Давеча поздно, как обычно, упёршая спать я сегодня утром была благополучно разбужена пришедшим с работы папой для новых свершений в области страдания ерундой и чтения. Под вечер я научного интереса ради померила своё давление, убедилась, что оно таки неизбежно низкое, собралась и выбралась на улицу, поехала на маршрутке до метро, потом на метро до Чеховской с пересадкой, откуда перешла на Тверскую и пошагала непосредственно по Тверской. Искомый Мамоновский переулок, где скрывался Московский театр Юного зрителя, давно расширивший свою аудиторию, нашёлся очень быстро и, главное, очень рано, посему я отправилась плутать по смежным переулкам с очаровательной старомосковской и модерновой архитектурой, в процессе плутания набредя на весьма славный магазинчик «Novodeл», торгующий симпатичным хэндмейдом, частично узнаваемым по ассортименту прочих подобных шоу-румов. Решив закругляться с экскурсией по району, но при этом уже пройденным маршрутом обратно не возвращаться, я до тех пор натыкалась на тупики, пока не вышла снова на Тверскую в том самом месте, откуда поднялась на поверхность из подземного перехода метро – пришлось повторять первоначальный путь до МТЮЗа. Войдя в театр, я приобрела программку на спектакль «Саломея» театра Романа Виктюка, гостившего на сцене МТЮЗа перед гастролями – программка была выполнена в виде восьмилистового альбома на лощёной бумаге, вместившего даты жизни и творчества Оскара Уайльда, фрагменты из его переписки, Ветхого завета, Державина и самого Виктюка, фотографии и репродукции каллиграфических шедевров Бердслея, также обращавшегося, как и многие художники-декаденты, к образу Саломеи. Осилив этот со вкусом составленный буклет, я вошла в давно открытый зал, согнала кого-то со своего места на откидушке четвёртого ряда партера – места удобного до крайности, стоившего мне самую дешёвую для театра Виктюка и самую дорогую для моего кошелька сумму – 500 рублей. Пересаживаться оттуда не было смысла, да и некуда: немаленький зал МТЮЗа с бельэтажем был забит до отказа, стул в проходе обломился от администрации только девушке-фотографу, несколько же пришедших по пригласительным билетам без мест человек смотрели спектакль стоя. И своих расценок, и своего аншлага этот спектакль стоил – так что если вчера я ещё падала в голодный обморок от долгого отсутствия пищи духовной, то сегодня наелась впрок и с аппетитом.
В гостиной отеля «Савой» мужчины курят длинные сигареты, и клубы табачного дыма заменяют дым сценический; писатель и поэт Оскар Уайльд (Д.Жойдик) прогуливается под ручку с поэтом и писателем Лордом Альфредом «Бози» Дугласом (Д.Бозин, тоже немного поэт, кстати). Все они собрались для того, чтобы сыграть, как пьесу, небрежно щеголяя красивыми фразами, тот самый судебный процесс, благодаря которому последняя и, возможно, единственная любовь Уайльда к своей музе, молодому прототипу Дориана Грея, стоила ему двухлетнего тюремного заключения с тяжёлыми каторжными работами. Одна пьеса перетекает в другую, сюжеты прихотливо переплетаются: лондонские денди остаются сами собой, превращаясь в персонажей античной легенды; теперь самоуверенный и расслабленный Уайльд становится невротическим тетрархом иудейским Иродом, а отчаянный и независимый Дуглас – жестокой красавицей Саломеей, предметом всеобщего вожделения и источником гибели всех любящих её, любимых ею и самой себя. Растраивающийся на глазах спектакль ярко и сочно живописует эту такую древнюю и такую современную историю, переполненную страстью и болью, неукротимой сексуальной энергией и трогательной нежностью, не столько великолепным уайльдовским текстом в великолепном переводе Бальмонта и без перевода – на оригинальном английском, сколько музыкой и танцем. Музыка звучит практически постоянно – классика, блюз, танцевальная, тяжёлая, восточная, просто перезвон колокольчиков; танцы – настоящий пир атлетически сложенных мужских тел, двигающихся с чувственной и хищной пластикой, иногда явственно перетекающей в мучительную агонию (из-под пера гениального хореографа Аллы Духовой нечто менее качественное выйти и не могло). И конечно же, самым чувственным и притягательным будет первобытно-брутальный танец Саломеи (со стороны режиссёра было весьма любезно при этом раздеть её, то бишь его, до самого дальше некуда – такую воистину античную роскошь грешно от людей прятать), хотя не менее приятно было посмотреть и на сирийца (Е.Атарик), всеми мускулами трепещущего в присутствии Саломеи, как от электрического разряда. Одними только танцами можно было взвинтить градус экспрессии до кипения, но с не меньшей самоотдачей, чем танцевальные движения, со сцены декламируются реплики и ремарки, актёры не стесняются ни кричать, ни хрипло шипеть, ни грассировать английским, превращая его в переливчатое урчание, и кажется иногда – ещё немного, и слова будут петь, а не говорить. Способствуют накалу атмосферы и преобладание красного цвета в драпировках, который, отражаясь в лезвии меча, создаёт видимость крови на нём, и выразительность костюмов (тут вам и белые крылья Читать далее...

Я ехала в метро после прогулки, что, в свою очередь, состоялась после просмотра фильма «Joy Division», и стоя читала журнал TimeOut, как вдруг в перегоне между Славянским бульваром и Парком Победы почувствовала, что мне становится муторно – я давно зарекалась читать стоя в транспорте и, естественно, подумала: укачалась. В этом перегоне, глубоком и длинном, – до и после Парка Победы, – мне и прежде иногда плохело, когда я ехала стоя, обычно по утрам, но домой при этом я вернулась только в первый раз, после чего поняла: достаточно присесть (доехать до станции и выйти на ней, или накрайняк сползти по стеночке в самом вагоне), потереть виски руками, и всё снимало как рукой. Вот и теперь я решила действовать тем же макаром – но для посиделок на полу на корточках было тесновато, и я попросила какую-то женщину уступить мне место, пообещав через минуту, как только «помедитирую», вернуть ей место обратно, плюхнулась на диван. Закрыв глаза, в которых всё равно потемнело, я вдруг поняла, что так запросто, как обычно, эта темнота меня отпускать не собирается, а утаскивает всё глубже, и принялась тереть голову руками, которые переставала чувствовать; кто-то что-то говорил мне, а я слышала голоса словно с большого расстояния, поначалу что-то отвечала, но и свой голос слышала таким же чужим и далёким, потом наступила тишина, и я попросту вырубилась. Прежде я падала в обморок только дважды за всю жизнь, и то в раннем детстве, и выглядело это для меня так: вырубилась-очнулась, как будто просто закрыла-открыла глаза, а на сей раз я как будто заснула и видела сны: быстро-быстро передо мной мелькали яркие цвета, вспышки, человеческие лица, звериные морды, здания, пейзажи, густая растительность, как будто фильм прокручивался на максимальной скорости; мне не было страшно при этом, напротив – легко и хорошо. Bad trip закончился, когда перед моими глазами уже где-то между сном и явью проехал поезд метро, и я, вспомнив, что я в метро, поспешила очнуться – я оказалась на станции Парк Победы, и передо мной действительно проехал поезд, а надо мной склонился какой-то незнакомый парень. Я поспешила вскочить, но меня усадили, сообщили, что я, когда перестала тереть виски руками, начала клониться на плечо сидящей рядом, и тогда – парней было двое – один на руках вынес меня из вагона на платформу, другой побежал за ментами и вызвать скорую; у меня ещё некоторое время зелёные мушки мелькали перед глазами и слышалось плохо, но я что-то говорила про то, что чувствую себя хорошо (а я действительно чувствовала себя хорошо, то есть не муторно, ничего не болело, но меня уверяли, что я бледно-зелёная) и не стоит беспокоиться, а парень исчез до того, как я успела его поблагодарить и даже запомнить. Вместо него меня окружили трое ментов, поспрашивали о самочувствии, записали имя, возраст и, хоть я и протестовала против вызова скорой и порывалась ехать домой, сообщили, что скорая уже едет и надо её дождаться; я переместилась на лавочку, и со мной остался один мент, самый адекватный, полноватый и молодой, не умолкающий ни на секунду. Помимо расспросов он успел посоветовать мне растирать пальцы рук (я принялась невозмутимо складывать пальцы различными, исключая неприличные, комбинации), настоял на том, чтобы я попила (пришлось доставать фляжку, которую я только сегодня достала и промыла, и успокаивать мента, что там сок, а не коньяк), рассказал, что сейчас, в жаркую погоду, молодёжи часто становится плохо в метро; потом его сменила толстая тётка с пирсингом в брови, тоже поспрашивала (я терпеливо отвечала на одни и те же вопросы по полудюжине раз, оригинальным у неё было только предположение, не ударялась ли я недавно головой), посоветовала и стала записывать мои данные, так-то: полные имя и адрес, после чего с её бумажки их переписали, переспрашивая, собравшиеся трое ментов в свой блокнот (они даже спросили о месте рождения, но когда я принялась безуспешно припоминать номер роддома, забили). Смирившись, что явно оказалась занесённой в ментовскую базу данных потенциальных наркоманов, я ещё немного подождала (скорые у нас в столице ездят так быстро, что за это время пациент, более серьёзный, чем я, сто раз успел бы помереть), и появилось двое врачей, один из которых занялся мной, другой – перешёптыванием с ментами; врач тоже поспрашивал (даже угадал, сукин кот, что я мяса не ем), дважды, из-за шума поездов, измерил мне давление (после этой чёртовой сдавливающей руку поверх рукава футболки надувной хреновины я чуть вторично не отрубилась), взял кровь из пальца (одну каплю в какую-то маленькую белую машинку) и сообщил, что давление крайне низкое (прозвучала цифра 90, но я в этом не разбираюсь, это был всего раз третий, наверное, когда мне за всю жизнь измеряли давление), а сахар в норме (показаний машинки пришлось немного подождать, при этом менты нетерпеливо спрашивали каждую минуту: «Ну что там?»). Вопреки моим клятвенным обещаниям аккуратненько доехать до дома, напиться там крепкого чая и нажраться горького шоколада, врач настоял на том, чтобы я Читать далее...

More В отличие от «Панды», сугубо детской вещи, «Ещё вчера» - полноценный анимационный фильм для взрослых, который я рекомендовала бы к просмотру как минимум с 14-ти лет. «Для взрослых» - не в смысле кровь, секс и прочая, просто детям покажется скучной и непонятной эта двухчасовая ностальгическая мелодрама со свойственным продуктам студии Гибли экологическим подтекстом о пользе природного равновесия, настолько по-восточному спокойная, простая, предсказуемая и этим притягательная, что сними её с живыми актёрами на фоне реальных провинциальных пейзажей – и получится аппетитный образец классического артхауса. Сюжет, вроде бы, не нов: приближаясь к своему 30-летию, одинокая и не страдающая по этому поводу Таэко вырывается из офиса в большом и шумном Токио и отправляется на деревню к бабушке заниматься древнейшим ремеслом – собирать ранними утрами цветочные лепестки для помады. Вслед за ней увязывается в виде воспоминаний, иногда более ярких, чем реальность, она же – только в десятилетнем возрасте, чтобы помочь разобраться в себе и правильно совершить самый важный в жизни выбор. Реализм и психологизм, вызывающая улыбку трогательная непосредственность, красивая рисовка, медитативная «крестьянская» музыка – хороший повод отдохнуть от причудливого миядзаковского фэнтези и попробовать разглядеть красоту в повседневной жизни.
[528x292]
More Надо быть крайне далёким от музыкальной культуры человеком, чтобы ни разу не слышать о Joy Division – коллективе, оставившем свой след на несколько страниц истории панка, рока, попа и многих других жанров с менее удобопроизносимыми названиями. В не дотянувшем даже до двухчасовой продолжительности фильме – вкратце (с расчётом на людей, уже что-то да знающих о реалиях андеграунда 70-80-х) рассказанная биография группы с говорящими головами её ныне живых бывших участников и прочих имевших к ней отношение личностей, документальными съёмками, фотографиями, кусками фильмов тех времён и не шибко удачными кусками текстов, маячащих на экране для прочтения. Кино было заявлено как музыкальное, и я ожидала много музыки, но её было преступно мало для картины, посвящённой тем, кто делал музыку – зато видеоряд под прозвучавшие таки песни был подобран отлично, чего не скажешь об остальном действии: оно было познавательным, но скучноватым. Спасибо, конечно, и на этом, – до этого фильма у нас был только чёрно-белый «Контроль» (сейчас, правда, от афиш попахивает чем-то вроде римейка), занятый исключительно копанием в грязном белье семейства Кёртис, – однако от качественной документалки хотелось бы погружения в описываемую ей атмосферу, как то было с «Гонзо», а тут мы имеем экранизацию статьи из Википедии с комментариями экс-одногруппников Иена, со смешками повествующих о его последних днях жизни. Впрочем, это создаёт некий контраст – так же, как показанный эпиграфом к фильму старый индустриальный Манчестер не похож на показанный к фильму эпилогом блестящий Манчестер настоящего, не похож мрачный гений вечно молодого Кёртиса на некогда лабавших сочные риффы весёлых дедков с двойными подбородками, чьи вставляемые через слово «факи» упорно игнорируют убогие донельзя субтитры (фильм, хвала богам, идёт без дубляжа на родном английском). Ради того, чтобы это почувствовать, «Joy Division» однозначно стоит посмотреть всем заинтересовавшимся.
Досмотрев, я вывалилась на улицу и отправилась гулять по Гоголевскому бульвару, любопытствуя редкими стендами с произведениями народных умельцев и всякий раз выслушивая от очередного художника или фенькоплёта краткую лекцию об их уникальной технике и источниках вдохновения. Дойдя до храма Христа Спасителя, я не стала изыскивать дальнейших маршрутов – в мои планы входило в родных пенатах подровнять наконец секущиеся концы волос в парикмахерской (как раз давеча хаир постирала), купить новые туфли взамен уже развалившихся и уже натёрших многие участки моих ног до участков липкого красного мяса, зайти в ближайшие салоны и приискать солнечные очки весёленькой расцветки, а то задолбала пыль в сухую погоду в глаза попадать… однако, как известно, загад не бывает богат, но чтобы узнать о моих дальнейших приключениях, дождитесь следующего поста.)
[393x274]

В пятницу перед театром я снова ушла спать в районе четырёх, а в субботу с утра была разбужена для новых свершений вернувшимся с работы папой. До вечера переждав жару, почитав и пострадав ерундой, я поехала на Арбатскую в знакомую театральную кассу, добрала билетов в театр до конца августа и приобрела одну путёвку на однодневную экскурсию; теперь мне останется только копить на билеты на Юго-запад и другие театры на сентябрь и октябрь и на ещё одну путёвку (больше двух путешествий я этим летом решила не совершать). Зайдя в Художественный кинотеатр, я определилась с времяпровождением на два грядущих свободных дня и прогулялась по Арбату до Смоленки, где спустилась обратно в подземку и проглядела купленные билеты. Только там я обнаружила, что несмотря на то, что теоретически сверялась со списком всех занятых театром дней, я взяла два билета на один и тот же спектакль, только на разные дни – пришлось один (который дороже)) пристраивать в добрые руки посредством Интернета и папы. Доехала же я до Парка Победы и зашла в Алые паруса с целью приобрести соевого молока, которое давно не пила и по которому уже соскучилась, однако его там не оказалось, и я ограничилась тем, что пополнила свой запас тхины и гречки. Собравшись завалиться спать в кои-то веки пораньше, то бишь до рассвета, я вспомнила про скачанную по приезде «музыку для стимуляции осознанных сновидений», которую было и осталось влом переливать на болванку, и решила, что сойдёт из компа. Воткнув наушники одной стороной в комп, другой в уши, врубив первый из двух треков и поначалу услышав только тишину, я поудобнее устроилась под одеялом, приготовилась к какому-нибудь забубенному психоделу, ан нет: сначала я слушала приятный шум усиливающегося дождя, потом монотонное журчание спорого ручья с нудным гудением мошкары на заднем плане (или это реальный комар надо мной летал?), а что было потом, сказать не смогу, ибо плавненько заснула на первых минутах десяти от общего часового звучания. Потом проснулась, прислушалась, услышала тишину, пару минут упёрто подождала продолжения банкета, но, убедившись, что запись закончилась, отбросила наушники, дотянулась до компа, вырубила его и сама тут же отрубилась. Нельзя сказать, чтобы мне после такой расслабухи ничего не приснилось – что-то было, но это что-то было очень стабильным, скучным и не запомнилось. А проснулась я как обычно к обеду, до вечера успела пострадать ерундой, попытаться почитать (эта попытка была пресечена спонтанным желанием мамы с бабушкой в два голоса поиметь мне мозги), отойти от последствий в лице головной боли, собраться и выйти на свет Божий. По иронии судьбы, смотреть свой юбилейный, сотый спектакль за свою полуторагодовую «театральную карьеру» я поехала в успевший задолбать меня за пол-июля Современник, а спектаклем была «Шарманка» по одноимённой пьесе Платонова (да, не смотрите на меня так, это тот самый Платонов и он действительно писал пьесы), и я, естественно, боялась, что над пьесой грубо надругаются, как это уже было с «Селестиной». Доехав до ЧП, я определилась с времяпровождением ещё одного свободного дня, в тамошней театральной кассе прикупив один билетик за вырученные от продажи повторного билета деньги, по бульвару дошла до театра, купила программку; к программке прилагался буклет под названием «Книга для чтения после букваря – словарь социализма для зрителей 2008 года» - сразу стало ясно, что призрака сей идеологии, попавшегося в цепкие лапы Современника, снова остервенело гоняют шваброй под потолком. Буклет подробно растолковывал зрителям значение таких слов, как «вредитель», «заблужденец», «ошибочник», «Эсесер» (подразумевалось ССР, предтеча СССР), либо держа зрителей за сплошь иностранцев и/или идиотов, ибо полагая, что родной язык 80-летней давности (именно в такую эпоху поместил Платонов своих разговаривающих на советском новоязе героев) кому-то покажется смешным (меня порадовала только одна формулировка – «при эксплуатации дефицита нет»… у нас ведь сейчас нет дефицита, да?). Я начала бояться ещё больше, ибо для меня Платонов – в первую очередь философ-гуманист, а не озлобленный сатирик, и ставить его абсурд как фарс-комедию значило бы убить всю философию, да и наличие в программке напротив роли агента совхоза формулировки «приглашённая звезда» меня не порадовало – не люблю, когда со мной играют в угадайку, словно знать своих «звёзд» в лицо обязан каждый (я впоследствии эту «звезду» так и не признала и только потом выяснила, что это был главный редактор «Коммерсанта» Андрей Васильев). Но вот дозвенели звонки, и я прошла в зал и уселась на свою правую откидушку где-то в районе 15-го ряда партера, дабы всё первое отделение просидеть с биноклем у глаз, а после антракта не вернулась добрая половина изначально забитого, как обычно, зала, и всё второе отделение я просидела удобнее некуда в серёдке не то второго, не то третьего ряда и уже совсем перестала бояться – ну да обо всём по порядку.
Михаил Ефремов, сын Олега, поставил пьесу Платонова аккуратно и почтительно, без Читать далее...

Благополучно просидев давеча перед монитором до пяти утра, я в районе двенадцати была разбужена собаком и в итоге успела вроде бы сделать с утра всё необходимое, но выскочила из дому поздновато, полагая, что опаздываю. Однако автобус не заставил ждать себя полчаса, хоть в нём на одной из остановок и нарисовался прелюбопытнейший субъект – дядечка с висящим на шее бэйджем со смутно читающейся надписью «Мосгортранс», возомнивший себя контролёром и проверяющий билеты. Мне и на настоящего-то контролёра было бы наплевать, а тут я прекрасно понимала, что в наш век АСКП контролёров заменили турникеты и что крайне глупо надрывать использованные одноразовые билеты, которые всё равно уже не подействуют, а ещё глупее было бы надорвать многоразовый, на котором даже не видно, сколько поездок уже израсходовано и тем паче когда. Засим я с невинным видом уставилась в окно, но дядечка пробрался и ко мне, бесцеремонно лапнул за плечо, потребовал билет; я в течение двух остановок вдохновенно перебирала всё содержимое торбы, кошелька и карманов, дядя терпеливо стоял над душой, убедившись в бесплодности моих поисков, отошёл, что-то бормоча про штраф. Осталось две остановки до конца, но дядя упёрто вернулся на предпоследней, потребовал штраф, был вежливо послан; робко предложил последовать за ним, был вежливо послан вторично и вышел из автобуса, дабы, видимо, попытать счастья в следующем (как-никак хороший заработок: если я всё правильно расслышала, суммой штрафа он назначил аж косарь, а лохи могут и повестись). Потом я поехала на метро и на Чеховской вместо того, чтобы сразу подниматься на поверхность, по школьной привычке, как если бы ехала в лицей, перешла на Пушкинскую, чуть было не села в поезд до Китая, но вовремя опомнилась, вышла в город, и у меня даже ещё оставалось время, чтобы сунуться в ближайшую театральную кассу. Однако по части театра конец июля по-прежнему оставался голодным временем, так что я отошла ни с чем и потопала в Ленком, дабы вторично, после добрые полтора года назад случившегося просмотра Юноны и Авось, зайти в него дальше прихожей. Поднявшись в холл, я приобрела программку аж за 80 рублей, с трудом отыскала не видную за толпой и закрытую пока лестницу на бельэтаж, дождалась её открытия и также с трудом отыскала своё законное место – самое крайнее к левой стене в седьмом ряду, что за ряд от последнего ряда, причём, если верить долетевшим до меня сзади обрывкам разговора, серёдка этого последнего ряда обошлась кому-то в 700 рублей место, тогда как моё стоило мне 400. Да, Ленком по-прежнему остаётся самым дорогим театром – но и по-прежнему самым популярным: зал забился до отказа, включая все откидушки и ступеньки, как и в прошлый раз, кто-то пришедший по билетам без места просто стоял с краю, то есть яблоку в прямом смысле слова некуда было бы упасть. Сегодняшний спектакль, «Пролетая над гнездом кукушки (Затмение)», конкретно для меня был интересен ещё и тем, что я сравнивала его с «Рубиновым вторником» театра Луны по той же пьесе по роману Кена Кизи.
Сцену Ленкома с кропотливой достоверностью превратили в больничную рекреацию: белый кафель и батарея, стеклянно-металлическая мебель, зарешёченные лестничные клетки, мутное окно и мониторы на стенах, холодное пространство, заполненное людьми – по части антуража спектакли Ленкома и Луны равно молодцы. Далее идут различия: Вторник – спектакль более заводной, динамичный, бунтарски-неформальный, непримиримо жёсткий, Затмение – более сглажено-строгий, лирически-душевный, философский; Вторник заряжает энергией, оставляет жизнеутверждающие впечатления, впечатления же от Затмения – более тяжёлые, даже в весёлых сценах этого спектакля не исчезает ощущение постоянной угрозы, опасности, обречённости (не стану говорить, будто одно лучше другого – дело вкуса). Но при этом обе постановки цепляют всерьёз и надолго, дают и мозгу и душе предостаточно пищи для долгого и увлекательного переваривания, в них обеих и смешно там, где нужно смеяться, и грустно там, где нужно грустить, и только концовка в Ленкоме смотрится не такой драматичной, как в Луне, в ней меньше ярости и боли – однако несмотря на это обе концовки достигают должного эффекта даже на меня, хоть я и знаю, чем там всё заканчивается. Может, дело в отдалении от сцены, с которого мне сегодня приходилось не отрывать от глаз бинокля, но чисто субъективно мне больше нравятся Макмерфи и психи с Луны (только Вожди в обоих театрах довольно-таки схожи), но чисто объективно нельзя не заявить, что актёры Ленкома играли не менее искренне, создали не менее ярких, запоминающихся, интересных персонажей. Мне даже начинает казаться, будто Вторник и Затмение – как две половинки, из которых можно сложить довольно-таки полноценное видение концепции кизиевской (да, в первую очередь именно его, хоть режиссёры немало добавляли и от себя) психушки как символа мира: Вторник – положительная сторона, Затмение – отрицательная, этакая та самая тёмная сторона луны, и при этом обе части сохраняют в себе общий смысл целого. Ну да не буду Читать далее...

[329x439]
Давеча свалив спать как обычно в районе третьего часа ночи, я заснула как убитая и проспала до 11-ти утра, когда всех разбудил пришедший с работы папа. Решительно ничего не успев сделать в инете, я постаралась пораньше выскочить из дому, ибо ещё с вечера наметила для себя программу максимум – разведать тогда ещё неизвестный мне зелёный уголок столицы, Кусково. В спешке забыв дома бандану, обычно худо-бедно спасавшую от солнца, я вывалилась в полуденный зной; обещания синоптиков о том, что сегодняшний день будет холоднее вчерашнего, явно преувеличивали, но хотя бы имел место свежий ветерок, да к тому же у меня не было выбора: либо гуляй, либо дома сиди, а в театре и кино ничего не светит. На маршрутке доехав до метро, я добиралась до станции Новогиреево с двумя пересадками на Курской и на Римской, и уже в вестибюле поняла, что зря поверила допотопному справочнику московских достопримечательностей вместо того, чтобы посмотреть по карте Яндекса: оба выхода не подразумевали выход к парку. Какая-то молодая пара уверенно сообщила мне, что до Кусково надо будет ехать такими-то автобусами, и я вышла туда, где были ихние остановки; один из названных автобусов тут же подъехал, я в очереди на вход спросила какую-то старушку, доеду ли до Кусково, а она так же уверенно ответила, что не доеду и что мне нужны такие-то троллейбусы на противоположной стороне Зелёного проспекта. Решив поверить более опытному человеку, я перебралась на ту самую сторону, на остановке решила уточнить у ещё одной бабушки; бабушка честно сказала, что не знает, однако принялась перечислять всё, что я могу сейчас сделать (пойти туда да растуда, будто я сама не догадаюсь). С трудом переждав словесный понос и вычленив из него только то, что с Зелёного я в Кусково не уеду, а уеду со Свободного, я потопала на Свободный, проходивший перпендикуляром к Зелёному, не обнаружила там никаких остановок вообще и дёрнула по нему пешком, завидев впереди Макдональдс, который упомянула молодая пара перед тем, как перечислять мне автобусы. Ещё одна спрошенная на этом пути на всякий случай тётка, сначала было вообще заявив, что лучше мне добираться на метро, потом подтвердила, что мне надо идти прямо до упора, а уж там мне кто-нибудь да покажет; я пёрла до тех пор, пока не кончился проспект и не свернулись петлёй, обозначая конечную, сопровождавшие меня на пути по нему трамвайные рельсы, и тогда мне пришлось опять спрашивать дорогу – мне снова попалась бабушка. Да, она весьма подробно описала мне дальнейший маршрут, но когда я сказала «ага» и поблагодарила, она принялась повторять его мне по второму кругу слово в слово; я дослушала, снова дала понять, что запомнила и удаляюсь, но она завела шарманку в третий раз, а когда зашла на четвёртый прогон, я, поскольку у меня уже мозги заныли, тупо развернулась и невежливо ушла по этому самому маршруту. А именно – перешла дорогу, нырнула в проход под железнодорожными путями, вышла в какую-то промзону, поплутала там по дорогам, не предусматривающим пешеходной зоны, между гаражами и сход-развалами, прошла под автомостом и только тогда увидела скромную табличку, сообщающую, что деревья передо мной – это уже Кусковский лесопарк. Я с удовольствием вошла под сень ветвей на безлюдную аллею, направилась к видневшимся в её конце признакам цивилизации, надеясь выбрести к усадьбе; но не всё оказалось так просто: передо мной возникла дорога, отделяющая лесопарк от забора, огораживающего территорию с виднеющимися вдали зданиями – по территории гуляли люди, а стало быть, туда можно попасть, а раз можно попасть – значит, нужно попасть. Я пошла по краю дороги (обочина слишком заросла, благо автомобили проезжали по дороге нечасто, всё больше велосипедисты) вдоль этого забора, пока впереди не замаячила водная гладь; по приближении выяснилось, что забор действительно принадлежал территории усадьбы, что в заборе есть ворота, а у ворот касса, что вода – это огромное живописное озеро с зелёной шапкой острова посередине, и что последнее привлекало меня в первую очередь, а первое может подождать. Я спустилась к воде, с наслаждением растянулась на чуть влажной траве солнечного склона берега, скинув торбу и туфли; на воде крякали кряквы, ныряли нырки, пролетали чайки, с плеском ударялись об воду и снова взлетали, на лету отряхиваясь, что-то выхватив из воды, по камням пристани расхаживали окольцованные белые голуби, на траве лежали редкие отдыхающие, бродил красавец колли, которого я приметила ещё по приближении к озеру. И тут этот красавец живописно возник на верху склона, на котором я лежала, и замер в эффектной выставочной позе; я потянулась за фотоаппаратом – колли начал приближаться и после вспышки снова остановился, сел, явно позируя в стиле «Лесси смотрит вдаль». Так он немного посидел, поглядывая на меня, и, убедившись, что я, улёгшись на живот лицом к нему, разговариваю с ним Читать далее...

Спать я вчера ушла поздно – часу в третьем, но сделала это, однако, весьма опрометчиво: когда я прослушала пару песен по Нашему, по мою душу заявился один-единственный комар, зато явно голодный и опытный. Его не останавливало, как других его собратьев, то, что я набрасывала на ухо угол одеяла – садился на лоб, а когда я забралась под одеяло с головой, один нос выставив, навалилась такая жара, что я, как в бане, только и делала, что вытирала пот пододеяльником вместе со слезающими ошмётками шкуры да прислушивалась к писку комара снаружи, который не упускал случая укусить показавшуюся из-под одеяла ногу или руку. Услышав, что грузят мусор, а стало быть, уже четыре, я понадеялась, что насекомое наелось и легло спать, и с облегчением откинула одеяло; полежав на спине и переждав шум мусоровоза, я уловила шорох дождя – комары, знала я, во время дождя неактивны, и я спокойно повернулась на бок – спать. Не тут-то было – агрессор вернулся, я снова забралась в париловку, но долго не вынесла, вылезла опять и, когда комар начал одолевать снова, решила просто отмахиваться от него – авось либо он отстанет, либо я умаюсь и засну. Фигушки – атаки комара были столь частыми, что, когда окончательно посветлело в районе семи, я смирилась с тем, что ночь проведу без сна, прогулялась до окна, вернувшись, ещё немного послушала Наше, ещё немного полежала… дремота сморила меня незадолго до того, как в девять утра прозвенел будильник, пришлось со скрипом вставать – как обычно, чувствовала я себя бодрячком, но только не глаза: они как никогда возмущённо слипались и щипали, даже когда я, уже собравшись, вывалилась на улицу, сигналом к старту сочтя sms Ушастой, как обычно собирающейся подъехать раньше нашего неизменного времени встречи – 11-ти утра. Прокатившись на кружном автобусе, я не обнаружила Ушастую у Евросети и, пройдя транзитом через Трамплин, нашла её с противоположной стороны, да ещё и в костюме японской проститутки школьницы, состоящем из платьешортов, юбки, кулона Мисы-Мисы и сумки с нею же. Мы поехали на Курскую в какой-то найденный Ушастой посредством инета тамошний аниме-магазин, где всё дешевле, покупать ей нечьи уши; у неё был лист с распечатанными с анимешных форумов добираловами, каждое из которых указывало какие-то новые ориентиры и направления. В итоге мы вышли из метро на платформу Курского вокзала, выбрались оттуда к самому зданию вокзала, соединённому с торговым центром «Атриум» стеклянным надземным переходом, вспомнили, что в этом самом здании искомый магазин и должен быть, и стали заходить во все двери подряд, минуя короткие сквозные коридоры со входами во множество всевозможных магазинчиков. Наконец, я приметила большого плюшевого Тоторо – ориентир, свойственный и Аниме-раю – и мы вошли в уютный закуток, полки которого были заставлены богатым выбором относительно недорогих фигурок, за покупку которых, впрочем, меня всё равно жаба задушила бы; какой-то фотограф снимал фигурки с треноги, ставя их в трёхстенный ящик с синим задником. Но особенно меня порадовала полка с множеством крошечных, как из шоколадных яиц, пластмассовых Тоторо и Котобусов, и как только Ушастая стала счастливым обладателем чёрных ушей и хвоста общей стоимостью в полтыщи, как я выбрала и приобрела самого приглянувшегося Тоторо (на фото внизу) за 150 рублей; потом Ушастая ещё приглядела и не смогла не купить клёвый значок в виде сердечка с её любимыми персонажами Bleach – Ичиго и Гриммджо, – словно специально для неё сделанный. С приобретениями мы покинули вокзал, вернулись в метро, и я, вспомнив про Европарк при виде Атриума, с согласия Ушастой решила её туда затащить; сказано-сделано: доехали до Киевской, вошли в Европарк, добрались до нужного этажа, начали обход с Хитзоны, где Ушастая с непривычки надолго зависла в сувенирном отделе, а я весьма порадовалась увеличившемуся ассортименту DnDшных бустеров (надеюсь, таким он продержится до сентября). Потом я прилипла к полке коллекционных миниатюр автомобилей из серии 60-70-х, но их там осталось мало, всё лучшее разобрали, оставив из Шевролей только такую же, как у меня, Камаро, да Номад, и ни одного Чарджера и даже ни одного Кадиллака. Только оттуда мы пришли в «медвежатник» Build-a-Bear Workshop, где нас встретили соскучившиеся по людям консультанты с предложением помощи, но я сообщила, что моему медведю из этого магазина уже две недели, и теперь я привела в это славное местечко неофита; одна из консультантш узрела на сумке Ушастой большой значок с надписью «НЯ», озвучила сие радостное открытие и посоветовала нам «покаваиться», спросив, сама ли я проведу экскурсию – я подтвердила, что сама. Ушастая пропалила всех зверей (как я и ожидала, больше всех ей приглянулся заяц, который "Длинные уши", так что есть шанс на её др притащить её туда его покупать), посмотрела, как кому-то набивают медведя (их, как взрослых людей, прыгать и прочие ритуалы выполнять не заставляли), прошлась по медвежьей одежде, и мы вышли; в магазинчик для самых маленьких смотреть труёвую крепость она заходить Читать далее...

Сегодня же с утра я позвонила в Киноактёра и, дозвонившись со второго раза, выяснила, что дешёвый билет по флаеру мне светит только в том случае, если приду за час, а то раскупят. Для меня это было не проблемой – вышла пораньше, дождалась маршрутки, доехала до метро, высадилась на Арбатской, бодро потопала по Поварской. Свою скорость я явно недооценила, ибо была у театра не за час, а за два и, сунувшись в кассу, наткнулась на табличку, извещающую, что продажа билетов по флаерам начинается с шести часов. Осведомившись о билетах на завтра и услышав, что самые дешёвые остались по 350, я сообщила Ушастой, что завтра мы сможем погулять, и, выйдя, уселась на бордюре высокой лестницы, болтая ногами, домучивать книжку до победного конца. Вскоре появилась тётя, также впервые покупающая билет по флаеру и поинтересовавшаяся, нет ли очереди и если есть, то не стоят ли в ней мужики, облюбовавшие противоположный край лестницы; я ответила, что ничего не знаю, но она не стала соваться к мужикам, а осталась ошиваться возле меня. Когда пробило шесть, я снова подошла к кассе, предъявила свой флаер на билет куда-то в последние ряды партера за 150 рублей и нагло поинтересовалась, нет ли дешевле; мне нехотя продали билет за 100 рублей куда-то в последние ряды бельэтажа, и я, выйдя, озадачилась тяжкой думою: брать ли такие же дешёвые билеты на другие свободные дни июля или понадеяться на другие театры? Полистав всегда имеющуюся при себе книжечку репертуаров, я рискнула остановиться на втором варианте и, поскольку у меня был ещё целый час в запасе, решила найти театральную кассу – но возвращаться, как известно, не в моём стиле, посему я попёрла не назад, а вперёд и, вскоре выйдя на Новинский бульвар, избрала направление налево. Топала я, топала, а касс никаких не наблюдалось, зато впереди вдруг замаячил ныне закрытый развлекательный центр «Арбат» - я выбрела на Новый Арбат и двинулась по нему мимо Октября, мимо Дома книги, наращивая темп, ибо время ждать, пока я переведу дух на жаре, не собиралось. Тем не менее я надеялась успеть заглянуть в театральную кассу у станции Арбатской, добежала до неё…а там – перерыв до семи часов; обломившись, я снова рванула по Поварской до Киноактёра, описав тем самым нехилого размаха треугольник, входя, увидела, что какие-то буклеты раздают в дверях – халявные программки, обрадовалась было я. Но хрен: это были своеобразные каталоги спектаклей, на которые можно было приобрести льготные билеты от 50 рублей в холле театра; громогласно объявлялось, что билеты эти – «во все театры Москвы», но когда я, на всякий случай встав в моментально набухшую очередь и полистав этот каталог, увидела, что «все театры» представлены самим Киноактёром, несколькими спектаклями Эрмитажа и несколькими – Ленкома, причём над всеми, кроме мюзиклов, значился статус либо «суперкомедии», либо «супер комедии» (видимо, это два разных слова с принципиальной разницей по смыслу). Поняв, что моя очередь подойдёт не скоро, я выбралась оттуда в поисках программки и, не найдя, вернулась, решив, что они продаются там же; уже прозвенел первый звонок, очередь разбежалась, я свободно подошла к прилавку, но меня проинформировали, что в театре Киноактёра программок не бывает вообще (видимо, предполагается, что актёров телесериалов зритель узнает и так – я, впрочем, к таким зрителям не отношусь и без программки чувствую себя как без рук, ибо, как указано на сайте театра, состав переменный, а я из него никого не знаю). Купив бутылочку минералки взамен выпитого сока, я поднялась к себе на бельэтаж, присела на своё законное место и убедилась, что оттуда не видно решительно ничего; попробовала посидеть в первом ряду, но там слишком маленькое расстояние было между сиденьями и бордюром, так что колени упирались, а сам бордюр был слишком высоким и широким, приходилось тянуть шею, чтобы видеть сцену. И только я собралась спуститься в пустоватый партер, как вошёл администратор и сам пригласил всех туда, и бельэтажная публика хлынула вниз, расталкивая друг друга; я спустилась неспеша, зато сразу же направилась к передним рядам и углядела себе уютное местечко в серёдке второго ряда, где и осталась, а позади меня ещё пустели многочисленные места – люди стеснялись пересаживаться поближе. После долгой задержки свет погас (Киноактёра стал для меня не только первым театром без программок, но и первым театром, где публику не просили выключать мобильники и не пользоваться фотоаппаратами, чем публика и пользовалась, фотографируя и на те, и на другие), и начался спектакль «Похищение Элен», скромно охарактеризованный, как и все бесчисленные премьеры театра Киноактёра, как «суперкомедия».
Растянувшееся на два с половиной часа действие началось типичной сценой из жизни стариков-миллионеров: они пьют дорогие вина, поблёскивают бриллиантами, играют в бридж, щиплют за задницы горничных, продают друг другу виллы на берегах французских рек и содержат жён – молодых крашеных блондинок, на которых можно тратить капиталы. Предсказуемая с первых секунд интрига начинается, Читать далее...

Как только меня разбудили сегодня утром, я сразу же отправилась стирать хаир, и не успела я ещё высохнуть, а после обеда пора уже было вываливаться на свет Божий, по-прежнему даже вечером накалённый до 35 градусов в среднем. Дождалась автобуса, доехала до метро, на метро добралась до ЧП, дотопала до Современника – как ни обрыдло, а билет куплен заранее, задолго до того, как я потеряла последние надежды увидеть в этом театре что-нибудь хотя бы мало-мальски задевающее. Дотопала рано, отдала за программку выцарапанную из домашних сусеков десятку, уселась на диване изучать длинный список действующих лиц да книжку читать, покуда первый звонок не прозвенит. Войдя в зал, я нашла своё место – на сей раз это был не душный далёкий бельэтаж, но правая откидушка 15-го ряда партера, где и сидеть оказалось удобнее, и дышать легче, и уж тем паче оттуда было лучше видно и слышно – может, я и предпочла бы не видеть и не слышать, но, во-первых, вариантов у меня не было, а во-вторых, писать об увиденном и услышанном интересно всё равно, а смотрела и слушала я «Селестину».
В XV, кажется, веке, на заре Ренессанса, некто – предположительно Фернандо де Рохас – написал пьесу «Трагикомедия о Калисто и Мелибее», примечательную тем, что стала первым драматургическим произведением трагикомического жанра и предтечей испанской драматургии вплоть до Лопе де Вега, более того – даже у Шекспира звучат отголоски находок де Рохаса. Ввиду всей этой энциклопедической справки решительно непонятно, зачем режиссёру Николаю Коляде понадобилось перекроить этот хрестоматийный материал, урезав все сюжетные линии до одной-единственной, да и её в порыве вдохновения оскопив – лишив романтики и мистики и оставив только недостатки: мелодраматический пафос, грубый средневековый юмор, чрезмерно кровавый финал в лучших традициях вендетты и непозволительную затянутость. Сам собой напрашивается вывод, что кроил не ножницами, а вручную – таким же макаром актёры на сцене, видимо не зная, куда девать руки, постоянно с ожесточением невротика разрывают куски ткани, и летят клочки по закоулочкам – то бишь по круглому, как центрифуга, и вогнутому, как воронка, помосту. Расточительность в данном случае оправданна – спектакль оформлен с размахом: тут вам и кран, поднимающий и опускающий ящик, в котором можно ездить, и бутафорские бык, лошадь и ослик, и расшвыривание металлических ложек, и букеты блестящих вертушек. Только на костюмы поскупились: в историческом контексте одеты только слуги сцены, а актёров и массовку обрядили в пёстрые циновки и шнурки, напоминающие не Испанию, а перуанских хиппи с элементами русского и восточного. В подтверждение ассоциаций массовка эта время от времени периодически прерывает действие какими-то ритуальными плясками и выгулом алого полотнища (напомнило «Ахиллесову пяту» в театре Креативных творческих проектов, где полотнище было белое) – всё это утомляет до невозможности, и кабы не этот капустник, бывший бы более уместным в детском спектакле, «Селестина» длилась бы не три часа с гаком, а максимум два. Но желаемое действительным так и не стало, и пришлось лицезреть до антракта ретроспективу физиологических шуток (дважды упоминалась некая девушка, которой семь раз возвращали девственность при помощи пластыря), над которыми истерически ржали, не давая публике заснуть, сами актёры, и которые могут понравиться разве что закоренелым поклонникам Камеди Клаба, но у прочих вызывают лишь недоумение, а после антракта – мрачный триллер, вмиг организовавший пять свежих трупов. Не спасает этот скучный, бессмысленный балаган под одни и те же мотивы («Бесаме мучо мучача»… - распевает одна из героинь) даже главная плюшка – замечательная актриса Лия Ахеджакова, которая сколь прекрасна в своих былых киноролях, столь же нелепа в роли старой сводницы, которая ещё «вкус не потеряла» к плотским утехам и поэтому проповедует перед захлёбывающейся гормонами молодёжью идеологию свободной любви, едва ли не силком толкает слуг и шлюх в постель друг к другу, устраивает пьяную оргию – и всё это на фоне Ромео-джульеттовской любви тех самых Калисто и Мелибеи, которым (а вовсе не ей) должно было быть теоретически отведено заглавное место. Если господин Коляда хотел поставить нечто смешное, то его хватило лишь на неудачный анекдот, если хотел отвесить «пощёчину общественному вкусу» - то не на того напал: общество уже ничем не удивишь. Хотя нет, удивляет одно: за лето я посмотрела в Современнике уже пять спектаклей, и ни один из них не был поставлен худруком театра – Галиной Волчек, при том что в остальных театрах в точности да наоборот – за редкость почитаешь увидеть спектакль, поставленный не худруком… может, она, конечно, и не почивает на лаврах, но зачем позволять ставить на своей сцене что попало?)
Хвала Магистрам, хотя бы после этого спектакля зал не встал – более того, бегство из зала началось ещё до антракта, а после него ряды, забитые вначале до отказа, как обычно, поредели настолько изрядно, что я свободно пересела с откидушки в серёдку 15-го ряда, Читать далее...

[276x369]
Давеча отстрелявшись с рецензией и ещё немного побездельничав, я пришла к маме спать, и мы снова протрепались до рассвета, а в районе двенадцати утра меня уже разбудили, ибо я загодя выбрала себе на афише Яндекса способ сегодняшнего времяпровождения: сходить в Художественный на какой-то старый мультик про панду, продолжающий ретроспективу классической японской анимации, только не миядзаковский, а уже какого-то другого режиссёра. Вчера афиша гласила, что сеанс на этот мультик – в 3.45, однако когда я сегодня, покончив с остальными делами, заглянула проверить, она изменила своё мнение на 3.30, и я тут же принялась собираться, но пока дождалась маму с бабушкой, желавших выйти погулять одновременно со мной, начала сильно опаздывать. Маршрутку я, конечно же, упустила, пока дождалась следующей – до сеанса оставалось полчаса; ехала до метро десять минут, вскочила в вагон, поехала, но очень скоро мне стало ясно, что я не успею. Однако теплилась надежда, что на самом деле сеанс всё-таки на 3.45, и, приехав на Арбатскую как раз в 3.40, я рванула в кинотеатр… афиша обломала меня окончательно – и я, и Яндекс оказались неправы: мульт начался в 3.10, я опоздала на полчаса. Читать дальше про Не_везёт Долго ли, коротко ли, а набрела на театральную кассу и подумала: Билеееты!, живо напомнив самой себе в этот момент какого-нибудь зомби, который при виде человека думает: Мозгиии!.. В общем, всей логике вопреки (все ведь кассы де-факто одинаковые, а я уже была в одной) я сунулась туда, выслушала уже слышанный репертуар, поскулила, как всегда, на расценки, что для меня это дорого, объяснила, как всегда, удивлённой кассирше, что хожу в театр каждый день… и вдруг она заявила, что сможет за 200 рублей организовать мне билет в Содружество актёров Таганки на спектакль «Чао», принялась его расхваливать и так далее. Я отошла, заглянула в кошелёк – там ровно 200 рублей и оставалось, плюс какие-то копейки, которых и на программку не хватит; подумала – с одной стороны, жаба душит, с другой – после череды неудач любая удача кажется не просто удачей, а прямо-таки знаком судьбы, к тому же в Содружестве я ни разу ещё прежде не была, а открывать для себя новые театры я люблю. В итоге аргументы «за» перевесили, я протянула свои кровные кассирше, и, видимо, прочитав по глазам, что мне в прямом смысле жрать будет не на что, она скинула мне полтинник, а затем взяла клочок бумаги и написала записку, начинавшуюся словами: «Леониду от Аиды» - во мне колыхнулось недоверие, но я решила идти до конца. Читать дальше про Везёт
Дано: морально несимпатичный (да и внешне, по моему мнению, тоже не шибко привлекательный, да простит меня актёр Базынков, на вкус и цвет, как известно, товарищей нет) 23-летний недоучка, любовник подруги своей матери, барабанит по крышкам супниц в самопальной поп-группе, и после выступления на вечеринке в частном особняке к нему отчаянно клеится 18-летняя дочь крупного предпринимателя, уволившего его отца. Девушка эта не просто дура, у неё явно с мозгами что-то посерьёзней (вывод на основании некоторого переигрывания актрисы Добржинской), но из спортивного интереса наш герой едет с ней в загородный (дело происходит в Париже, пьеса французская) ресторан, а на обратном пути с большого бодуна (потом он даже ничего не помнит) завозит её в гостиницу с недвусмысленным названием и лишает девственности, чему «невинная жертва» не препятствует, а, напротив, весьма радуется и даже звонит в Рим своему жениху-нефтянику – дать от ворот поворот, ибо, дескать, нашла настоящую любовь. Эта история заняла почти всё первое действие – романтики я в ней не увидела, а во втором действии родители обеих сторон, встретившись, решают насильно женить бедного парня на нелюбимом им недоразумении природы, которая, впрочем, и сама, объявившись в разгар дискуссии, протестует против такого брака и убегает топиться вместе со своим дорогим «Порше». Но хвала Магистрам, что у нас не трагедия, а «нежная комедия», как определялся жанр пьесы на программке – поэтому юный барабанщик вытаскивает из воды свою суженую, за эти мгновенья успевает в неё влюбиться, и они вместе отправляются вести хипповской образ жизни, сделав ручкой отцам, возвращающимся к прежним деловым отношениям – тотальный хэппи-энд, да не сочтите меня за злого спойлера, ибо в этом спектакле с самого начала ясно, чем всё закончится. Было бы грустно смотреть три часа мелодраматический сюжет, с которым по предсказуемости, банальности и сказочности могут спорить разве что мыльные оперы, если бы не было местами смешно – качественно смешно, без пошлостей. К тому же актёры стараются, французская музычка приятна, декорации уютны, хоть и подолгу их меняют… стало быть, с целью посмеяться на «Чао» вполне можно сходить, заскучать вряд ли получится.
После спектакля зал встал (похоже, я как-то пропустила вступление в силу нового закона, обязующего публику аплодировать стоя), а я снова спустилась в метро, доехала до Курской, перешла на родную ветку и, доехав до Молодёги, домой потопала вдоль дорог пешком – у меня не осталось даже лишних 15-ти рублей на маршрутку, а ждать полчаса автобуса было влом. По закону подлости, пока я хромала (лямка на правой новой босоножке нещадно вгрызается в мясо пятки), мимо меня проехало две маршрутки (при том что обычно они уже к десяти перестают ездить) и один автобус, а ещё я засекла время и выяснила, что добралась примерно за 25 минут. Дома я за милую душу навернула окрошки (шутка ли – ушла из дому в три дня на одном бутерброде, вернулась в 12-м часу ночи), нашинкованной в экстремальных условиях – при настольной лампе (на кухне лампочка перегорела), написала всё вышеизложенное и скоро спать пойду, завтра снова театр, а у меня собака и собственная башка немытые, видимо, придётся с утра ими заняться. До встречи!)

Что было до, включая ГП-6
Я хорошо отношусь к Гафту, к Виктюку и к снам (потенциальным сюжетам фантасмагорий), но почему-то именно на этот спектакль моя театральная интуиция до последнего не хотела идти, пока репертуары не поставили перед фактом: больше, дескать, смотреть сегодня нечего. И пошла, утешаясь хвалебными отзывами критики («Явно недооценённое высказывание мастеров старшего поколения…Очень серьёзно и очень витально»©МК), хотя перед спектаклем, выбирая кадр для иллюстрации, уже поняла: этим спектаклем Современник продолжает вдохновенно плодить вождей. И точно: появляясь на сцене, Валентин Гафт начинает играть… Сталина – без костюма, без грима, пытаясь только скопировать акцент и интонации, что у него получается явно хуже, чем у Кваши; Александр Филиппенко играет всех остальных. Эти двое сидят или стоят рядышком или друг напротив друга на фоне многочисленных портретов Сталина, огромного и плоского сидящего обезглавленного торса, двух таких же огромных и плоских силуэтов сталинской головы и картонных человечков, прикреплённых к стульям, разговаривают примитивными детскими стишками, и их время от времени перебивают и озвучивают то скрежетом и лязгом металлических створок-декораций, то песнями советской эпохи, то Утёсовым, то Шостаковичем. По сюжету, Сталин является заночевавшему в архиве Эдварду Радзинскому (так что это скорее сон Радзинского, пересказанный Гафтом) и спрашивает: Бог я или дьявол? «Скорее дьявол», - осторожно предполагает этот массовик-затейник от истории, но Сталин, явно придерживающийся противоположного мнения на свой счёт, и сам тут же пускается в саморазоблачение, настолько упрямо доказывая зрителю, что он действительно чудовище во плоти, что глагол «расстрелять» в разных формах звучит без малого в каждом монологе. Он даже заявляет в самом начале: «На моей совести война»… простите, товарищ, а может, всё-таки на совести Гитлера?.. Потом нашего Иосифа Виссарионыча отчитывает Жуков, и он признаёт, что несправедливо поступил с маршалом; потом он ругается со звучащей записью голоса Ахматовой, читающей своей «Реквием»; потом его посещает Зюганов и сыпет лозунгами типа «Наше главное богатство – бабы есть, но нету блядства» и «Нас вместе с вами дохера, ура-ура-ура-ура» под заглушающее их ржание и аплодисменты публики; потом он встречает Жванецкого, называющего себя «дежурным по стране» и пародирующего бессмертные гоголевские метафоры, считая себя «вторым Гоголем»… И, наконец, он, преклонив перед портретом Ахматовой колени, вроде бы превращается в какого-то Николая (уж не царя ли? А может, Бухарина?), за которого его изначально принял Радзинский, и Николай этот торжественно сообщает, что, дескать, «Теперь и мне понять пора, что Сталин – чёрная дыра» и далее в том же духе. Хэппи-энд, с облегчением подумала я, закрывая бинокль, в который давно перестала смотреть и только изредка поглядывала, однако хрен: сон Радзинского плавно перетекает в сон Сталина – вождь рассказывает, как в этом сне упал на даче с дивана, и прочая, и прочая про свои последние дни жизни (у меня тут же возникло дежа вю: либо Гафт передрал с «Чёрной ласточки», либо авторы «Чёрной ласточки» - с Гафта), и тут появляется Максим Разуваев, который раньше только декорации передвигал да кое-какие реплики от автора произносил. Сталин-Гафт принимает Порываева за Иисуса Христа, а тот в ответ разражается бойкими куплетами, начинающимися с: «Я родился после Перестройки, Сталина нашёл я на помойке»… ну, вы поняли. Перед этим «Иисусом» Сталин пытается оправдываться, но вот уже звучит запись радиосообщения о его смерти (такое же звучало и в «Ласточке»), а потом – жуткий вой. Теперь Филиппенко перевоплощается в писателя-лагерника (кощунственно было бы думать, что это Солженицын или Шаламов), объясняя Сталину, что это не волки воют, а люди стонут, долго несёт пафос… и бац – снова вместо лагерника подле Сталина маячит Радзинский, причём явно проникшийся симпатией к вождю, и, всхлипывая у него на плече, обещает всё переписать. Всё заканчивается на том, как эти двое устраиваются за трибуной, словно спёртой со съезда КПСС, и предлагают спеть гимн, но вместо гимна звучит попсовая песенка – заканчивается спустя какую-то сотню минут после начала, а мне показалось, что эта мерзкая правительственная агитка заняла часов пять по меньшей мере. Но обидно даже не за то, что цель её – преподать современной молодёжи простую истину: дескать, вот так при «совке» было плохо, и вот так сейчас нам всем хорошо; обидно не за глумёж над старыми песнями, над отличными фильмами «Весёлые ребята» и «Трактористы»; обидно не за приплетание светлого имени Ахматовой в этот вечер эстрадной пародии в духе Аншлага или Кривого зеркала; тем паче обидно не за то, что Гафт явно вознамерился своей первой пьесой неслабо оскорбить и Радзинского, и Зюганова, и Жванецкого – это их личное дело. Обидно, что такое ставят, когда ещё живы люди, которые, совершая подвиги под лозунгом «За Родину, за Сталина!», вовсе не считали себя обманутыми дураками, послушным стадом, каковым пытался представить советский народ спектакль. Одно радует: вложенные Гафтом в уста Жванецкого стишки, сначала возмутив меня, потом показались удивительно верными.
Куда ты, птица-тройка, нас несёшь?
Пора заправиться, поешь овса немного.
Потом опять скачи, авось поймёшь,
Что это кольцевая, блять, дорога
- Гласит этот куплет. И действительно: народная идеологическая мысль ходит кругами, варварски свергая старых кумиров, с энтузиазмом воздвигая новых, и снова свергая, и снова воздвигая. «До основанья… а затем?..»
Как всегда в Современнике, стоило актёрам выйти на поклон, зал торопливо принялся подниматься, но кто-то из актёров посадил его, прочитал с выражением мой любимый стих Гафта – «Хулиган» (найдёте на первой странице цитатника), который я даже наизусть знаю… Господи, как же этот стих не похож на всё то графоманство, которым насиловали мои уши минувшие без малого (и без антракта) два часа!.. После второго стиха (может, тоже Гафтовского, но я не признала) снова началась овация стоя, а я поспешила на свежий вечерний воздух: как-никак, сегодня я получила культурную травму, так что даже введу в свою шестибалльную систему оценки минусовую категорию, а вам рисковать эстетическим здоровьем так и вовсе не советую. Я же прогулялась по бульвару до метро, на метро доехала до Молодёги, оттуда прошлась пешком дворами до дома… завтра я отдыхаю от театра, изначально собиралась выгуляться с Ушастой, но в последний момент её планы изменились, и я ныне пребываю в раздумье, куда податься вместо этого. Обязательно что-нибудь придумаю, так что до скорого)
[475x315]

Что было до, включая сон
Анджей Вайда – фигура, не нуждающаяся в представлении: культовый польский кинорежиссёр, чьи полувековой давности фильмы, в том числе «Бесы» по Достоевскому, вполне заслуженно вошли в золотой фонд мирового кинематографа. Когда на программке читаешь, что именно он поставил пьесу Альбера Камю «Одержимые», написанную по тому же роману, на сцене Современника, ждёшь от спектакля многого – и тем обиднее видеть вместо полноценного высказывания матёрого маэстро череду обрывочных, незавершаемых хрестоматийных мизансцен, плоскостно, не вдаваясь в причинно-следственные связи, смыслы и философии, демонстрирующих краткое содержание «Бесов» на уровне «кто, когда, что и с кем» спешиал for двоечники-старшеклассники. Роман не играют, а именно прочитывают, причём по диагонали, и никаким Камю в постановке и не пахнет, а упрощённый, словно кастрированный Достоевский в ней только грустно проглядывает между режиссёрской отсебятиной, на которую почему-то трёхчасового временного отрезка вполне хватило, а на некоторые важные эпизоды – нет. То, что пан Вайда, самонадеянно потративший на репетиции спектакля с труппой Современника всего пару месяцев, высоту не взял, видно сразу же, как только после поднятия занавеса на сцене появляется цивильный и ухоженный, аки Фандорин какой-нибудь, Ставрогин и в качестве эпиграфа выдаёт на-гора эпилог – то бишь спокойно, без тени раскаяния, рассказывает о том, как загубил двенадцатилетнюю Матрёну, а потом, после выхода прямо из зрительного зала Тихона, тоже выглядящего как офисный планктон, вместо того, чтобы гневно грянуть стулом оземь, вместе с этим стулом донельзя неестественно и фальшиво валится на пол сам и молча подёргивается в якобы припадке. Серостью этот Николай Всеволодыч в исполнении Владислава Ветрова останется до конца спектакля, упорно не желая демонстрировать того печоринского демонизма, которым сей персонаж притягателен как для читателя романа, так и для других персонажей, окружающих его – поэтому так нелепо выглядят женщины и мужчины, валяющиеся у него в ногах (не иначе как приняли его, беднягу, за Ивана Царевича, аки Хлестакова за ревизора, а он никого не разубеждает, знай сидит себе в сторонке да расхаживает по гостям с умным видом), и его финальное самоубийство (создатели спектакля не поскупились даже на натуралистичное чучело висельника для пущего эффекта) – не жест отчаяния человека, замученного совестью, но результат свидригайловской пресыщенности всем тем развратом, в котором он признаётся в начале. Но если Ставрогин тут недоигрывает, то все прочие, напротив, переигрывают, изображая не многогранных героев Достоевского, но клишированные, однобокие пародии-маски на них и друг на друга – и имеем мы в результате похожих одна на другую мелодраматических девиц вместо барышень с возвышенными чувствами, похожих одна на другую стервозных старух вместо величественных пожилых дворянок, похожих один на другого придурковатых неудачников-репетиловых, ведущих кухонные споры, вместо повёрнутых на опасной идеологии фанатиков-псевдобунтарей, вздумавших вершить судьбу России… да, сарказм был и у Достоевского, и именно за дискредитацию отечественного революционного подполья (всех – под одну гребёнку нечаевщины) я и недолюбливаю «Бесов», но не до такой же степени!.. В том же ряду – чрезмерно издёрганный Верховенский-отец, инфантильный до крайности Кириллов (типа доигрался ребёнок с пистолетиком), жалкий ломака Верховенский-сын, абсолютно никакой Рассказчик – и ни одного живого, яркого, колоритного, запоминающегося лица, и никому не сочувствуешь… и бьёт по нервам саундтрек замечательного композитора Зигмунта Конечны, в котором инфернально чавкают, рычат, хохочут, стонут, пародируют человеческую речь не иначе как те самые бесы, вселившиеся в евангельских свиней, и нависает живописное предгрозовое небо над наклонёнными к залу асфальтово-серыми, поблёскивающими «лужами» подмостками, и суетятся, меняя декорации, застывая в тёмных уголках, а там и вовсе нагло вмешиваясь в действие, фигуры в чёрном, а мне от всего этого – нет, не страшно! А страшно, когда зал, словно на комедии, упоённо хохочет в самые неподходящие моменты, очевидно принимая образные афоризмы Достоевского за социально-политические шутки в духе Задорнова: похоже, что великого классика в зале никто не читал и вряд ли прочитает, ограничившись увиденным сегодня и сделав из этого вывод, что Достоевский – очень скучная штука (не раз в зале кто-то громко интересовался, когда же всё это закончится, скоро ли антракт, и так далее). Но всё-таки рецензирую я со своей колокольни, а не с ихней, а для меня Достоевский, один из любимых писателей, – это то, что можно испортить, только очень постаравшись; вот и сегодня мне было приятно улавливать в спектакле его, Достоевского, невероятно злободневные, актуальные пророчества: да, и сейчас народу еда и сапоги важнее Рафаэля и Шекспира, всё так же боится народ высказать собственное мнение и охотно подставляет плечи под чужую голову, по-прежнему кажется кому-то заманчивым всеобщее равенство по принципу «все – рабы»… Однако пошлю я вас не вышеописанный спектакль смотреть, а книжку читать – ну, или сначала читать, а потом уже всё-таки смотреть, чтобы на вынесенный в программку режиссёрский вопрос: «Покинули ли Россию бесы?» ответить, вопреки его, режиссёра, наивному пафосу, отрицательно.
Спектакль закончился. Битком забитый зал встал с трогательным единодушием, под его овации я вышла в уже несколько более прохладную, нежели до спектакля, действительность. Прогулялась до метро, доехала до родной станции, и, поскольку для избрания маршрута дворами было уже темновато, потопала домой вдоль дорог. Теперь пора спать – засим прощаюсь до завтра.
[600x399]

Сегодня я бездарно проспала грозу, отгремевшую, по рассказам, с утра, при том что ничего особенного мне не приснилось – только то, что мы с Паравозом поздно вечером на какой-то станции метро стояли с флагом, похожим на эстонский, и раздавали проходившим людям воздушные шарики, агитируя за кого-то или за что-то голосовать. Разбудили меня к обеду, для меня ставшему завтраком, а уже после обеда, когда некоторым уже впору ужинать, я вывалилась в жару, с грехом пополам – на перекрёстке пробки, снова чинят дорогу – доехала до метро, а на метро, с пересадкой на Кунцевской, – до Кутузовской. Двери Малой сцены театра Фоменко были закрыты и безлюдны, и я решила было, что загадочный «Серый зал», обозначенный на билете, находится там же, где и Большая сцена, у входа на которую толпился народ, пришедший туда на «Бесприданницу», однако там меня послали обратно, и я, отворив дверь, оказалась в уже знакомом маленьком холле, купила программку, дождалась звонка – человека с колокольчиком. В небольшом зале мой девятый ряд – за один ряд от последнего, моё место – за одним местом от стены, в первых рядах я увидела девушку, с которой шла в одном «штрафбате» в День святого Патрика этой весной, и даже показалось, что высокая лысая голова передо мной – та же самая, которая была передо мной и вчера на «Хулигане». Предстояло 1.40 без антракта смотреть моноспектакль Анатолия Горячёва – а моноспектаклей я, кажется, не считая вчерашнего концерта, ещё ни разу прежде не видела – по гоголевским «Запискам сумасшедшего».
Для того, чтобы прочитать практически весь текст классика, актёру пришлось как бы одновременно играть и автора, и его персонажа – Гоголя и Поприщина в одном лице; а играл Горячёв несомненно мастерски, убедительно, и пусть спектакль не вызывает особо никаких эмоций, не цепляет то бишь, его приятно смотреть и интересно анализировать как качественную подачу материала, многими неверно понимаемого при прочтении. Для этих многих «Записки сумасшедшего» - история чиновника, сошедшего с ума от несчастной любви, тогда как на самом деле это история чиновника, сумасшедшего изначально (ну кому ещё, как ни психу, говорящие собачки примерещатся?), чьё сумасшествие прогрессирует благодаря самому факту его государственной службы: хочется человеку, всю жизнь очинявшему перья, подняться выше, да не можется, вот и воображает он себя сначала генералом, а потом и вовсе испанским королём. Но благодаря тому, что все второстепенные персонажи, десять гротескных типажей, включающих и разумных мосек, и Великого Инквизитора, «на сцене не появляются» (цитирую программку, дотошно их перечисляющую), а являются нашему герою в виде голосов, зачитываемая Горячёвым история болезни становится не только очередным камнем в колёсики бюрократического аппарата, которыми так любил кидаться Гоголь, но ещё и фантасмагорией не хуже булгаковской, стирающей грани между реальным и воображаемым. Из-за этого рождается предположение первое: может, только снятся Поприщину и собачки, и генеральская дочь, и испанские послы, и его мучения в инквизиторских застенках, а потом он проснётся и снова пойдёт в свой департамент? И второе: а может, он свои записки придумал так же, как Гоголь придумал его самого, и на самом деле он, пребывая в трезвом рассудке, готов посмеяться над нами, если мы поверим во весь этот бред?.. В любом случае, тяжёлого впечатления сегодняшняя интерпретация «Записок» после себя не оставила: уж больно живо представляешь себе «благоговейную тишину», повисшую в департаменте, когда простой титулярный советник, не встав перед генералом директором, на поданной ему бумаге на самом видном месте расписался: «Фердинанд XVIII». Понимаешь: в отличие от находившегося в том же чине Акакия Акакиевича, измусоленного школьными сочинениями, Аксентий Иванович бунтует против системы не после смерти, а уже при жизни – и это ли не пример для подражания?)
После спектакля пол-зала аплодировало стоя, откуда-то сзади выкрикнули: «гениально!» - народ пропёрло, стало быть. Когда я вышла из театра, накрапывал редкий крупный дождь, в сыром воздухе резко пахло прибитой пылью, но свежее от этого не стало – продолжала висеть густая духота, которая и ночью будет висеть, и ещё сколько понадобится, пока погода не ухудшится (ну, то бишь не улучшится в моём понимании). Скоро я свалю спать, завтра снова пойду в театр, посему надолго не прощаюсь)
[406x300]

Сегодняшнюю ночь я скоротала под аську и частично под 2x2 (они крутят заполночь мультеги про Маззи!^^), слушая сначала музло с компа, потом к четырём часам запевшего где-то в ближней округе соловья; спать легла, оставив комп, мерно шумя, скачивать почему-то вдруг вспомнившиеся мне два получасовых трека, якобы способствующих осознанным сновидениям, которые не скачал ещё только ленивый, нескоро, но отрубилась, потом проснулась, выключила закончивший качать комп и продолжила дрыхнуть. Приснилось забавное: я была в каком-то здании, точно зная, что это психушка, навестить меня пришла мама, и мы вышли поговорить в длинный совершенно безлюдный коридор; я показывала ей распечатки с какими-то заданиями, которые мы, психи, должны были выполнять, и она спрашивала меня, почему у меня не всё сделано, а я отвечала, что делаю только то, что задают, и делаю хорошо, что только с одним заданием, где надо было вставить в стих пропущенные слова, я не справилась – под ним стояла двойка красной ручкой. Ещё я, не глядя на неё и прохаживаясь мимо по коридору, говорила, что мне там надоело, что я устала, хочу домой, а мама искренне удивлялась, уверяя меня же, что мне там хорошо, весело, вкусно кормят и так далее. Потом я вернулась в зал, похожий на аудиторию в инсте, где тихо тусовались люди разных возрастов, и, встав у двери лицом в угол, чтобы не запалили, быстро сожрала небольшую упаковку каких-то орешков, которые, видимо, мне мама принесла; потом я подсела к своей однокашнице Лине, которая, видимо, тоже в этой психушке находилась – она чайной ложечкой ела что-то мелкое и жёлтое, я откуда-то знала, что это пыльца и что ест она её постоянно. Лина и мне предложила, но я отказалась – дескать, ешь, сонц, сама, а я только что целую пачку орехов сожрала; кто-то услышал, спросил, почему не поделилась, я ответила, что самой мало было, и проснулась (ну вот и какая мне аудиостимуляция после этого? Но при случае надо будет хотя бы ради интереса всё равно попробовать). Встав, я просидела дома до вечера, ибо гулять в такую погоду было бы невозможно, от нечего делать наконец-то осилила пост-классификацию всех театральных рецензий с рейтингами, то бишь пост предыдущий (ссылка на него теперь всегда будет маячить на видном месте внизу эпиграфа), но когда вышла, всё равно ещё стояла жара за тридцать и духота. Ехала я, впрочем, с благородной целью: подкупить билетов в театр на июль и закупить оных на первую неделю августа, а ехала снова на Арбатскую, поэтому как только я сунулась в окошко тамошней театральной кассы, мы с билетёршей не сговариваясь при виде друг друга начали ржать – ибо в последнее время практически каждый день видимся. И сегодня мы свиделись вполне продуктивно: я подкупила билетов на текущий месяц и забила театром первую неделю августа, взяла бы и больше, да осталось всего сто рублей, и, решив оставить на проезд, еду-питьё и прочее насущное, я остановилась на этом, пообещав ещё вернуться. После закупки чёрт меня дёрнул выбрать новое направление для прогулки, пошагав по переулкам мимо ГИТИСа к театру Маяковского; Маяковка, закрывшая сезон, выглядела совершенно опустевшей, однако стоило мне завернуть за угол, как ко мне подскочили женщина средних лет и парень и предложили билет на спектакль-концерт Сергея Безрукова «Хулиган», который сегодня проходил на сцене Маяковки в рамках проекта «Театральный марафон» от театрального агентства «Премьера». Я отказывалась, говорила, что мне некогда, что я уже еду домой, да и вообще Безруков меня бесит, они настаивали, предлагали сначала билет за 300 рублей, а когда я сказала, что у меня уже не осталось денег, потому что я их потратила на билеты в другие театры, и собралась уходить, мне в спину предложили билет за 100 рублей. Я остановилась, но до меня дошло, что спектакли начинаются в семь, а уже было явно позже; однако меня заверили, что сегодня начало в восемь, показали на часах, что оставалось ещё 9 минут до восьми, и я купила таки этот сторублёвый билет, мятый рыжий прямоугольник, пропахший духами, рванула в театр. Я поняла подвох уже тогда, когда ещё только вошла в предбанник и услышала гром аплодисментов; администраторша на входе надорвала мне билет, проворчала, что разве ж можно так опаздывать, и пообещала молчащей, от греха подальше, мне посадить куда-нибудь на свободное место. Мы нырнули в большой зал, после дневного света мои глаза, не успевшие привыкнуть в темноте, ничего не различали, и я следовала за администраторшей, отставая, как слепая, на звук бормотания; сначала она говорила, что мест не осталось, а потом сказала, что моё место свободно, и бросила меня. Я не знала, которое моё, но мне помог какой-то дядька, опустивший мне кресло, и я пробралась туда, плюхнулась и, когда привыкли глаза, различила на билете, что место моё в первом ряду амфитеатра стоило две тысячи, спектакль начался в семь, а штрихкод явно палевный – просто чёрные полоски криво напечатаны на белом фоне уголка билета. В пользу того, что я оказалась на спектакле по поддельному билету, говорило ещё и то, что его Читать далее...

Обозначение рейтинга (проставлен сугубо согласно моему личному мнению):
6 – шедевр (зацепило надолго)
5 – очень хорошо (заставило задуматься)
4 – хорошо (понравилось)
3 – неплохо (вполне смотрибельно)
2 – плохо (но они хотя бы старались!)
1 – очень плохо (разочарование)
0 – вообще никак (ничем не запомнилось)
<0 – отвратительно (возмутило)
Оценка в данном посте может не совпадать с оценкой в рецензии. Просьба верить данному посту.)
Спектакли отсортированы по времени: чем позже посмотрен спектакль, тем выше он располагается. Отечественные театры отсортированы по рейтингу (качественнее – выше) и количеству посмотренных спектаклей (больше – выше). Зарубежные театры отсортированы по времени просмотра последнего спектакля (позже – выше).
293 спектакля в 76-ти театрах
Внимание: для обсуждения вышеупомянутых спектаклей и моих рецензий на них существуют комментарии к постам с этими рецензиями. Комментарии к данному посту существуют для того, чтобы вы могли посоветовать/отсоветовать мне спектакль, который вы уже смотрели, а я ещё нет, или попросить меня посмотреть спектакль, который ни я, ни вы ещё не смотрели, чтобы узнать, стоит его смотреть или нет)

Когда вчера после написания рецензии я, спровадив спать сидящую дома с ветрянкой беднягу Ушастую, сама ушла баиньки и, послушав немного Наше, отрубилась, мне приснился крайне странный бред. В этом сне я сначала долго бродила по какому-то маленькому городку, типа наших провинциальных, где было множество всяких любопытных заведений, как-то: магазинчиков, ресторанчиков, салонов красоты, и помимо всего прочего – нечто вроде клуба бойскаутов. Уже не помню, каким боком я была с ним связана – не то организовала его, не то вступила туда, боюсь соврать, ибо запоминать начала с того момента, когда оказалась в районе родной станции метро и двигалась мимо рынка в направлении дворов, где раньше жила. На площади между метро и рынком ко мне подошли двое пацанят лет десяти-двенадцати с автоматами и, обвинив в чём-то, потребовали следовать за ними; я, естественно, решила, что автоматы у них игрушечные и что вообще это они играют так, и с ними не пошла, а продолжила шагать своей дорогой. Мальчишки, казалось бы, забыли про меня, забежали вперёд и тоже пошли в том же направлении, но стоило мне дойти до середины узкой безлюдной дороги, которая вела между деревьями от площади во дворы, как они неожиданно развернулись ко мне и открыли огонь. Я юркнула за щит пулемёта, который откуда-то взялся сбоку от меня, и, сжавшись в комок на земле, удивлялась, почему меня ещё не изрешетили, ведь моё укрытие довольно-таки ненадёжно; но, наконец, меня либо таки зацепили, хотя я не почувствовала боли, либо сказалось напряжение, ибо перед глазами всё поплыло и, как ни пыталась сохранить сознание, я отключилась (отключиться во сне – это уже нехило, да?). Очнулась я в кровати у себя на даче, я точно знала это, хотя обстановка довольно-таки просторной комнаты была мне в реале незнакомой и больше напоминала больничную, и в этой комнате стоял… собственной персоной Иисус Христос в длинной, до пола, белой одежде типа ночной рубашки, местами порванной и окровавленной, и любой нормальный человек мог бы подумать, что помер и преставился, а я отнеслась к такому необычному гостю совершенно спокойно, как если бы старый друг проведать зашёл. Не успела я и рта раскрыть, дабы уточнить свои догадки относительно его плачевного вида, как он подтвердил, что – да, это он меня тогда прикрыл, – и тут же спросил, как я себя чувствую; я ответила, что хорошо, и спросила, как чувствует себя он, и он тоже сказал, что хорошо, но вдруг покачнулся и присел на краешек стула, и сон прервался, потом только ещё приснился кратким эпизодом пожар на соседней даче. Разбудил меня будильник, но я просто перевернулась на другой бок и задремала опять, и тогда меня разбудила мама, поэтому я без опозданий позавтракала, собралась, приехала на Арбатскую и снова появилась в стенах Художественного кинотеатра: на сей раз меня интересовал фильм с Московского кинофестиваля «Гонзо: жизнь и творчество доктора Хантера С. Томпсона». Ставший уже моим «портом приписки» синий зал, забитый в кои-то веки почти до отказа, билет за 100 рублей, удобное местечко в середине третьего ряда – и для полного счастья нужно только, чтобы небольшой по кинематографическим меркам, но солидный по меркам бытовым экран показал (пусть и с 20-минутной задержкой, как сегодня) что-нибудь хорошее – например, вот это.
Гонзо – направление в газетной журналистике, когда репортёр является не посторонним наблюдателем, а непосредственным участником описываемых событий; Хантер Томпсон – изобретатель, символ и непревзойдённый мастер этого жанра; фильм «Gonzo: Life & Work of Dr. Hunter S. Thompson» - подробнейшее двухчасовое документальное кино со множеством фотографий, хрестоматийными съёмками исторических событий, отрывками из всех фильмов по Томпсону и о Томпсоне, включая самые известные кадры из «Любви и ненависти в Лас-Вегасе», замечательной музыкой, с рассказами всех ещё живых личностей, так или иначе связанных с героем, и Джонни Деппом в роли текста от автора. Если вы не являетесь любителем работ Томпсона и/или вышеупомянутого фильма, если вы чётко знаете, что человек, с 16 лет и до своего самоубийства в 67-летнем возрасте 4 года назад практически беспрерывно бывший на «допинге» (табаке, алкоголе, траве, кокаине, кислоте…), не может быть вам симпатичным, не смотрите «Гонзо» - в лучшем случае заснёте ещё в первой половине. Для меня же сия качественная документалка стала не только чертовски познавательным материалом, собранным благодаря мастерству замечательного режиссёра Алекса Гибни, но и очередным подтверждением того, насколько весёлой, интересной и свободной была эпоха 60-70-х в США: хиппи, фрики, Ангелы Ада на Харлеях, мускул-кары, борьба за свои права чернокожих и геев (Мартин Лютер Кинг, Харви Милк и пр.), антивоенные демонстрации, политические провокации, sex-drugs-rock’n’roll и «контркультурные» писатели и публицисты (Кен Кизи, Ричард Бротиган и пр.)… во всём этом есть нечто притягательное и вдохновляющее. Можно разделять и не разделять отдельные взгляды доктора Хантера на жизнь, общество и государство, но каждый раз Читать далее...

Сегодняшняя ночь выдалась светлой, почти белой, уже в четыре утра где-то вдалеке начала петь на разные мотивы какая-то одинокая птица, наверное соловей, и в таких условиях заснуть было крайне сложно, но уже под утро мне это таки удалось. Как обычно не затруднившись рано встать (знаю, что впрок на весь учебный год не выспишься, но после дачи взяла в привычку до полудня валяться), я скоротала остатки дня до вечера, а вечером как обычно вывалилась из дому в тёплую действительность, дождалась общественного транспорта, доехала до метро… а вот в метро меня переклинило: с Арбатской я перешла не на Библиотеку, а на Боровицкую и собралась было ехать на Чеховскую, но вовремя вспомнила, что еду не в лицей и не в Сферу, как вчера, а снова в Современник. Пришлось описать кругаля и перейти с Боровицкой на Библиотеку, благо время терпело, и уже оттуда доехать до ЧП, неспеша прогуляться до театра по бульвару. На сей раз моим пунктом назначения была не Другая, а основная сцена, и, приобретя программку и получив к ней в придачу журнал Театрал нахаляву, я поднялась к себе на бельэтаж, заняла своё крайнее место в шестом, кажется, ряду – в общем, предпоследнем, то есть далеко и высоко, но, хвала Магистрам, в забившемся под завязку большом зале хорошая акустика, а у меня хороший бинокль, поэтому всё необходимое я услышала и разглядела без проблем: чай, не шедевр смотрела, а свежую премьеру Современника – «Бога резни».
Откровенно говоря, я не читала французского драматурга Ясмину Резу или как там её (а может, и его) нужно правильно склонять, но осмелюсь предположить, что материал, по которому наш подсудимый спектакль был поставлен, не самый удачный: одноактная комедия о том, как две семейных пары встретились, чтобы найти виноватого в драке между своими одиннадцатилетними сыновьями, обсудили помимо этого ещё кучу всяких разностей, заблевали антикварные репринты Кокошки (художник такой замечательный, если вдруг кто не в курсе), а закончилось всё возлиянием русской водкой, а вернее, как-то вовсе не закончилось, а прервалось на первом попавшемся месте. И не то что интриги, а даже сюжета как такового нету – просто четыре человека толкутся в одной комнате, то ссорятся, то мирятся, и многие приколы повторяются, и некоторые сцены затягиваются, утомляют, и типажи заезжены донельзя, да и принцип построения комедии далеко не нов: постепенное «выяснение» подноготной персонажей, которые, конечно же, оказываются на самом деле не совсем такими, какими кажутся в начале. Ну а при чём тут неоднократно упомянутая резня в Дарфуре, намёк на которую даже вынесен в название пьесы, трагедия современности, смеяться над которой – явное кощунство (за фразу «Кровь черножопых детей постоянно стучит тебе в душу» я бы вообще расстреливала, прости Господи), я вообще не понимаю, видимо – просто для красивого словца, ну и чтоб критики головы поломали. Однако, к чести Современника сказать, из этого скользкого драматического произведения про не менее скользких личностей они умудрились вылепить вещь местами даже смешную (причём если поначалу не смешно вообще, то к финалу уже как-то раскачиваешься и вполне искренне ржёшь даже над самыми грубыми сортирными шутками и осторожными попытками героев высказаться матом – очевидно, во многом благодаря покатывающейся вокруг публике) и соорудить для неё вполне эстетичную рамку: дорожки белых клеточек, бегающие по полу, стенам и потолку, выгибающиеся, чтобы образовать предметы мебели, напоминающие о настольных играх типа Монополии, плазменный монитор (всё больше и больше спектаклей не может обойтись без видеоряда - для меня это уже стало симптомом режиссёрской импотенции), тюльпаны, вышеупомянутые репродукции… Добавить ко всем этим дизайнерским изыскам тот факт, что актёры честно стараются – и приходим к выводу, что свой твёрдый трояк «Бог резни» заслужил вполне, то есть в качестве отдыха от серьёзных спектаклей сойдёт, особливо на летнем безрыбье, когда многие театры по гастролям разъехались.
После спектакля, продолжавшегося около двух часов без антракта, я дошла по бульвару до метро, где у памятника Грибоедову уже лабал живой оркестр и была организована импровизированная танцплощадка, доехала до родной Молодёги, до дома дошла пешком дворами, благо было ещё светло, по дороге закупилась едой. Завтра в кои-то веки театр мне вроде как не грозит, может статься, что и поста не будет, а там посмотрим – всё-таки и без того посты пошли один другого короче, в два раза меньше моего обычного текстового объёма, непорядок прям. До новых новостей)
[471x315]

Сегодня ночью была гроза. Сначала часто и слепяще-ярко, как фотовспышка перед самыми глазами, начали вспыхивать сполохи молний, я, слушая радио, сначала думала – от автомобиля под окном или ещё от чего. Потом, дослушав, услышала далёкие перекаты тяжёлых булыжников грома, которые всё приближались, становились громче и, наконец, стали следовать практически сразу после вспышек. Сначала шуршал слабый дождь, нежно журча и постукивая по подоконнику, но когда гроза встала над самым домом, полил ливень, и вскоре, убаюканная им, я заснула, а он, когда ушла своей дорогой гроза, снова стих и шёл всю ночь дождём, до самого утра. Утром же у меня была уборка, а после полудня я поехала неспеша до Чеховской, прогулялась по Успенскому переулку до сада Эрмитаж, полюбовалась на голубей, да и подошла к театру «Сфера». Когда-то он крепко разочаровал меня со Снегурочкой, так что я и зареклась было возвращаться туда, но поскольку в последнее время моя политика поменялась и я решила не только новые театры открывать для себя, но и старым, некогда не зацепившим, дать шанс на реабилитацию, я сегодня вернулась туда на спектакль, который до Снегурочки хотела посмотреть в первую очередь – на «Я пришёл дать вам волю». От куртки я избавилась в гардеробе, программка обошлась мне на халяву (при том что обычно за такие хоть рублей 20, но берут), и я удобно устроилась на диване в холле ждать первого звонка, задержанного на энное количество минут после семи часов. На моём билете значилась красивая комбинация: сектор два, ряд два, место два, однако когда зал открыли, выяснилось, что ряд у меня почему-то первый, что только добавила удобства, при том что в круглом зале Сферы и так неудобное место сложно было бы найти. О дальнейших же трёх часах моего времяпровождения расскажет рецензия.
Когда-то Василий Шукшин хотел снять фильм о Степане Разине и даже написал сценарий, но этому не суждено было сбыться, и сценарий стал романом. По этому роману, со всеми его достоинствами и недостатками, можно было поставить нечто пронзительное, злободневное, с красивым фехтованием, но, видимо, всё-таки не совсем по зубам оказался столь обширный материал худруку и режиссёру Еланской. Она вторично показывает зрителю: в Сфере по-прежнему охотно тратят время на танцы и песни, не жалеют сценического дыма, а вот действительно важные события в виде друг на друга похожих мизансцен (их можно поделить на три категории: бунт, смерть, женщина) прокручивают быстро, скомканно, как бы между делом. Спасает положение только сам исполнитель главной роли, Смиранин: он играет вспыльчивого и упрямого молодого атамана самозабвенно и убедительно, со своей умеренной брутальностью как нельзя лучше вписывается в этот яркий и неоднозначный образ, да и за хорошее исполнение «Коней» Высоцкого ему отдельное спасибо (хотя поёт он явно лучше, чем говорит: к его дикции я привыкла не сразу). Поэтому, если первое действие я ещё смотрела с изрядной долей скептицизма, то во втором уже начали проклёвываться трагические нотки, накаляться напряжение, дабы завершить спектакль вполне достойным финалом, удачно обыгрывающим гибель Стеньки посредством опущенных с потолка сетей. А вот зачем нужно было обтягивать все стены белыми полотнищами для проекции совершенно лишнего и даже мешающего восприятию видеоряда, не понимаю… впрочем, ни к костюмам, ни к музыке, ни к освещению, ни тем паче к игре неупомянутых ещё актёров претензий не имею. В конце концов, ребята не виноваты, что попали в руки не Беляковича, не Арцибашева и далее в том же духе – они честно старались, и я не могу не поставить им на этот раз зачёт, равно как и спектаклю, на сей раз не лишённому смысла.
По окончании спектакля я в росистых сумерках (жара завтра будет, не иначе) не без удовольствия прогулялась до метро, доехала до родной станции, дождалась папы, приехала домой. Завтра мне снова в театр, посему оставляю вас до завтра с этим коротким постом)
[600x400]

[375x500]
Вчера вечером отстрелявшись с рецензией, я с немалым удовольствием узнала от афиши Яндекса, что сегодня затеянная Художественным кинотеатром DVD-ретроспектива аниме Миядзаки продолжится показом его самого известного и кавайного произведения – «Мой сосед Тоторо». Ради такого случая, хоть данный мульт уже и посмотрен мною добрые раз пять, я даже завела будильник на 12, по коему и встала, хоть и проснулась раньше. Прикупив какую-то газетёнку, я, позавтракав, к трём поехала на Арбатскую, взяла билет за 70 рублей, постояла на улице, дочитав газету (какой-то странный дядька под конец заявил мне, что я похожа на его дочь, и ошивался поблизости, пока я не ушла), потом направилась в Синий зал. Там, с середины третьего ряда, я и получила позитивный заряд, результатом которого отчасти и стали все дальнейшие события. Выйдя из кинотеатра, я по привычке направилась было прогуляться в сторону Кремля, но неожиданно спохватилась: помимо Арбата и центра, есть ещё одно направление – по бульварам, и на нём как раз можно пропалить театр у Никитских ворот – может, у них в кассе остались билеты дешевле, чем в театральных кассах на улицах города и в метро. Сказано-сделано: дотопала до театра, увидела на афише, что сезон скоро закрывается, а на все дни до закрытия, когда у них спектакли, у меня уже взяты билеты в другие театры, кроме непосредственно сегодняшнего дня, на который был намечен некий капустник «Песни нашего двора» с обещанием выпивки и закуски для зрителей. Но при всём при этом в кассу я таки сунулась, и сидевшая там бабка, видимо, администраторша принялась меня на этот капустник отчаянно агитировать, уверяя, что это лучший спектакль театра, его визитная карточка, на который приезжают из других городов и стран, билетов не достать при том что их на 300 мест, и что мне невероятно повезло, что остался дешёвый билет, а когда посмотрю – непременно, дескать, захочу вернуться ещё раз и всех друзей привести (то есть, по её собственному выражению, «потратила на меня столько сил и энергии», тогда как остальных людей якобы и уговаривать не надо). Поняв из её речей, что это должно быть нечто весёлое под открытым небом, я вышла подумать и решила: не зря же я сюда пришла, в конце концов! – и вернулась и взяла билет аж за 350 (теперь я на мели, очевидно, что с 14 по 19 число я без театра), а словоохотливая бабулька посоветовала мне ещё тамошний мюзикл по Парфюмеру, «но немного с другим сюжетом» и удачно подсунула книжку с репертуарами на август – весьма пригодится (правда, в ней я узнала, что, вопреки словам бабульки, сегодняшний капустник не последний в сезоне, а будет их ещё несколько). Узнав, что начало спектакля в восемь, я решила, что успеваю заскочить домой пообедать – и заскочила, от театра добежав до метро, доехав до родной Молодёги, купив хлеба, на маршрутке приехав домой к шести, а 40 минут спустя уже выйдя оттуда с жареной картошкой и несколькими ломтями вег-колбаски в желудке. И снова я на Арбатской, и снова топаю по Никитскому бульвару, захожу в театр, покупаю программку, прохожу его насквозь, влекомая толпой… и оказываюсь во внутреннем дворе под тенью высоченного тополя, четырьмя старомосковскими стенами запертом в коробку, где стоит партер из лавок и галёрка из пластиковых стульев, торгуют игрушечными клоунами, соком, пивом, вином, бутербродами, шоколадками. Сквозь жующий и пьющий народ я протолкалась к себе на последний 13-й ряд, состоящий всего из семи стульев, уселась с краешку, смирилась с тем, что сцены оттуда не видно, перекусила захваченными из дому яблоками, но не успел спектакль начаться, как ко мне, человеку, занимающему своё законное место, подскочила администраторша, заявила, что-де тут, в проходе, сидеть нельзя, тут люди ходят, и пообещала посадить поближе. Мне ничего не оставалось, кроме как следовать за ней, пролезать, тревожа возмущающуюся публику, на свободное место в середине шестой лавки – место отличное: видно-слышно хорошо, не зря ж я свои кровные отдавала… и – понеслась.
»Песни нашего детства» оказались песнями не моего уже не пионерского детства, а песнями послевоенных 50-х: классикой блатняка, дворовым фольклором, парой неофициальных гимнов Одессы, парой народных застольных, парой романсов, кое-чем из раннего Высоцкого… как оказалось, из почти сорокапесенного «треклиста» я знаю максимум четыре с половиной (из них горячо любимые Цыплёнок жареный с продолжением Мы - анархисты и В Кейптаунском порту), однако ностальгия по чему-то невозвратно ушедшему пробила практически сразу же. А вы сами подумайте – где это видано, чтобы по три раза за спектакль зрителям подносили по сто грамм водки с ломтиком копчёной колбасы на ломтике чёрного хлеба (я, конечно, не пила и не ела, только передавала, но сам факт)? Где это видано, чтобы эти самые зрители подпевали, приплясывали, дружно аплодировали, перекидывались бумажными самолётиками, жертвовали деньги в Читать далее...