немного декадентскую манеру исполнения. Нельзя не упомянуть и Санникова, потрясающе сыгравшего жутковатые сцены бреда заточённого в психбольницу кающегося упыря Рэнфилда, и уморительные интонации и жестикуляцию Беляковича в роли Харкера, да и все прочие персонажи были воплощены не просто как должно, а зачастую на порядок ярче, чем они кажутся при прочтении книги. Да, человеческий фактор, чей главный инструмент – пластика, является в спектакле главным, но не единственным: как всегда, талант труппы Юго обрамлён достойной рамой: кровавыми потёками или могильным холодом ложатся пятна света; органично вплетается в повествование изысканная музыка Бизе и Верди; эпоху джентльменства воспроизводит строгий официоз костюмов; как никогда удачно – под углом – расположены единственные и неповторимые декорации Юго-западного театра – зеркала, так, что им удалось не только удвоить все кипящие на подмостках страсти, но и осуществить невозможное (я до сих пор ломаю голову над тем, почему отражение человека не совпадало с ним самим, например, когда человек с опущенной рукой отражался с поднятой, или почему одно из двух одинаково расположенных зеркал отражало лежащего человека ногами вперёд, а другое – Читать далее...

В пятницу вечером ещё немного побушевало на улице сильным ветром и дождём, и за ночь наконец-то похолодало, хоть и немного сильнее, чем хотелось бы. Эту самую ночь я сперва коротала перед телеком – в кои-то веки включив новости, посмотрела и Большую разницу, и вместе с мамой со скуки Испанский английский, а потом ещё по инерции забавное старьё Большой переполох в Маленьком Китае. Это продолжалось где-то часов до трёх, а потом все фильмы кончились, я вырубила голубой экран, сделала вид, будто легла спать, и переместилась в аську, где до пятого часа обсуждала с Мелифаро гражданские права чемоданов, покуда мы оба не начали клевать носом и не отправились спать. Проснулась я вроде рано, но валялась без малого до часу, как-то тяжело было уже с утра в желудке и голове – не хочется грешить на недосып, поэтому грешу на перепады погоды. Позавтракав, вышла на улицу, пешком, с заходом на почту, дошла до метро, от метро пошагала в направлении Крылатского, пока не наткнулась на надземный переход через дорогу и не перешла на территорию соседнего района. Там я, как в музей, зашла в эко-супермаркет Грюнвальд – то есть чтобы посмотреть, а не покупать; полки с вегетарианским хавчиком занимали в пустом зале магазина центральное место, ломились от ассортимента маленьких баночек овощных смесей для бутербродов и упаковок с готовыми супами – ассортимента настолько обширного, что глаза разбегались, а в молочном отделе было не только соевое, но и рисовое и даже ржаное молоко, впечатляли также отделы соков и детского питания. Вот только стоила там вся эта красота бешеных бабок – и не только та продукция, которой больше нигде не найдёшь: всем знакомая гадость Актимэль, везде стоящая в среднем рублей 150, там стоила примерно 450, очевидно надеясь, что обитателям Рублёвки влом будет проехать ещё несколько сотен метров до обычного супермаркета. Как человек, которого ещё не душит жаба есть соевые йогурты по 25 рублей штука, но непременно задушит есть бутерброды по 300, я закончила эту экскурсию под неофициальным названием «живут же люди» со смешанными впечатлениями и двинулась дальше вдоль Рублёвского шоссе. Свернув на Осенний бульвар, дошла до метро, отсиделась на заборчике газона да и зашла, как давно собиралась, в тамошний Перекрёсток; сомнамбулически обойдя все отделы, не нашла ничего, чего бы ни было под боком, и, кое-чего таки прихватив, спустилась в подземку и приехала обратно домой. Вечером я просидела перед телеком только до конца Что-Где-Когда, потом ушла спать, то есть слушать Наше, и, в районе двух убедившись, что никому я на форумах и в асе не нужна, вырубила комп и ушла спать уже по-настоящему. Утром я снова с трудом выпинала себя из-под одеяла уже ближе к часу, окончательно сделав вывод, что засыпать раньше шести-семи мне явно вредно, после завтрака поспешила вывалиться на свет Божий, доехала до метро, прикупила в дорогу какую-то газетёнку, да и рванула до Воробьёвых Гор, где сто лет (а именно – с позапрошлого, кажется, года) не была. Спустившись со станции на набережную, я, купив холодного тоника, двинулась вдоль реки, мимо усыпанного загорающими зелёного склона; но больно сильно на открытой местности припекало послеполуденным солнцем в затылок, и я по первой попавшейся лестнице поднялась на одну из дорог, опоясывающих холмы, дальше пошла по ней. Все поляны и беседки вдоль неё заняли пикникующие, распространяющие запахи дыма, шашлыков, жареного хлеба и пива, разнообразные звуки музыки и говор; в кронах трещали и гоняли ворон дрозды (много их появилось в Москве этим летом), в прудах селезни домогались одиноких уток и дрались друг с другом, а уже устроившие личную жизнь утки на мелководье пасли утят. Так я дошла до Андреевского монастыря, по склону-газону сбежала вниз, но обнаружила, что напрочь запамятовала, где в этот самый монастырь вход; идти опять по пристани уже не хотелось, и я забила на монастырь, засусанила обратно на холм и пошла в обратном направлении по противоположной стороне озёр. Там отдыхающие горожане расположились ещё более густо и все чаще кидали ненавидящие взоры на неприкаянную меня, а меня всё больше бесили они, но склон холма там был крутой и глинистый, а глина от дождей стала скользкой, поэтому моя попытка штурма склона по бездорожью успехом не увенчалась: ноги скользили вниз, сколько ни цепляйся за корни-выступни, и только толстый слой налипшей глины остаётся на подошвах. Однако наконец-то от облюбованной пикникёрами дороги ответвилась тропа, плавно уходящая вверх и вглубь, подальше от запахов и шумов цивилизации, и я пошла по ней, теперь только изредка встречая гуляющих с детьми или собаками; по пересечении одного живописного ручейка, порогами сбегавшего со склона, я решила было подняться по уводившей наверх лестнице, но она привела меня к какому-то шиномонтажу, откуда на всю округу припахивало газом, и я спустилась обратно вниз. Вскоре моя тропа упёрлась в широкую дорогу, обегавшую холмы серпантином; между её витками склоны были достаточно пологие, чтобы сокращать себе путь за их счёт, поэтому Читать далее...