[252x378]
После отхода ко сну после театра и рецензии почти в пять утра я умудрилась встать в районе одиннадцати и в которое уж воскресенье подряд обломиться с кино – в Художественном «Похороните меня за плинтусом» не показывали, смотреть его в других кинотеатрах в дневное время выходного было бы разорением, и я отложила это мероприятие на более удобное время. Сей кинотеатр мог предложить мне только фестиваль современной отечественной документалки, и я, не копаясь в репертуаре, решила подъехать и, может быть, что-нибудь посмотреть, а потом погулять. Однако не успела я добраться до Арбатской, как поняла – сидеть перед экраном я хочу в последнюю очередь, а хочу врубить в ушах Наше и брести куда глаза глядят, выхолаживая музыкой мысли из мозгов. Погодка не особо располагала – холодный ветер по-прежнему возил по асфальту пригоршни пенопластоподобного снежка, неощутимо подсыпающегося с неба, пробирал до костей, покусывал за подбородок стягивающим кожу морозом. Но я пошагала к Библиотеке, миновав переход, вышла в Александровский, убедилась, что там по-прежнему торгуют сосисками, а не кренделями, которые можно было бы скармливать голубям и воробьям, и двинулась к Историческому музею. Сограждане толпились у дверей МакФака напротив Вечного огня, у которого мёрз караул – только во время его смены внимание публики перекинется от жратвы в ту сторону. Торговые ряды обзавелись добротными стенами и крышами, у метро Охотный ряд кучковалась полдюжина коммунистов, в любую, видимо, погоду собирающуюся на Театральной площади. Пройдя её, я спустилась в переход Лубянки и там – что я в прошлую субботу писала об охлаждении своего духа коллекционирования? – возьми да и обзаведись 30-рублёвым керамическим щенком-овчарёнком, больно уж кавайным, чтобы за такую цену оставаться не моим. Когда я вышла, следовало бы зайти в Библио Глобус, где я давно собиралась купить одну книжку по истории, но мне настолько не хотелось лезть в толпу, что я пошла дальше, мимо Алегриса до ЧП, где перед памятником Грибоедову проходил митинг в поддержку Пушкинской площади, над коей нависла угроза уничтожения московскими властями. Мероприятие было, очевидно, санкционировано – ментов и ОМОНа, охраняющих все подступы к бульвару, было очевидно раз в пять больше, чем митингующих, мимо было не прошмыгнуть, и я не пошла по бульвару, а пошла вдоль, до пересечения с Покровкой. Оттуда бы направо – и до Китай-города, но ехать с двумя пересадками не хотелось, а если быть совсем честной – хотелось ещё погулять, и я свернула налево, пошагала до самого конца улицы, где ностальгически постояла перед витринами театра на Покровке. И уже оттуда по Земляному валу я дошла до Курской и без пересадок приехала домой, закупившись по пути едой – в том числе открыв для себя вареники с картошкой и грибами (невкусно, но съедобно) и постные Лаврские пряники (объедение). В ночь на понедельник мне снились сношающиеся салатовые волнистые попугайчики и джунгарские хомячки – в каком-то зоомагазине, в своих клетках – «а наутро выпал снег»©. Настоящий снег, белый и пушистый, много снега, из-за которого я вообще не заметила прошедшего дня – всё сознание было забито только наступившей, как всегда неожиданно, настоящей зимой. Во вторник мы сползались в школу к девяти и писали уже второй пробный ЕГЭ по алгебре; в прошлый раз я не смогла воспользоваться своей линейкой со шпорами и поэтому с вечера переписала с неё все формулы на бумажку, притырила эту бумажку в кармане, а она не понадобилась – линейка на сей раз была при мне. Осилив десяток заданий из Б, не осилив ещё два и даже не став мучиться над С, я третьей сдала работу и, проигнорировав оставшиеся лицейские пары, поехала домой, вечером побродила по району с Нашим в ушах. В четверг мы с Асей снова пробили последнюю пару русского (это уже становится традицией), а вечером днём я таки открыла новое сообщество Coffee Fetish, где и буду рада видеть всех заинтересованных в фото и арте, посвящённом кофе. Пятничный же, сегодняшний, вечер и стал тем самым удобным временем, когда я подъехала в Крылатское, в кинотеатр Матрица, взяла билет аж за 250 и оставшееся до начала сеанса в шесть сорок время провела в тамошнем книжном за листанием уже когда-то прочитанных, в том числе и с Интернета, произведений. Знакомый, по-своему симпатичный антураж – запах попкорна, небольшой зал с небольшим количеством народу позади, удобные кресла, мощный звук… а всё остальное пойдёт в рецензию.
Всяк бестселлер рано или поздно получит свою экранизацию, которой непременно будет недоволен его автор. Автора можно понять – он хочет, чтобы его детище претворили в кинематографический шедевр. Я, простой зритель, не настолько требовательна и при всём своём уважении к замечательной повести Санаева разочарованной не вышла. Да, перенести на экран Читать далее...

Сегодня декабред отбоярился от жаждущей настоящей зимы публики слабоватым морозцем и жалким подобием снега. Суховатые на ощупь крупинки явно техногенного происхождения после ночи остались лежать кое-где в укромных местах, ничего толком собой не прикрывая, к тому же совсем по-осеннему продолжал дуть промозглый ветер. Дотопав до дома после школы, я едва успела пострадать ерундой за обедом, как пора было вываливаться в суровую действительность опять и ехать до Арбатской. В тамошней театральной кассе на сей раз была моя знакомая кассирша, и мне благополучно удалось при её содействии докупить билеты на остававшиеся свободными дни январских каникул и на 24 декабря, с которого, как выяснилось недавно, и начнётся у нас новогодний отдых. Сумма, как всегда, была потрачена вполне скромная – дешёвые билеты нашлись без проблем, тогда как неделю назад у другой кассирши всё было либо уже раскуплено, либо осталось только дорогое; и, как всегда, моё долгое зависание перед кассой благополучно отпугнуло пытавшихся выстроиться за мной в очередь людей. Всё-таки эта знакомая кассирша – чудо, надо будет обязательно поздравить её с новым годом и потом с чем-нибудь ещё по мере течения времени. С конвертом билетов я отвалила от кассы в направлении Никитского бульвара, который привёл меня в театр на Малой Бронной, по которому я успела соскучиться и который выдал в текущем сезоне уже две премьеры, на одну из которых я сегодня и шла (да простит мне читатель обилие одинаковых местоимений). Купив программку и свежий «Театрал», я по традиции не стала интересоваться напечатанными на своём билете словами и цифрами и с первым звонком вошла в зал, скромно устраиваясь на одном из крайних мест в середине партера. Вскоре меня оттуда согнали, вежливо предложив пустующую ещё откидушку, но затем заняли и её, и в итоге я оказалась на краю довольно-таки дальнего, хоть ещё и не требующего применения бинокля, ряда: зал оказался забитым под завязку, в ложах светились визуально знакомые представители прессы, в проходах маячили телеоператоры. Как-никак, с первого прогона прошло чуть больше недели… А называлась виновница аншлага «Варшавской мелодией».
Делайте со мной что хотите, а я не люблю я истории, в которых люди встречаются, затем расстаются на десятилетия, создают при этом семьи с другими людьми, но продолжают при этом любить друг друга и не предпринимать никаких попыток к счастливому воссоединению. Пьеса Зорина – как раз из таких: русский парень Виктор (Страхов) и полячка Геля (Пересильд) в этом произведении маются такими встречами и расставаниями всю жизнь, и пусть на сцене по-настоящему целуются, пытаются танцевать и красиво поют польский романс – мне всё равно очень быстро становится скучно. Действия как такого фактически нет, а разговоры ведутся ни о чём и решительно не запоминаются, и хочется сказать: «Не верю!» каждому слову, каждому жесту – актёры ещё очевидно неуверенно чувствуют себя в предложенных образах. Геля похожа на девушку из 47-го года в самую последнюю очередь – чеканно выкрикивая слова, меряя сцену широкими шагами, она напоминает то капризную старую деву, то умудрённую опытом женщину-вамп, но уж никак не юную непосредственность. Виктор переигрывает в инфантилизм, отчего временами смотрится откровенным дурачком, но точно не мужественным солдатом-орденоносцем. Духа времени на сцене не создаётся в принципе – дуэт существует в пространстве, более близком к современности, нежели к послевоенной эпохе, в котором лишь изредка просверкивает нечто ностальгически-советское. Оно не выдерживает никакого сравнения с, например, «Соловьиной ночью» ЦАТРы, погружающей в антураж Великой Отечественной с первых «кадров», да и не только по части исторической достоверности – в «Варшавской мелодии» ноль лирики, ноль романтики, ноль очарования первой юношеской любви, ноль ангста от столкновения с жизненными обстоятельствами, одна банальная бытовуха и немного юмора. Хочется закрыть от неё глаза и просто слушать потрясающую музыку Шопена, которой озвучили спектакль – под эту музыку герои преимущественно раздеваются и одеваются, не до стриптиза, естественно, а в обозначение «прихода» и «ухода» в очередной бессмысленный эпизод. Помимо звука, не подкачало и декоративное оформление: снежные-нежные блёстки из-под потолка, трепещущие струны вместо задника и взлёт стаи виолончелей всех размеров – это чертовски эстетично. Однако, к сожалению, ни звукоряд, ни его визуальное сопровождение не являются достаточными основаниями для просмотра невразумительной, безбожно затянутой на два с половиной часа мыльной оперы, какие бы овации стоя ей ни устроили по окончании.
Поев в антракте шоколадку и после спектакля отстояв длинную очередь в гардероб, я вывалилась обратно на бульвар, дошагала до метро и в вагоне выспалась за всю продолжительность действа. От родной Молодёги до дома я добралась пешком, рецензию - со всеми отвлекающими факторами, конечно же, - благополучно осилила, теперь надо бы лечь спать. Всем доброго утра)
Читать далее...

Предполагаемого шанса выспаться в воскресенье у меня не было: спустя несколько часов после моего отбоя на рассвете бабушке утром вызвали скорую. Затем я немного подождала, пока не приедет с работы папа, но, узнав, что он будет позже обычного, ждать больше не стала и после обеда, закинув в торбу плеер (порванные карманы мне зашили, так что теперь туда не то что плеер – даже рука еле влазит), вывалилась в предвечерние сумерки. Нужно было докупать билеты на январь, и я поехала на Арбатскую с намерением отовариться в своей любимой кассе и отправиться бродить по Ордынке, видов которой мне показалось мало за две поездки на олимпиады. Однако в кассе была не моя знакомая кассирша, а другая тётка, с которой крайне сложно было общаться – не обращая внимания на то, что я со списком, она забегала вперёд, запутывала меня, так что возвращаться назад и разбираться мне надоело очень быстро. К тому же дешёвых билетов в районе 100-200 рублей, которые всегда первыми предлагала мне моя знакомая, у неё не находилось в принципе – все расценки начинались от 300 с лишним и выше, остальное, дескать, уже раскупили. Я, конечно, понимаю, что новогодние каникулы общие для всех и на них спрос больше, чем на школьные, но тем не менее у меня закралось подозрение, что мне просто не хотят продавать подешевле, и, взяв только два билета на Бронную, я решила подъехать позже ещё раз, созвонившись со знакомой кассиршей, чтобы точно застать именно её. Однако в шаговой доступности находилось два театра, не дающих билеты в городские кассы, и прежде, чем гулять, я пошагала по Арбату к ним – то бишь первым делом к Вахтанговке. Там я быстренько приобрела ещё три билета, тут же забыла об их количестве и переместилась к кассе театра Симонова, что перед Стеной; хоть репертуара ещё не было на сайте, там он уже был, вот только билеты пока не продавали – но я хотя бы узнала, что они там недешёвые, и ещё подумаю, брать мне туда билет на что-нибудь или же нет. Покончив с шоппингом, я развернулась на 180 градусов и, двигаясь в обратном направлении, привычно проверяла содержимое конверта с билетами и кошелька… как вдруг, сопоставив суммарную стоимость билетов с оставшимися у меня после закупки деньгами, заметила исчезновение лишних ста рублей. Смирившись с тем, что меня обсчитали или я выронила купюру из кошелька, как с обидным, но непоправимым фактом, я забыла о нём и, перейдя с Арбата на Гоголевский бульвар, пришла по нему на Кропоткинскую и вместо того, чтобы, как планировала, дойти до Ордынки, машинально свернула на Остоженку и пошла по ней до Парка Культуры. Там я спустилась в подземку и только в вагоне, достав свой список и посмотрев вычеркнутые спектакли, на которые купила билеты, поняла, что сотку я не проебала, а потратила на билет, просто у меня в конверте билетов в Вахтанговку не три, а два – то бишь проебала я билет. Оказавшись дома, я туда позвонила и узнала, что потеря благополучно найдена и ждёт моего возвращения (при этом меня назвали мальчиком… ну ладно по виду я сойду, но по голосу-то!..), а также вспомнила, что на понедельник училкой по зарубежной истории была назначена ролевая по Французской революции, как в прошлом году – по Реформации, а у меня, представителя якобинцев, и конь не валялся. Посему понедельник я решила пробить, снова просидела за монитором до рассвета и снова была разбужена утром, не то чтобы очень рано, но, по крайней мере, до обеда. Пострадав ерундой, я отправилась выручать свой билет – доехала до Смоленской, дошла по Арбату до Вахтанговки, забрала пропажу и двинулась дальше, до Арбатской, к театральной кассе, в надежде застать знакомую кассиршу – но была всё та же, и я забила и пошла гулять по бульварам при фонарях. Никитский – с заходом в театр у Никитских ворот в обломившейся надежде на недорогие билеты. Тверской, Пушкинская площадь – пришлось поплутать по подземным переходам. Страстной – умерла батарейка плеера, Петровский, Трубная площадь – пора было закругляться. Я прошла ещё свой родной Цветной до конца, под бьющее по мозгам неумолчное монотонное гудение автомобильных пробок, затем вернулась к метро и приехала домой. Вторник не ознаменовался ничем особенным, кроме того, что мы с Асей таки сподобились купить в монастырской трапезной упаковку постных оладьев с маком и изюмом и осилить по три штуки, а ещё три я утащила домой подкормить родню, напрочь забыв, что покупали мы не в складчину, а на Асёнином добровольном пожертвовании. Четверг порадовал отсутствием последней пары русского, и в честь сего знаменательного события мы с Асей, как раз успевшие пообедать в монастыре пирожками, прошлись пешком по ЧП. Оказавшись дома и сев обедать, я осознала, что мне настолько не терпится снова отправиться гулять, что кусок мне решительно не лезет в горло, и после нескольких минут бесплодных попыток сосредоточиться на еде я забила на всё и пошла бродить по вечернему району – в библиотеку, мимо храма, растворившегося в кофейных сумерках и видного благодаря только отсветам от фонарей и окон на куполах да собственным окнам, вдоль Читать далее...

Сегодня вот уже вторую субботу как я заявилась в школу к девяти – на сей раз ради окружной олимпиады по литературе; в холле меня встретили собратья по защите чести школы, Жизнь Победовна Вита Викторовна и завуч, которую прикололи мои перчатки без пальцев. Ждали, пока все не соберутся; вскоре пришла Аня, и, когда выяснилось, что ни она, ни я с Валей вчера по поводу олимпиады не связывались, Аня начала Вале названивать на мобильный из опасений, что информация до неё так и не дошла. Валя не отвечала, и Вита позвонила нашей классной, разбудила и заставила позвонить Вале на домашний, но и тот молчал, и мы решили выдвигаться без неё. Валю в компании Насти и пришедшего в гости Макса мы удачно встретили в метро и после её колебаний, с ними пойти или с нами, утащили её с собой. Вита повезла нас от Цветного до Третьяковской через жопу, с тремя пересадками, и там мы вышли снова на Ордынку, только с конца, противоположного тому, на который мы выходили в прошлый раз с Кропоткинской. Неподалёку от Всехскорбященской церкви оказалась очередная пафосная современная школа с большим двором со скамейками, большими холлами с креслами и пальмами на каждом этаже и неизбежным большим аквариумом на первом – именно там нас и ждали, а именно – на четвёртом этаже в немноголюдном кабинете с видом на крыши. Нам достаточно быстро раздали распечатки с заданиями – как обычно, одно на анализ стихов («Конь» Пушкина и «Конь» Языкова), другое на анализ прозы («Танька» Бунина); борясь со сном, я несколько раз перечитала тексты, начала писать про «Коней», когда многие уже заканчивали, а когда добралась до Бунина, проснулась окончательно, и «Остапа понесло» - всё-таки я его очень люблю, и его произведения в духе «Антоновских яблок» всегда были одним из моих коньков (простите за тавтологию в предложении). Отстрелявшись со всей писаниной за два часа из предлагаемых шести, я попрощалась со своими, сдала работу и под перезвон замоскворецких храмов и скорую прохладную морось потопала обратно к метро, откуда доехала до дома. Там – как обычно, пострадать ерундой, пообедать, затем снова вывалиться на свет, точнее, полумрак Божий, и пора в путь-дорогу: на маршрутке до метро, на метро до Юго-западной, худо-бедно выспавшись в пути, неспешным шагом до любимого театра. В театре – купить программку, посидеть до второго звонка в буфете с книжкой, завалиться в зал для удовольствия два часа лицезреть «Царя Эдипа» - премьеру лета 2007 года.
Сие хрестоматийное произведение Софокла – не только находка для Фрейда, но и одна из наиболее тяжёлых трагедий в античной драматургии. Помимо трёх неизменных составляющих любой классической древнегреческой пьесы – убийств, секса, злого рока – в «Царе Эдипе» можно найти ещё и мотив свободного нравственного выбора. По воле богов Эдип расплачивается за осознанный грех своего отца Лая – похищение из любовных побуждений чужого сына – своими неосознанными преступлениями: убийством отца и брачной связью с матерью. Ни небесная, ни людская кара не настигает его после осуществления проклятия, которому некогда был предан Лай: непреднамеренное не наказуемо. Однако Эдип не оправдывает себя, не слагает ответственности, а наказывает себя сам с жестокостью, достойной всякого языческого громовержца: обрекает на слепоту и скитания вдали от Родины в попытках искупить свою вину, которую сам же считает неискупимой. Это ещё не библейская притча – но уже и не типичный миф, герои которого обычно предпочитают приносить в жертву справедливости других, а не самих себя. Сравнить с Эдипом можно разве что Прометея: оба с гордостью и уверенностью в своей правоте несут свой крест, не помышляя о мести, не разочаровываясь в роде человеческом. То, насколько страшно постепенное осознание Эдипом всего им содеянного и насколько страшна его казнь над собой, в спектакле видно отлично – Эдип Бакалова всё время пребывает на грани, на надрыве и через гнев, подозрительность, ужас, отчаяние приближается к катарсису, превратившему его из деспотичного правителя в неупокоенного пророка, похожего на старого моряка из поэмы Кольриджа. Для создания атмосферы погибающих Фив, в которых мечется истерзанный пророчествами царь, никаких дополнительных декораций и костюмов не нужно – достаточно одних эмоциональных ударов, почти физически ощутимых даже с последнего ряда, почти вжимающих зрителя в кресло своей прямолинейной мощью и безжалостно неприкрытой, достоверной искренностью. Эти удары усиливаются громкими столкновениями героев с металлическими перегородками – они со всего размаху натыкаются на них, когда слепота поражает душу, тогда как слепой провидец Тиресий, а позже – и слепой Эдип, будучи зрячи духовно, двигаются вдоль стен аккуратно и тихо. Но зачем вкладывать персты публики в окровавленные глазницы? Чему может научить современного человека беспримерный подвиг раскаяния? Ответ не находится – видимо, такие вещи ставятся из любви к искусству и смотрятся благодаря тем же чувствам: потрясающая актёрская игра, потрясающий текст, потрясающие музыка и освещение – а что Читать далее...

[300x450]
Прободрствовав в субботу до половины пятого утра, я умудрилась проснуться в воскресенье раньше полудня. Весь день субботы, всю ночь и всё воскресное утро шёл дождь, а к обеду прояснилось и стало так тепло и хорошо, что грешно было бы оставаться без веской причины в четырёх стенах. И я решила забить на кино, тем паче что Художественный мог предложить мне только Чудо на шесть вечера, а так же и на метро, ведь о способе добраться от своей периферии до центра я задумалась ещё тогда, когда заблудилась, хотя мысли на эту тему возникали и раньше. Посему я засунула плеер в карман, включила в ушах Наше радио и отправилась за железнодорожную линию, вышла на Можайское и пошагала вдоль. Солнце светило по-мартовски прямыми греющими лучами, влажно блестевшая зелёная трава усиливала ощущение на денёк заглянувшей весны, но когда Можайское плавно перетекло в Бутусовский проспект, солнце скрылось, начали постепенно опускаться приятные сумерки. Зайдя по дороге в тамошний салон элитных аквариумов, где продавались только весьма большие рыбины и среди них маячил в клетке одинокий тукан, я дошла до Славянского бульвара и прошла по алее яблоневого сада, где все деревья уже стояли обнажёнными во всём гротескном великолепии своих перекрученных стволов, затем двинулась дальше. Когда я добралась до парка Победы и пошагала по крайней аллее из его конца к началу, начало еле уловимо моросить – лужи рябило, но на лицо падала одна холодная капля раз в несколько минут и таяла, как снежинка. Стоило мне миновать площадь и начать удаляться от парка, как зажглись фонари; у меня за спиной оставалось чертовски красивое зрелище – над подсвеченным парком быстро неслись по серебристо-седому небу тёмные дождевые облака, а впереди поднимались не менее впечатляющие зиккураты небоскрёбов Сити с подъёмными кранами на недостроенных верхушках. У меня хватило бы сил дойти до Арбатской и дальше, но время приближалось к вечеру, поэтому я ограничилась постановкой конечного пункта маршрута на Бутусовской и оттуда вернулась на метро до родной Молодёги. Домой оттуда я пошла через дворы, решив – Бог троицу любит – забить ещё и на воцарившуюся там темнотень, худо-бедно нарушаемую только горящими окнами домов, и даже сделать по этим дворам ностальгический крюк вместо привычного следования прямому вектору кратчайшего пути. Прободрствовав до примерно четырёх утра, я худо-бедно ограничилась двумя часами сна и героически приехала в школу на биологию, где помимо всего прочего нам показали кусочек фильма BBC про йифф преимущества полового размножения в сравнении с клонированием. На последней, не считая снова миновавшую нас литературу, паре состоялась контра по зарубежной истории, на которой у историчке проснулась тяга к рукоприкладству. Сначала она вздумала посадить нас по шесть человек в ряду, и поскольку никто из сидящих на задних партах пересаживаться на передние не захотел, она решила пересадить нас с Настей с передней парты на последнюю, подкрепив свои малопонятные изречения попыткой перетащить меня за локоть. Я переместилась самостоятельно, но когда контра была благополучно мною дописана и я осталась сидеть в ожидании, когда Настя не без моей помощи составит последнее предложение своей работы о Локке и Гоббсе, историчка подошла снова и спросила, закончила ли я. Я ответила, что закончила, но жду, чтобы вместе сдать и свалить, а она внезапно поинтересовалась, куда я собираюсь поступать, и услышав, что на театроведение в Рагу или ГИТИС, заявила, что полагала, будто я обладаю более точными знаниями. Я не сразу впилила, о чём она; Настя же сочла, что она о точных науках, и сообщила, что с математикой у меня хреново, а историчка ответствовала, что она не об этом, ибо, дескать, среди гуманитарных наук тоже есть более точные – видимо, это была её неудачная шутка, выражающая её разочарование в моих интеллектуальных возможностях. Затем она попыталась самостоятельно поднять меня с места за плечи и выпроводить, но я опять её опередила и вышла дожидаться Насти в коридоре. Во вторник нас было мало народу, а домашки по истории я не сделала, при том что историчка наверняка должна была с меня её потребовать, посему я с удовольствием составила компанию Даше в прогуливании второй пары; поскольку ей было в принципе всё равно, где скоротать время, а мне хотелось кофе, и мы зарулили в Кофе Хаус на Маросейке и сели в первом зале на диванчик под окном. Даша заказала чай пуэр и бутерброд, я – как обычно, тупо кофе без сахара и молока; сначала я хотела дождаться, пока чай у неё остынет, и попробовать, что это за зверь, но так и забыла, зато когда совсем остыл уже и мой кофе, периодически забываемый в разговорах, у Даши нашёлся мандарин, который мы разделили пополам (всё-таки это чертовски вкусно – заедать кофе мандаринами!). Под конец посиделок к нам заглянула Лада (всё-таки я чертовски соскучилась по этому Читать далее...

Придя сегодня домой с олимпиады, я узнала, что у меня все заболели и тащить с собой в театр решительно некого. Пришлось вылезти в почти заброшенную аську и кинуть клич – и откликнулась Ирина (ОбВоРоЖиТеЛьНаЯ), единственное ещё пишущее мне существо из бывших коллег (при том, что я была уволена почти два года назад, а она ушла и того раньше, и с тех пор мы так ещё прежде и не виделись, при том, что она обитает в Балашихе и ей сначала ехать до Щёлковской, а потом оттуда на метро добрый час до Юго-западной – подвиг, короче). Она даже не уточнила у меня, в какой театр и на какой спектакль какой продолжительности мы идём – мы быстро договорились о месте и времени встречи, и я исчезла из онлайна страдать ерундой, дабы постараться всё успеть до своего послеобеденного выхода. Вышла я вовремя, не так уж долго ждала маршрутки, метропоезда везли меня без остановок, однако я всё равно умудрилась опоздать на десять минут, проскочив мимо Ирины, добежать до центра платформы, обозреть её вперёд и, обернувшись назад, приметить Ирину направляющейся ко мне; она особо не изменилась, только выросла с меня и, поди, к моему возрасту и перерастёт меня. Но времени ещё было навалом, и мы рано дошли до театра, там я приобрела программку и отправилась показывать Ирине единственную достопримечательность – буфет, где мы и заняли один из столиков до второго звонка. В репертуаре на декабрь, стоявшем на столике, я запалила новый спектакль, который пропустила, просматривая в репертуаре на сайте только субботы – «Сентенцию» (о премьере в новостях на главной странице ничего не было и нет, однако раз вещь появилась – надо будет в январе заценить). Со вторым звонком мы устроились на моих любимых крайних местах пятого ряда, зал дисциплинированно заполнился, и начались трёхчасовые «Эти свободные бабочки».
И снова формулировка «лирическая комедия» сначала заставила меня ожидать чего-то лёгкого и несерьёзного, а потом обернулась вещью вполне осмысленной, хоть и романтической. Таковы уж талантливые режиссёры: самый банальный материал преподадут так, что напряжение не будет ослабевать ни на секунду – вот как сейчас, например. В пьесе Герша мы имеем юного слепого музыканта и певца Дона, стремящегося к самостоятельности, и его гиперопекающую мать, пишущую о нём книжки как о малолетнем супергерое, с одной стороны, с другой же стороны – амбициозную и коммуникабельную начинающую актрису Джил и её бывшего мужа (6 дней семейной жизни в 16-летнем возрасте), продюсера Ральфа. То, как всё начнётся, продолжится и закончится, предугадать элементарно – более избитую схему для написания драматургического произведения найти было бы непросто. Но Белякович помещает историю поиска и обретения свободы в лабиринт решёток, такой же, какой выстраивается на сцене для «Комнаты Джованни» - и это сразу наталкивает на ассоциации: да, там был подвал, здесь – чердак, там всё закончилось плохо, здесь – хорошо, но бабочки остались прежними. «Ненавижу бабочек за их красоту» - говаривал один небезызвестный персонаж, и когда видишь, как бабочка-Джованни, как бабочка-Дональд летят к огню, зажёгшемуся при виде их благодаря их притягательности, хочется с ним согласиться. Всё же есть нечто общее в этих двух персонажах, и пусть Дон словно нарочно открещивается от этого сравнения, дважды напоминая, что он «не голубой»: оба сочетают в себе в удивительно гармоничной пропорции силу воли и беззащитность перед ударами судьбы. Играет Дона замечательный актёр и просто симпатичный парень Драченин – и пусть иногда в его пластике проскальзывает что-то Матошинское (ещё одно, уже чисто сценическое, сходство с Джованни, сыгранным Матошиным), очевидно, что у него есть свой стиль, и стиль это потрясающе экспрессивен и убедителен, потому и герой получился самодостаточным, ярким, живым, вызывающим сочувствие. Что до оформления, то решётки в очередной раз подтвердили: ничего лучше для сюжетов, в которых рамки и ограничения в человеческом сознании превращаются во внешние преграды между людьми, в качестве декораций не подобрать. Сквозь эти преграды сложно не только пробиться – сквозь них сложно даже просто увидеть, кто на самом деле стоит по ту сторону, и тогда, когда ты не можешь видеть, и особенно тогда, когда ты видеть не хочешь. «Зряче одно лишь сердце» - это уже слова одного прирученного Лиса, и чтобы избавиться от любых сомнений насчёт правдивости этого утверждения, сходите на «Свободных бабочек», посмотрите эту красивую и интересную вещь. В ней поют и – ах! – декламируют Уолта Уитмена…)
В антракте мы снова посидели в буфете, разделив по-братски мою неизменную шоколадку, а по окончании спектакля и аплодисментов в темпе пробрались к гардеробу, выбрались из театра и пошагали обратно к метро, увиденное практически не обсуждали. Доехали до Библиотеки и перешли на Арбатскую вместе, затем разъехались по разным концам ветки; от родной Молодёги до дома меня довёз папа, теперь я, ни на что практически не отвлекаясь, умудрилась закончить пост не к рассвету, а всего лишь к половине второго и Читать далее...

Среда, с которой продолжилась моя прерванная халявным вторником минувшая учебная неделя, порадовала инглишем, на котором мне вернули моё написанное на перемене на подоконнике эссе и письмо с самостоятельной классной работы: за первое – кол, за второе – два, остальной класс, хоть и тоже не ахти как написавший, нервно покуривал в кустиках по сравнению с такими колоритными оценками. Эссе не было даже проверено, в нём просто было подсчитано количество слов – получилось 155, что на пару десятков превышает предусмотренный ЕГЭ лимит, а это уже не комильфо: словом меньше, словом больше нормы – и считай, работу ты не писал (интересно, подсчитывала ли училка слова в остальных эссе?). В письме была подчёркнута и снабжена тремя вопросительными знаками подпись (имя-фамилия-класс и дата), относящаяся не к нему, а к работе в целом, в его начале и конце проставлено по непонятному ряду из трёх галочек в каждом, плюс подчёркнуто шесть мест текста, из которых Ася при моём согласии идентифицировала как негрубые ошибки только два. Очевидно, что это учительская мстя за то, что я написала обе работы в каждой строчке листа и оставила их у неё после того, как она сообщила мне о том, что тексты полагается писать с пропуском строчек, уже тогда, когда я их закончила и принесла ей сдавать. Не менее весело было и в четверг на истории, когда я получила два за своё большое подробное сочинение об отмене крепостного права с надписью «не по теме?» (ей-богу, это был именно вопросительный знак), и к тому же мою классную работу в лице составленной по бестолковому учебнику таблицы историчка тоже не зачла. Поскольку же русичка продолжала болеть, пар в четверг было не три, а две, и, пораньше оказавшись дома, я после обеда захватила плеер с Нашим радио и отправилась гулять в компании света фонарей. Перешла через пути, дошла до зоомагазина, зашла поглазеть, да и пошла дальше вдоль Можайского, пока не добралась до высоких домов на перекрёстке, всегда привлекавших к себе мой взгляд, когда я сотни раз проезжала мимо – не зная, что не так уж они и далеко и что вполне быстро можно дойти до них от дома. Оттуда можно было бы идти хоть до Славянского бульвара, хоть до самого парка Победы, но, во-первых, время было уже позднее, а во-вторых, меня уже занимала другая цель – желание заблудиться в окрестностях этих величественных домов. И я свернула к ним от перекрёстка, намереваясь пройти мимо них к какому-нибудь параллельному шоссе, но они, конечно же, были огорожены, так что я, поплутав по дворам, вышла к какой-то улице, как выяснилось впоследствии – имени некоего Ращупкина, которая тоже вроде бы была параллелью. Я пошла по ней, но она упёрлась в какой-то перпендикуляр, как я теперь вижу по карте – имени Багрицкого, и по нему я вышла на третью параллель, оказавшуюся улицей Красных зорь – мне это показалось чертовски красивым названием, к тому же я поняла, что действительно заблудилась, как и хотела. Железная дорога тянулась на противоположной стороне, но я уже не была уверена в том, что движусь вдоль неё в правильном направлении – то бишь что я точно приближаюсь к родным пенатам, а не отдаляюсь от них. Однако я не изменила раз выбранному вектору и с приподнявшимся благодаря исполнившемуся желанию настроением (даже начала подпевать радио) пошагала по Красным зорям… пока не поняла, что заблудиться всё-таки проще, чем сориентироваться на незнакомой местности, а местность тем временем становилась всё глуше, безлюднее и темнее, и пешеходная дорога всё сильнее отклонялась в сторону от автодороги с сопутствующей ей линией жд. И я решила больше не играть в скаута и вернуться на Можайское, для чего ломанулась вбок во дворы Красных зорь… и оказалась, не сразу поверив глазам, перед респектабельных размеров прудом, окружённым домами, чьи огни отражались в нём, и обсиженным перекликающимися утками: должен же у улицы с красивым названием быть не менее красивый вид (см. неудачное фото внизу)!.. А пройдя мимо пруда, я вышла на Можайское как раз возле зоомагазина и привычным маршрутом вернулась домой, проплутав в общей сложности около двух часов. В пятницу снова не пришла наша англичанка, и мы в составе трети класса по традиции засели в Кофе Хаусе пить кофе (американо у них стал крепче, что не может не радовать), курить и трепаться, после чего мне, также по традиции, стало крайне влом идти на французский, и я пошла домой. Легла пораньше – и лучше бы не ложилась: снились сначала какие-то пытки со стороны, потом – как будто мне самой вырывают целиком ногти. Было совсем не страшно, но больно, хотя не столько больно, сколько мерзко, – неэстетичное зрелище и во время, и особенно после, – а ещё интересно, отрастут ногти заново после этого или уже нет. Проснулась раньше будильника, больше засыпать не стала, но и вставать было очень влом, а надо – меня к девяти ждали в школе для препровождения на окружную олимпиаду по русскому. Четверых из нашего класса – меня, Асю, Аню и Валю – и ещё народ из параллельных 11-х, из 10-х, 9-го и, возможно, ещё 8-го потащили на метро до Кропоткинской, Читать далее...

До
В Академии Художеств Мадрида появляется несуразный 18-летний паренёк с рюшечками на манжетах – каталонец Сальвадор Дали. Там местная тусовка юных революционеров от искусства, бредящих дадаизмом и анархизмом, знакомит его с 23-летним поэтом – андалузцем Федерико Гарсией Лоркой. Дальнейшее скрывается от любопытных между строчками переписки, в воспоминаниях окружающих, в поздних откровениях Дали, которому, как известно, не стоит верить всегда и во всём, и, конечно же, в стихах и картинах, оставшихся от, пожалуй, самых загадочных любовников минувшего века. Я надеялась на качественный и грамотный романтический байопик – получила скучноватую, затянутую, щедро политую розовыми соплями с сахаром мелодраму для девочек младшего школьного возраста, фетиширующих на бойзлав, только под конец выдавшую нечто похожее на смотрибельный ангст. При просмотре постоянно возникает ощущение, что всё это я где-то уже видела – автор наивно пользуется самыми избитыми и прозрачными способами расставить эмоциональные акценты на протяжении бесхитростного сюжета: вот две головы высовываются из соседних окон и смущаются, встретившись взглядами – это вступление. Вот они рядом прислоняются к стене в глухом переулке, куда свернули, вместе убегая от рассерженных жандармов – так нам окончательно дают понять, что «что-то будет». Вот они смотрят друг на друга над водой Средиземного моря при свете полной луны – это катарсис. А вот они навсегда застыли на фотографии, ностальгически стоящей на тумбочке у кровати – это конец. Но повторяет этот фильм не только своих многочисленных предшественников, но и самого себя – не пройдёт и половины его двухчасового хронометража, как уже рябит в глазах от постоянно открывающихся дверей, постоянных поцелуев, за которыми ничего не следует (одна попытка, точнее, была, но невразумительная донельзя, а гораздо более натуралистичное и продолжительное изображение секса Федерико и Магдалины убивает наповал всю потенциальную эротическую атмосферу своей вызывающей прямолинейностью), постоянных пальцев на клавишах фортепиано, постоянных обнимашек с родственниками… Добавьте к этой до обиды скупой палитре одни и те же декорации в одних и тех же ракурсах (маленькая комната и столик в баре – чередовать и разбавить один раз пляжем, один раз – апартаментами в отеле), топорно нарисованный вид Мадрида, плоский, как театральный задник, вопиюще современные костюмы, не впечатлившую актёрскую игру и – в чём «заслуга» уже русского прокатчика – крадущий часть выразительности перевод, и, казалось бы, тратить на этот фильм время не стоит даже отчаянным поклонникам Дали и Лорки вроде меня. Ведь ничего привлекательного в их образы фильм не привнёс, даже, на мой взгляд, наоборот: мне не понравилось, что первого выставили трусом, сбежавшим от испугавшей его реальности на свой личный Олимп, а второго – борцом за свободу, не сумевшим побороться за собственное счастье. Я в принципе не люблю давящие на жалость истории о людях, оказавшихся слишком слабохарактерными, чтобы противостоять неблагоприятным обстоятельствам (наиболее популярное из которых – общественное мнение, см. шлягеры от «Ромео и Джульетты» до «Горбатой горы»), а когда таковыми выставляют не абы кого, а гениев – так тем паче. Да, Дали был самовлюблённым эгоистом, готовым многое и многих возвести на алтарь своей славы, и Лорка стал одной из таких жертв – но думать, что хоть кто-то из них унижался перед другим после прерывания отношений, кажется мне кощунственно оскорбительным. И что же, вынести в вердикт цитату одного из персонажей фильма: «Сентиментальное говно» - и признать, что такую длинную рецензию я накатала совершенно впустую? Однако, нет: какая-то еле уловимая нотка в «Отголосках» чем-то цепляет, намекая за то, что забыть этот фильм окончательно и бесповоротно мне, возможно, не удастся. Может, дело в финальном выстреле фашиствующей черни, под которым белой птицей упал в траву родного юга бесстрашный 38-милетний поэт, ставшем для меня созвучием к выстрелу, прозвучавшему вчерашним вечером? Пожалуй, что так, но не только – ещё и в знакомых и, как ни крути, прекрасных строчках из писем и стихов. И будет здорово, если после просмотра кому-нибудь да захочется их прочитать, как мне – перечитать, ведь только пропустив их через себя, можно почувствовать себя «диким, окровавленным… живым».
[408x274]
После

[286x400]
После здорового сна от половины шестого утра до второго часа дня (приснилась, помимо прочего, симпатичная вещь: как в палатке на ярмарке перед Брестом одна продавщица брала высокий пластиковый стакан, наполненный крупными кофейными зёрнами, и просто опускала в него нечто вроде миксера – и получался ароматный кофе) я проснулась к обеду, с грехом пополам успела немного пострадать ерундой и вывалилась вечерком под свет фонарей, тщетно пытающихся разогнать сухой неподвижный туман, похожий на дым от невидимого костра, тяжело повисший в стоячем воздухе. Я снова слегка закопалась, но вместо того, чтобы начать опаздывать, опять выиграла немного времени благодаря быстро подошедшей маршрутке и достаточно рано доехала на метро до Маяковской, чтобы сунуться в тамошнюю театральную кассу и наконец-то обзавестись давно запланированным билетом в Сатирикон на предновогоднее 30-е декабря. Оставались ещё добрые полчаса, за которые я успела дойти до театра Моссовета, по которому успела соскучиться (точнее, по хорошим его спектаклям, а летний сезон не особо баловал меня таковыми), сдать в гардероб всё временно ненужное в хозяйстве и приобрести программку. На этом меня и застал первый звонок, и я, не особо интересуясь значащимися на моём билете цифрами после слов «ложа амфитеатра», отправилась прямиком в партер, где скромно притулилась на краю у прохода в одном из рядов в пределах первого десятка. Второй не заставил себя ждать, но моему перемещению мешала бабка-церберша, пытавшаяся согнать какую-то блондинку с тягучим прибалтийским акцентом с приставного стула, на который больше никто не претендовал. Блондинка долго не сдавалась, но бабка, сколько ни отвлекалась, чтобы показать кому-нибудь его место или продать кому-нибудь программку, всякий раз упёрто возвращалась к ней, и та, наконец, встала и ушла – но не своё место, на чём настаивала бабка, а на свободное в середине четвёртого ряда. Но бабка успокоилась, переключившись на других посягающих на стулья, и когда меня вежливо попросили с занятого мною места, я смогла за её спиной присоединиться к блондинке, благо в том ряду были ещё свободные места. Однако ей не повезло – её согнали, а я осталась – как обычно, при забитом народом зале с бельэтажем и двумя ярусами балкона – на все последующие два часа без антракта спектакля «Крошка Цахес».
Постановка заявлена как буффонада, и все элементы таковой честно присутствуют: гротескные костюмы от гранжа до дель арте, песни, танцы, актёрские перевоплощения, юмор… Красиво, стильно, со вкусом, смешно – там, где и хотят посмешить. Но почему-то все эти цирковые элементы кажутся пиром во время чумы: удачно видоизменив некоторые сюжетные перипетии оригинального произведения, создательница постановки вольно или невольно ярко подчеркнула то, что в самой социальной и потому всегда актуальной из своих фантастических повестей серьёзный и печальный волшебник Гофман, возможно, лучше прочих сумел предсказать сущность Третьего рейха. Может, конечно, это просто мои личные загоны (а-ля «Я не фантазирую – я просто шизофреник»), однако даже и без этих ассоциаций просмотр спектакля оставляет значительно более тягостные впечатления, нежели просто прочтение пьесы – в хорошем смысле этого слова. На нём видишь, что когда с трибуны, захлёбываясь слюной, обещает всем пива и сосисок, а заодно истребления всех неполноценных, моральный урод с белокурыми локонами и интеллектом низшего примата, – это страшно. И что когда нищая мать таскает своего ребёнка-инвалида, толком не умеющего говорить, на верёвке по ярмаркам, собирая гроши себе и ему на пропитание, – это тоже страшно. А особенно страшно – когда всплывает вопрос: что лучше? и ответа не находится: хэппи-энд бывает только в сказках, а жизнь заведомо несправедлива – «как ни крути»©. Даже извечный гофмановский резонёр – отчаянно влюблённый меланхоличный студент-поэт, неподвластный злым чарам кумира толпы, – здесь слишком эгоистичен («Хоть ты ему и мать, я всё равно его убью»), так что невозможно поверить в то, что, свергнув старого кумира и став новым, он не поддастся тем же искушениям и сам не превратится в того дракона, которого уничтожил. Центральные образы – собственно Цахеса (Деревянко) и его матери (Шубина) – получились до жути убедительными, и не только потому, что первый полспектакля проползал на коленях в неудобном амплуа карлика: они играют на таком эмоциональном накале, если не сказать – надрыве, что кажется – ещё немного, и заискрит без всякой пиротехники. Этот Цахес – искренне ненавидит весь род человеческий, и у него есть на то вполне веские причины. Эта фрау Лиза – с акцентом и лексиконом неграмотной украинской поселянки – подлинно трогательна и в своём недоумении, за что Бог послал ей такое наказание, и в своей непреодолимой материнской любви. От спектакля ждали политической сатиры на современность, понятной и злой, а неожиданно получили психологический Читать далее...

В ночь со среды на четверг я как в воду глядела, уползя спать чуть раньше обычного – в районе третьего или четвёртого часу ночи: рано утром, когда ещё было темно, меня разбудила приехавшая к бабушке скорая, долго возившаяся под лай и подвывания запертого в соседней комнате собака. Потом не давали толком заснуть частые телефонные звонки, и я проворочалась до второго часа дня, пока меня не разбудила мама; маме тоже было хреново, и она ушла оклёмываться, оставив меня страдать ерундой в счастливом неведении. Оклемалась она часам к четырём с копейками и обрадовала заявлением, что театр у меня на этот день обламывается, ибо вскоре скорая должна будет вернуться – чтобы забрать какую-то пресловутую трубку от дыхательного аппарата, похожую на стакан ерундовину, которую врачи умудрились у нас забыть, и, возможно, увезти бабушку в больницу (этой перспективой моя родня пугает себя до трясучки всякий раз, когда вызывает скорую, но она крайне редко осуществляется). На вечер у меня был запланирован спектакль «Природный экстрим» в Луны – заведомо развлекательное зрелище, считающееся наиболее известной Прохановской «порнухой», выбранное исключительно из желания что-нибудь развёрнуто поругать, так что я не огорчилась срыву сего мероприятия, философски решив, что при желании выбраться второй попыткой всегда смогу – но всё равно было мучительно больно за бесцельно потраченные сто рублей. И особливо обидно было то, что ожидаемая скорая так и не приехала – врачи только позвонили часов эдак в десять-одиннадцать, когда я могла бы уже благополучно вернуться из театра, и сообщили, что умудрились ещё где-то проебать весь дыхательный аппарат целиком (по описанию – штука с фен размером) и теперь их за это убьют. В итоге весь день и практически всю ночь – до пяти утра – я провела в четырёх стенах, – впрочем, провела вполне продуктивно (даже «Гамлета» дописала наконец, как вы можете видеть в предыдущем посте), хоть и моё самочувствие в этот четверг было не самым лучшим: до самого наступления темноты периодически накатывала сонливость. Проспала я снова до полудня, с трудом поднявшись по маминой побудке, зато приснилась симпатичная хрень – как будто все автодороги напрочь заросли гигантским чертополохом и вместо общественного транспорта мне приходилось добираться от дома до метро и обратно на вертолёте, лицезрея сие безобразие с высоты. И вдруг однажды весь этот чертополох разом зацвёл своими мягкими лиловыми кисточками, вылупившимися из тёмно-зелёных колючих соцветий, и это было чертовски красивое зрелище – уходящих в обе стороны до самого горизонта лиловых рек цветущего гигантского чертополоха. Скоротав день, как обычно, и слегка закопавшись, я вывалилась под морось в послеобеденный вечер, догнала маршрутку и благодаря оной не опоздала, а вовремя прибыла на Чеховскую в вагоне метро, в котором постоянно на продолжительные отрезки времени вырубался свет (круто всё-таки ехать в темноте!). Оттуда я снова двинулась к театру Эрмитаж, где позавчерашняя эпидемия уже благополучно закончилась – то бишь халявных масок на входе зрителям уже не выдавали; прибыла я не так рано, как в прошлый раз, и толпы было меньше, поэтому я спокойно дождалась первого звонка на каком-то подвернувшемся в уголке коридора стуле (мячи убрали, но кресла так и не вернули) и с оным ввалилась в зал. Мне влом было пробираться к своему законному месту в середине двенадцатого ряда, и я присела на его краешек, но меня оттуда согнали – однако как раз уже прозвучал второй звонок, и я отправилась прощупывать свободные кресла в первых рядах партера, где, пару-тройку раз обломившись, к третьему звонку нашла себе уютное местечко в середине третьего ряда, у самого прохода – лучшего и не пожелаешь. Последующие два часа сорок минут радовали меня спектаклем под названием «Леокадия и десять бесстыдных сцен».
Австрийского драматурга Артура Шницлера в порнографии обвиняли неоднократно и вполне обоснованно. Вот и в поставленной Левитиным пьесе «Хоровод» действие (но не смысл!) ограничивается сексом: проститутка Леокадия бесплатно дала солдату. Потом солдату сделала минет в тёмном парке горничная. Потом горничную соблазнил её хозяин, молодой человек. Потом с этим молодым человеком изменила своему мужу некая дама. Потом муж этой дамы выполнил с ней свой супружеский долг. Потом этот муж заманил в гостиничный номер юное «прелестное создание». Потом «создание», не будь дурой, зашло ещё и в гости к поэту, который вроде бы вовсе и не поэт. Потом всё тот же поэт переспал с актрисой. Потом сия актриса фактически изнасиловала благородного пожилого графа. И, наконец, граф, напившись, оказался всё у той же Леокадии, круг замкнулся, делая возможной трогательную встречу высшего с низшим, философа-аристократа с не заморачивающейся мыслями о тонких материях обладательницей красивых имени и глаз – встречу, заведомо обречённую на расставание… или же нет? И ни в одном из этих десяти эпизодов нет, вопреки их содержанию, ни грамма пошлости – каждый начинается смешно и заканчивается немного грустно, потому Читать далее...

Гамлет

Луна, на теле небосвода
Лоснясь, как трупное пятно,
Слепой глазницей год от года
Твой освещает Эльсинор.
И слышу я твою походку,
И слышу, как в тиши аллей
Стучат сандаловые чётки,
Твоё запястье сжав в петле.
Моей бессонницы виновник,
Маня, как искры на копье,
Ты в эту ночь читаешь снова
Страницы грустных старых пьес.

И пыльный бархат занавесей,
И чад негреющих свечей
Мы снова вычеркнем из пьесы –
Твоей? Моей? Уже ничьей.
Мы вновь играем, как на сцене,
Случайность встреч в углах темниц,
Случайность страхов и сомнений,
И только Боже сохрани
Твоих бессчётных поцелуев
Как джин горячую метель
От глаз чужих, улыбку злую
Таящих в сердца пустоте.

Мы впишем в пьесу шум акаций –
Он нам заменит шум людской,
Заменят праздный взгляд паяцев
Агаты звёзд собой легко.
Мы впишем вместо перстней с ядом
Объятий хрупкое стекло
И оглушительные взгляды –
Вместо забытых глупых слов.
Мы впишем северные фьорды
Под солнца юга янтарём
И будем врать серьёзно-гордо,
Что вместе, как один, умрём…

…А ты мою помянешь душу,
Мой принц, во мраке гробовом?
Нет. С отвращеньем содрогнувшись,
Ты скажешь лишь: «Я знал его».
[297x341]

В ночь со вчера на сегодня я незаметно засиделась за монитором до шести утра, была запалена вставшей по будильнику мамой, немного потолкалась с ней на кухне и вернулась к себе спать, отрубившись раньше, чем меня мог бы разбудить уход папы на работу. Проспала я снова заполдень, завтрак плавно перетёк в обед, обед кончился к наступлению сумерек, и вот уже надо было торопиться собираться и выпинывать себя в промозглую действительность, дожидаться маршрутки, ехать до метро и на метро, читая книжку и считая на встречных людях маски (сегодня насчитала уже без малого полсотни!). Путь лежал до Чеховской, оттуда – до сада Эрмитаж, где уже исчезли палатки с хэндмейд-сувенирнёй, а площадку с детскими аттракционами заменил каток, живописно освещённый искусственными деревцами по краям с лиловыми цветами-лампочками. На входе в одноимённый театр, в коем я сегодня и проводила вечер, зрителям предлагали халявные маски, и все его работники также были в них; в коридорах сидеть было не на чем, ибо привычные кресла заменили на надувные серебряные мячи, которые по громкой связи в бесконечно прокручивающейся записи просили игнорировать, и слоняющиеся туда-сюда люди, в большинстве своём нацепившие вышеописанную халяву, время от времени пинали их от стены к стене. Я устроилась в уголке, тихо зверея от этой остоебенившей записи, пока не дождалась первого звонка и не ввалилась в зал, где нашла своё законное место где-то в середине двенадцатого ряда и убедилась, что на крайний случай и оно вполне недурно. Вскоре последовал второй звонок, за ним и третий, поток народу несколько поубавился, и я перебежала в середину третьего ряда, была согнана законным обладателем места, повторила попытку в том же районе, также бесплодно, и наконец осталась во втором ряду, в районе левого крыла партера. В первом антракте появились опоздавшие, попросившие меня оттуда, зато некоторые отсидевшие первое отделение благоразумно послушались очередного объявления, настоятельно рекомендовавшего всем серьёзным людям покинуть помещение, и на последующие два отделения я переместилась на освободившееся место в том же ряду, но с правого крыла. Да-да, за два с половиной часа отделений было три – руководствуясь аудиосообщениями, надо полагать, что для всех, для легкомысленных и для самых легкомысленных, и я, как без царя в голове человек, оставалась до последнего, посему уступаю место пафосному языку рецензии.
Хармс, Чармс, Шардам – всё это псевдонимы одного небезызвестного поэта и писателя, также успевшего побывать и Данданом, и Шустерлингом, и много кем ещё. «Хармс! Чармс! Шардам! Или Школа клоунов» - шоу по мотивам его словесных игр, которое сложно назвать спектаклем в привычном смысле этого слова: не действие развивается на сцене, но под живой оркестр с минимальными декорациями материализуются анекдотичные истории и сценки, детские стишки и песенки. Наивно и трогательно? Да. Нелепо и глупо? Нет! Сперва на кривляния взрослых людей смотришь с логичным недоумением, но постепенно втягиваешься в атмосферу самозабвенного беззаботного дуракаваляния – не то действительно от действия к действию юмор становится смешнее, не то искренность исполнения подкупает и заражает, но в любом случае чем дальше происходящее отодвигалось от начала к финалу, тем сильнее я над ним угорала. Второй вариант кажется мне более точным, ибо актёры – молодцы: их пластика, мимика, жесты, интонации представляют собой зрелище настолько увлекательное и симпатичное, что никаких дополнительных спецэффектов и не требуется. Получился, таким образом, не только и не столько опыт театра абсурда, сколько капустник для тех, кто «Эрмитаж» с его труппой знает и любит – из той же оперы, что и «Ким-танго». После «Танго» выходишь, напевая «Не надо, я умоляю вас, не надо», после «Хармса» - «Летят по небу шарики, летят и шелестят», и снова всё и вся вокруг кажется каким-то по-детски вкусным – и понимаешь, что именно поддержанием аппетита к жизни привлекают к себе эскапады режиссёра Левитина, с точки зрения трезвого рассудка и логики не выдерживающего никакой критики. Поэтому, господа, – ловите момент, тот самый, в который ничего не происходит, не упускайте шанса зарядиться положительными и тёплыми эмоциями, в наше время это – большая редкость.
Но вот цирк уехал, поиграв напоследок с публикой теми самыми мячами, я покинула театр, потопала обратно к метро, поехала домой. Повезло с маршруткой, дождавшейся меня на остановке и тут же после этого стартовавшей, так что я была за родным компом даже раньше ожидаемого и вот – даже раньше утренней зари заканчиваю пост. Завтра – снова театр и снова рецензия, до которой я с вами и прощаюсь)
[420x280]

Давеча снова под утро уйдя спать, я сегодня с немалым трудом и не без помощи пришедшей будить меня мамы проснулась заполдень – впрочем, этот день вполне тянул на «утро туманное, утро седое», да к тому же дождливое. Скоротав остаток первой половины дня за ерундой и музыкой, я после обеда пораньше вышла из дому, дабы снова ехать на маршрутке до метро, а на метро до Курской – пораньше, потому что в день, когда я закупалась билетами на обломившуюся дополнительную неделю каникул, я нечаянно на радостях взяла билет в Пушкинку на субботу, на которую у меня уже раньше был взят билет в Моссовета (или наоборот – не суть). Нужно было его сбыть, а барыга из меня оказалась хреновая – я просто предлагала этот злосчастный билет каждому входящему в театр Гоголя, до которого я дошла за полчаса до спектакля, но не нашла в себе таланта после отказа или игнорирования бросаться под ноги, уговаривать, расписывать достоинства спектакля и торговаться, как это обычно делают в моём положении. Сначала я стояла на улице, но там было холодновато, и я вошла в холл, нагло устроившись возле кассы, где заметила, как один пенсионер, отказавшийся сперва от моего билета, сказав, что покупает льготные, начал возмущаться перед кассой, что раньше льготные были по пятьдесят, а теперь по сто. Мой продаваемый билет был тоже за сто, но мне, во-первых, стало жаль деда, а во-вторых, уж больно хотелось сбыть этот билет поскорее, а других шансов я не видела, и посему я предложила его деду за пятьдесят, и он после краткого выяснения деталей согласился. С чувством немалого облегчения (и приятное сделать человеку – приятно, и потерять полсотни вместо целой – приятно тоже) я вошла в театр, приобрела программку и с первым звонком вошла в зал, где снова, как и летом, были за ненадобностью задёрнуты занавесом амфитеатр и бельэтаж. Я сперва устроилась на своей законной откидушке ряда четвёртого или пятого, со вторым звонком попыталась пересесть в середину третьего ряда (первый и второй были слишком близко к высокой сцене), но была согнана и вернулась, а с третьим устроилась на краю третьего ряда, где и просидела первое действие. В антракте я заметила, что место в середине, на которое я посягала, оказалось снова свободно, – не то его обладатель пересел поближе, не то был в числе сбежавших со спектакля, что в театре Гоголя является странной массовой тенденцией, – и благополучно заняла его на второе действие. Смотрела же я сегодня премьеру – «Портрет».
История художника Чарткова, променявшего непризнанный талант на высокооплачиваемое и почитаемое ремесло по искушению таинственного портрета ростовщика с кладом, интересна сама по себе, однако создатели постановки решили превратить её в «апофеоз Гоголя», оплетя сетью заимствований из других произведений классика. И кажется, что страшный сон Чарткова, населённый существами в зооморфных масках, продолжается чередой нелепых обрывков: вот он зашёл к портному Петровичу («Шинель»), вот увлёкся Прекрасной незнакомкой («Невский проспект»), вот столкнулся с майором Ковалёвым («Нос»), вот – с Акакием Акакиевичем, почему-то – статным молодым парнем, а не сморчком-чиновником. А Аделаида Ивановна так и вовсе превратилась из счастливой колоды Ихарёва («Игроки») в домохозяйку, у которой на квартирах живут практически все герои Гоголя, даже капитан Копейкин. Приправьте это ассорти узнаваемыми отдельными фразами и целыми сценами из «Вечеров на Хуторе», «Женитьбы», «Ревизора» - и винегрет получится окончательно несъедобным. Да и сервирован, то бишь сыгран, он неряшливо, неубедительно, с бестолковыми метаниями массовки, бесчисленными повторами одного и того же, скучными монологами, сменяющимися – видимо, чтобы разбудить засыпающего зрителя – взрывами чрезмерно громкой музыки Шнитке, а большая репродукция портрета богообразного старца ну никак не может казаться зловещей, сколько её ни двигай и не роняй. Мельтешат и другие картины и их фрагменты – то Брюллов, то Венецианов, а то и вовсе «Явление Христа народу» во весь задник, но появлению в спектакле ни вкуса, ни смысла это не способствует – вместо обещанного «дьявольского карнавала» получился по-детски наивный утренник-маскарад, заигрывающий со зрителем избитыми прозрачными до навязчивости символами в надежде, что он Гоголя не читал или позабыл. Вывод: два часа глотать пыль от хлопающихся об сцену холстов и смотреть на актёров, бесспорно талантливых, но на эпизодических карикатурных ролях неубедительных, – пустая трата времени, в театре Гоголя есть спектакли и получше.
После спектакля я дотопала обратно до Курской, доехала до родной Молодёги, оттуда папа подвёз меня до дома. Как вы сами можете посудить, мне было на что отвлекаться от трудов праведных до сего момента включительно – пост заканчиваю к утру и прощаюсь с вами ненадолго, а именно – до традиционной завтрашней рецензии)
[479x318]

Давеча нехотя уползя спать далеко заполночь, я сегодня была благополучно разбужена вернувшимся с работы папой и отползла коротать время до вечера на свою территорию, ибо на полуденный сеанс «Царя» в Художественном уже не успевала, а афиша Яндекса обещала следующий на половину шестого. Пострадав ерундой и послушав музыку, я после обеда вышла из дому пораньше, дабы наверняка остались билеты, упустила и маршрутку, и автобус, да и пошагала от остановки до метро пешком вдоль дорог. Подземка довезла меня до Арбатской, я неторопливо дотопала до кинотеатра, вошла в холл, воззрилась на расписание сеансов над кассой… никакой половины шестого там не было, только почти десять часов – ждать столько времени было бы бессмысленно, равно как и пытать счастья в Октябре, где с меня содрали бы больше, чем за любой спектакль. Но и обламываться также было не в моих правилах, и я вспомнила про Пушкинский кинотеатр, отрекомендованный мне как демократичный в ценах, который был ближе всего – вернулась в метро, перешла на Боровицкую, доехала до Чеховской, слегка заблудилась в лабиринтах Рейха, сначала по привычке перейдя на Пушкинскую, а затем уже поднявшись на поверхность. Пушкинский предложил мне сеанс на 19.30 за 200 рублей – где коротать почти два часа, я также понятия не имела и посему понадеялась на старый добрый Брест и, вернувшись тем же маршрутом на Арбатскую, поехала обратно до родной Молодёги и рванула в свой местечковый кинотеатр. Естественно, по закону подлости, на сеанс на приблизительно шесть часов я опоздала благодаря своему крюку на Пушкинскую, а если бы сразу вернулась домой, успела бы – следующий же сеанс обещался мне только в 19.50 за 250 рублей, так что лучше было бы, раз уж я заезжала на Пушкинскую, так там и остаться. Однако история, как известно, сослагательного направления не терпит, и я, подумав: «Это всё от лукавого», развернулась на 180 градусов, спустилась в метро в четвёртый раз и поехала до Крылатского, где умудрилась удачно спросить дорогу на платформе и выйти из лабиринта подземных переходов точнёхонько к кинотеатру «Матрица» - не менее дорогому, нежели Октябрь, но было уже не до хорошего. Но она издевательски продемонстрировала мне всё тот же бездарно упущенный сеанс на примерно шесть и следующий пообещала только в восемь, так что из двух зол я выбрала меньшее – решила вернуться в «Брест» и вернулась, потратившись на билет и задавшись вопросом, где скоротать возникшее свободное время: не мотаться же до дома и обратно! И, поскольку есть таки хотелось, я спустилась в супермаркет «Трамплина», отоварилась шоколадкой и Rich’евским фруктовым миксом, поднялась на третий этаж, занятый всяческими кафешками и ресторанами, обнаружила и обошла появившийся там двухэтажный этномагазин «Белые облака» (в отличие от аналогичного на Покровке – без отдела с едой, к сожалению) и нагло устроилась уминать купленное за один из боковых столиков фастфудной зоны. Время полетело с завидной быстротой, я едва успела доесть, когда пора было возвращаться в кинотеатр и после небольшого ожидания устраиваться где душе угодно в зале, где помимо меня оказалось ещё человека четыре-шесть – судя по постоянным смешкам и жизнерадостному хрусту попкорна, по чистой случайности. С самой рекламы картинка на экране была нечёткой, слегка расплывчатой, но до конца фильма её так и не поправили – впрочем, впечатлений это не испортило.
Отлично помню день, когда пару лет назад я посмотрела «Остров», сильного культурного шока не испытала, но тем не менее не смогла связать и двух слов по поводу увиденного, оставила на лучшие времена, когда собралась бы с мыслями, да так и не стала лезть с любительским рылом в калашный ряд. Так же и теперь с новым детищем несомненно гениальных Лунгина и Мамонова, с «Царём» - сложно сказать, да ещё и обоснованно, что именно в нём цепляет, а что проходит мимо. Можно, конечно, стандартно расписать достоинства исторического антуража, воспроизведённого с максимальной точностью (точность фактов не идеальна, но не буду к ним привязываться), да блестящей актёрской игры – талантливой, искренней и самобытной (тяжело, правда, смотреть на Янковского, которого мы уже потеряли), да качественной операторской работы, да величественной музыки. Но ведь и дураку ясно, что дело не в этом, не ради красивой картинки и динамичного экшна снимаются подобные фильмы. И не ради просвещения: всем известна – кому из учебников, кому из житий – история митрополита Филиппа, служившего в ту смутную эпоху, когда безумный Грозный царь неустанно отмаливал во власянице свои грехи, однако не переставал руками опричнины заливать страну кровавыми реками. И уж точно не ради государственной пропаганды и поднятия пресловутого национального духа: картина самодержавия ещё никогда, пожалуй, в отечественном кинематографе не была настолько пугающей и омерзительной. А ради чего – вот вопрос, ведь с исторической точки зрения Филипп является весьма неоднозначной фигурой, которую с одинаковым успехом можно как обвинять в пассивности и попустительстве опричному режиму, Читать далее...

[282x423]
Эксперимент с отходом ко сну раньше рассвета провалился – я всё равно проспала до полудня, зато хотя бы увидела некое подобие сна и даже немного запомнила, чего со мной давно не случалось, а ведь грешно нарушать традицию и пренебрегать этой стороной жизни. А запомнилось, во-первых, как мы с мамой спешно уезжали с дачи в направлении Москвы на автомобиле, причём она была за рулём, а я рядом, и было темно, как ночью, от обложивших небо от горизонта до горизонта массивных чернильных туч, неестественно низких и густых. Апокалиптичность пейзажа дополнил крупный ворон, пролетевший нам навстречу с горящим факелом в клюве – единственным ярким пятном среди мрака, нарушаемого только багряными сполохами среди туч. Во время одного из таких сполохов я углядела высоко в небе тёмный силуэт совсем уж большой крылатой твари – надо полагать, дракона, но я не успела рассмотреть его как следует. Во-вторых, запомнилось, что мы с мамой заявились к какой-то толстой и улыбчивой негритянке-туземке в относительно просторную плетёную хижину с низким потолком, чем-то заваленную и заставленную так, что непосредственно людям в этом жилище оставалось немного места; мама поздоровалась с ней, видимо, на её родном языке, я повторила, хотя сейчас этого слова не вспомню. Негритянка развернула меня к себе спиной, отрезала немного волос и, кажется, ещё посмотрела на мою ладонь, но в итоге внятно сказала по-русски, что я скоро умру, и больше ничего я толком не запомнила – вот такой позитив мне, в общем, снится (по сонникам, ворон и факел тоже к смерти). Днём пострадав ерундой и меланхолично послушав Белую гвардию и что-то ещё, я после обеда вышла в сумерки, где со вчерашнего дня продолжало с перерывами неприятно моросить, догнала автобус, доехала до метро, добралась до Курской. Несложно догадаться, что путь мой после этого лежал по Земляному валу и далее до театра Гоголя, где на шесть вечера в Малом зале волею собственного вчерашнего выбора билетов мне предстояло смотреть спектакль «Однажды в Калифорнии». Пришла рано, – похоже, театр Гоголя по непонятным причинам остаётся единственным, куда я по старой привычке рано прихожу, – купила программку, посидела в её компании, затем немногочисленную публику пригласили на второй этаж, и она заняла от силы половину крошечного партера. Я посидела немного на своём законном месте где-то в последнем ряду и немного сбоку, затем, при наличии множества свободных мест впереди, пересела в середину второго ряда у прохода, так что ничто не загораживало мне сценического пространства; к концу спектакля, шедшего без антракта, зрителей стало ещё меньше – немало их ушло во время пауз.
Герои пьесы «Истинный запад» - два родных брата: успешный голливудский сценарист из Лос-Анджелеса Остин и вор Ли, три месяца проживший посреди пустыни. Они – как две стороны самого автора, Сэма Шепарда: он – прославленный драматург, сценарист, киноактёр, публичный человек, и он же – убеждённый одиночка-мизантроп, разуверившийся в людях циничный наблюдатель. Им придётся не только ужиться под одной крышей, но и реализовать свои потаённые амбиции и мечты: одному надоело быть перекати-полем и хочется богатой стабильной жизни, а к тому же – творчески реализоваться и спасти нищего спившегося отца, другому надоело сидеть в четырёх стенах и хочется побыть свободным как ветер бродягой со всей сопутствующей романтикой. И они превзойдут друг друга, поменявшись ремёслами: вчерашний нарушитель закона сможет не только сочинить примитивный вестерн, но и заключить сверхвыгодную сделку, а вчерашний добропорядочный гражданин – не только украсть тостер, но и…убить. Шепард жесток, открывая нам «загадочную американскую душу»: он препарирует череп, чтобы наиболее наглядно показать всех тараканов, ползающих в головах его героев, готовых шагать по чьим угодно трупам ради достижения своих целей. Надежду на установление братских чувств, которую читатель или зритель с трудом выстраивает на протяжении всей пьесы, он безжалостно разрушает, как карточный домик: нет никаких сантиментов, никакого доверия, только голый эгоистичный расчёт и закон джунглей: либо ты, либо тебя. It’s not a scene, it’s a goddamn arms race ©. Однако Ли всё же не настолько безнадёжен, в нём есть симпатичные черты характерного для штатов 80-х героя-бунтаря, героя-трикстера, неприспособленного к рамкам и условностям – недаром именно он становится жертвой: при всём своём подчёркнутом индивидуализме, он не поддаётся повальному эскапизму прочих членов своей семьи и со страстной порывистостью неврастеника безуспешно тянется к чему-то светлому – он готов рыдать над судьбой ковбоя из фильма, потерявшего любимую лошадь, разыскивать по телефону девушку из далёкого города и идти с матерью на выставку Пикассо. То, что всегда дикого хищника не приласкают, а затравят, – не его вина, как и не его вина в том, что его идеалы независимой гордой жизни его брат Читать далее...

[257x500]
Давеча, то бишь уже нынче, комп был мною выключен за десять минут до звонка отцовского будильника, который я благополучно и услышала, не успев устроиться как следует под одеялом. Сперва я собралась переждать все сопутствующую его отъезду на работу возню, которая обычно будит меня в обычные дни, но стоило мне перевернуться на бок, как меня отрубило быстро и качественно, и снова до полудня. За окном таял снег, я постепенно просыпалась, страдала ерундой, слушала музыку, за завтраком вскоре пришёл обед, а после обеда сумерки, в которые я вывалилась пораньше на свет Божий и пошагала по оставшейся от стаявшего снега слякоти до автобусной остановки. Маршрутка довезла меня до метро, метро – до Арбатской, а там я сунулась в любимую театральную кассу со знакомой продавщицей для оптовой докупки билетов на грядущую вторую неделю осенних каникул и на оставшиеся свободными дни декабря. Развернув списки покупок, я при помощи продавщицы принялась составлять максимально удачные сочетания своих финансов, времени и предпочтений, у меня за спиной то и дело выстраивалась небольшая очередь, потом людям надоедало ждать и они уходили, а с продавщицей мы обменялись наконец именами и телефонами, чтобы она могла сообщать мне о появлении в продажу, например, билетов на откидушки в Ленком. В итоге в туго набитом билетами конверте, перешедшим в мою собственность, оказались билеты в Гоголя, Маяковку, Эрмитаж, Луну, Пушкинку, МХАТ, а свободным пока осталось только 30-е декабря (31-е я таки оставила для приготовлений к Нг). Теперь надо было топать в театр Маяковского, некогда избранный мною таким же методом комбинирования для сегодняшнего визита, покупать программку, подниматься к партеру, любопытствовать сувенирами… Где находится моё законное место, я даже не стала смотреть, памятуя только, что оно где-то в бельэтаже, а с первым звонком сразу вошла в зал и скромно устроилась на откидушке ряда этак пятого-шестого, принявшись изучать программку и накупленные билеты. Согнала меня бабка-надзирательница, заявившая, что я мозолю глаза администрации, которая на сегодня никому не выписывала откидных мест (нехилая логика – они все свободны, поэтому занимать их нельзя), и я пересела на обычное кресло с противоположного края прохода в том же ряду, но оттуда меня уже попросили обладатели этих мест. Тогда я переместилась в середину первого ряда, где оставалось больше всего свободных мест, да так там и осталась при том, что весь зал с небольшим партером, бельэтажем и двумя ярусами балкона забился практически под завязку… а теперь зацените степень наглости: билет у меня был по рекордно низкой цене – 50 рублей, столько же стоит программка, раньше я брала хотя бы рублей за сто. С таким соотношением цены и качества воистину можно посмотреть всё, что угодно.
Благодаря своей небезосновательной уверенности в том, что в постановке Арцибашева все спектакли хороши, я и пришла сегодня на «Развод по-женски», надеясь на качественную комедию – и обломилась. Но ни в коем случае не виню замечательного режиссёра: видимо, иметь в репертуаре хоть одну вещь, отвечающую запросам общественного большинства, – негласный закон крупных театров, с которым приходится мириться как с неизбежным злом. Пьеса, лёгшая в основу сегодняшней вещи из числа таковых, называется просто «The women» («Бабы», грубо говоря) и написана в прошлом веке некой Клер Бут Люс – автором модных обзоров в Vogue и светской хроники в Vanity Fair, прославившейся своими репортажами и драматургией настолько, что получила место в Конгрессе, поработала послом США в Италии и была награждена Президентской медалью Свободы. Переименовали этих «Баб» в «Развод по-женски» создатели постановки не зря: бракоразводные процессы – самая распространённая тема любимых публикой спектаклей-шлягеров, и этот не стал исключением, добросовестно вставив новые имена в старый как мир шаблон жанра. У главной героини Мэри имеется полный набор стереотипных радостей жизни: дом с прислугой, ненавидящие друг друга подруги-сплетницы, муж с любовницей, умудрённая житейским опытом мать и любящая дочь. Как только адюльтер супруга всплывает на поверхность силами сарафанного радио, закономерно происходит тот самый развод, и соперница окольцовывает освобождённую от семьи жертву – казалось бы, на этом можно ставить точку, но ведь каждый шлягер – это сказка, а в сказке должны быть чёткое разделение на плохих и хороших, хэппи-энд и очевидная простая мораль. Поэтому Мэри, естественно, продолжает любить своего бывшего мужа, а любовница, естественно, его не любит, а только пользуется его денежными средствами и втихаря изменяет с чужим мужем – а значит, в конечном итоге справедливость торжествует и блудный супруг, так и не появившийся на сцене (равно как и прочие упоминавшиеся мужчины), возвращается к своей первой жене. Причём торжество справедливости подготавливается интригами, заговорами и Читать далее...

[314x314]
Давешнее составление театрального «списка покупок» на подфартившую вторую неделю каникул растянулось до утра, после чего логически последовал здоровый ничем не нарушаемый сон до обеда, а затем, на той же волне энтузиазма, - пополнение аналогичного списка на декабрь. А поскольку сия процедура сопровождалась абсолютно бессмысленным ностальгическим перечитыванием какого-то старья, на все остальные мои традиционные дела интернетные времени у меня уже не осталось – как-то подозрительно быстро подкатилось оно к вечеру. Зато порадовала погода – взамен уже почти стаявшему старому снегу начал падать новый, крупный и живописный, достаточно густо, чтобы на расстоянии казаться сыпящимся потоком блёсток, волнящимся под светом фонаря. В отличие от старого, едва припорошившего всё вокруг, он насыпался вполне удовлетворительным слоем, и когда я вышла из дома в своё привычное время, во дворе этот слой был ещё нетронут, а ведь какое это всё-таки удовольствие – ступать по кипельной, гладкой, хрустящей сахарной поверхности!.. Пока я стояла на остановке, снег успел основательно меня засыпать, облепить шарф, частично засыпаться за шиворот почему-то только с левой стороны, так что пришлось отряхиваться, прежде чем взгромоздиться в долго добиравшуюся маршрутку и поехать до метро. Метро довезло меня до Таганской, и успевшая напрочь позабыть дорогу я двинулась наугад, помня точно только то, что нужно перейти пару трасс в направлении собственно Таганки; после этого едва я сделала несколько шагов за угол, как обнаружила себя на улице Солженицына, которая также показалась мне частью маршрута. Решив не рисковать с переулками, которыми я добиралась в прошлый раз, я тупо двинулась по прямой, пока не упёрлась в роскошный храм, на который не обращала тогда внимания при том, что, скорее всего, проходила неподалёку; конечно, сумерки и снегопад немало повлияли на восприятие, но его зрелище я нашла чертовски красивым и пялилась, пока кто-то не спросил у меня дорогу. Спохватившись, я потопала дальше, и вслед за Солженицынской последовала не менее знакомо звучащая для меня Станиславская, а там – и заветный поворот во двор с берёзками Студии театрального искусства Женовача, чьи двери уже во второй раз открылись передо мной. Внутри пахло яблоками и кофе: яблоки многие ели – их, соблазнительно зелёные, хрустящие и ароматные, выложили в стеклянных вазах на халяву, а кофе многие пили – его продавали в буфете, и я тоже не смогла не поддаться искушению и встала в очередь. Длинный общий стол был уже весь занят, и я примостилась за столом поменьше в боковой нише, что на четыре персоны, и принялась за свою кофейную чашку, широкую и неглубокую, и за яблоко (кофе закусывают сигаретой, закусывают шоколадом… оказывается, яблоком тоже можно). Кофе в СТИ оказался не таким убойно крепким, как на Юго-западе, а понежней, но всё равно насыщенным и оригинальным на вкус – выражаясь поэтически, у этого кофе тоже была своя индивидуальность, и вполне интересная. Он пился легко, и справилась я с ним быстро, а яблоко догрызла уже после первого звонка и поднялась в партер, где сперва заняла своё место где-то в середине ряда 16-го или около того, а со вторым звонком перебежала на край второго ряда и так там и осталась никем не согнанная, хоть зал и заполнился без видимых пробелов. Как говорится – лучшего и желать грешно.
Начну с недалёких воспоминаний – первая посмотренная мною у Женовача постановка, «Три года», была замкнута на статичном пространстве многоярусных коек, на которых лежали, сидели, стояли. В сегодняшних «Игроках» ему аналогично пространство чёрных столов и стульев с подсвечниками, а герои не только сидят и стоят, но и пьют и играют в карты. Последнее в пьесе – во главе угла, но несмотря на щедрость, с которой распаковываются одна за другой колоды и взлетают в воздух, рассыпаясь по сцене, ворохи карт, несмотря на подлинный скрип мела понтёра по зелёному сукну столешницы, в этих играх не хватало захватывающего, опьяняющего азарта. Зато в главном герое, Ихарёве (Шибаршин), азарта было не занимать, так что любо-дорого было поглядеть вблизи: лихорадочный блеск бегающих глаз, маниакальная улыбка, хлестаковское хвастовство своим якобы хладнокровием… Чертовски интересный образ – искушённый мошенник, превратившийся из-за самоуверенности в простодушную жертву, заведомо обречённый проиграть более трезво оценивающим жизнь хищникам – проиграть от усердия, как говаривал персонаж ещё одного недавно посмотренного мною спектакля, также обыгрывающего помимо всего прочего символизм карточной игры, – «бабуин» Пётр. Хороши и другие актёры – яркие, живые, убедительные, особенно Утешительный (Вертков, уже радовавший меня в «Трёх годах») – главный хищник, тонкий психолог и образцовый циник. А оформлена история неравного противостояния этих типажей со вкусом к лаконичности – в плюс к простоте декораций, освещение построено Читать далее...

Дни и ночи каникул продолжают течь до неприличия быстро, вот и сегодня в который уж раз я коротала время с музыкой от пробуждения до вечера, который неизменно обещал мне театр, и в который уж раз обламывалась в своём намерении выйти пораньше и пройтись от дома до метро пешком, ибо после обеда к бабушке приезжала скорая и я едва не опоздала с выходом. Повезло с автобусом, быстро подошедшим к остановке, дабы доставить меня до метро, на котором я в третий и в последний за каникулы раз отправилась до Юго-западной. Дошла до театра я, тем не менее, впритык, но успела до первого звонка купить программку; на сей раз моё место было не с краю пятого, по традиции текущего учебного года, ряда, а в середине шестого, по традиции учебного года прошлого. Предстояли два с половиной часа в полумраке уютной галёрки, антракт с шоколадкой и, конечно же, кое-какие впечатления.
Как и в случае с недавней «Женитьбой», сегодняшнего «Ревизора» на Юго-западе поневоле сравниваешь с «Ревизором» на Покровке, которого я в своё время волею замены посмотрела ажник дважды. Приходится признать, что на удачные режиссёрские находки в интерпретации хрестоматийного гоголевского сюжета Арцибашев оказался щедрее Беляковича: в случае с первым мне чаще доводилось смеяться, тогда как сегодня смеялись только присутствовавшие в зале дети среднего школьного возраста, очевидно, не читавшие самого произведения, так чтобы все шутки классика, мною памятные наизусть, звучали для них в новинку. Впрочем, актёрского обаяния не занимать ни той, ни другой постановке, и Хлестаков-Булдаков с Хлестаковым-Леушиным вполне стоят друг друга, очаровывая с первого взгляда пластикой, мимикой и интонациями. Но если первый был действительно простодушным вралём, по пьяни несущим хвастливую околесицу, то второй кажется талантливым актёром, намеренно эпатирующим публику убедительным исполнением возложенной на него роли. Так же кардинально разнятся и городничие: Сухинин с Покровки представил по-своему мудрого и благородного провинциального служаку старой закалки, не подозревавшего подвоха и растоптанного оным, а Афанасьев с Юго – хитрого и расчётливого чиновника нового времени (под стать его вчерашнему персонажу – бандиту Петру), который единственный сразу раскусил самозванца и, не стремясь развеять иллюзии окружающих, с интересом наблюдает за происходящим, подыгрывает, ждёт неизбежного разоблачения. Остальные герои и там, и там по достоинствам и недостаткам примерно равны, и там, и там радуют жизнеутверждающие музыкальные мотивы (сегодня даже «Боже, царя храни» исполнили), и там, и там не провисает энергичный экшн, и там, и там нашлось место если не лирическим, то хотя бы минорно-трогательным ноткам (на Юго островками уюта среди коррупционного разгула неожиданно стали Добчинский и Бобчинский). В общем и целом, хоть «Ревизор» и не вошёл для меня в число образцовых спектаклей Юго-запада, нельзя не похвалить в очередной раз ту лёгкость и живость, которую приобретают, казалось бы, заезженные программные комедии в руках мастеров, официальной критикой упоминаемые редко и с пренебрежительными характеристиками вроде «периферии», «обочины», «подвала» столичного театрального мира. Вывод: Гоголя, и не только его, смотрим в первую очередь на Юго-западе и на Покровке, господа.
После спектакля, что логично, мне оставалось только дотопать обратно до метро, доехать до родной Молодёги, откуда меня до дома подбросил папа, и настрочить сию рецензию практически без лишних проволочек. И, под занавес, апдейт: новостная лента ой как давно не приносила настолько отрадной информации, как сегодня: каникулы из-за всеобщей паники по поводу свинячьего гриппа (по пятнадцати человек в масках насчитываю каждый день, шутки ли?) продлевают ещё на недельку, чем я и намереваюсь воспользоваться как настоящий маньяк – немедленно отправляюсь составлять «список покупок» по театральным репертуарам на ноябрь. Конечно, к настоящему времени на многие спектакли уже наверняка успели раскупить дешёвые билеты, так что вряд ли мне удастся забить каждый день, как в случае с неделей ещё не окончившейся, но есть ведь ещё кино, выставки и прочие культурные мероприятия, кишащие заразными людьми. Посему – радоваться вам тут или плакать, спорный вопрос, конечно, – ежедневность моих кратких отчётов продлевается ещё на недельку тоже. Ура, товарищи, ура. Феникс цуко щаслев, хотя какой русский человек халяве не порадуется?.. *это был риторический вопрос, и вообще я уже начинаю внаглую флудить и посему лучше затыкаюсь*
[443x295]

Минувшая ночь по традиции закончилась под самый рассвет, но раньше предыдущей, поэтому спала я потом не до обеда, хоть и тоже в лучших традициях совы. Слегка пёрло весь день и прёт до сих пор – видимо, такой образ жизни всё-таки немного действует на нервы; впрочем, внешне это никак не проявлялось, я по-прежнему страдала ерундой, не выключая музыки ни на секунду, регулярно хватаясь за блокнот и неторопливо попивая изумительный ромашковый чай с корицей. А после обеда меня снова понесло с торбой за плечами в промозглую действительность, где старый снег уже почти везде стаял, а нового ещё не нападало, по давешнему маршруту – не опять, а снова – на маршрутке до метро и на метро до старого доброго Юго. Завалившись в любимый театр, я по традиции приобрела программку, изучила её в холле, с первым звонком заняла своё место с краю пятого ряда и дождалась, пока многочисленных желающих не рассадят по всем возможным горизонтальным поверхностям. Впереди было не много не мало, а почти три часа сплошного удовольствия с антрактом – а по продолжительным спектаклям и шоколадкам в антрактах я уже успела соскучиться.
Летом прошлого года на Юго-западе состоялась премьера по современной и, как современным и полагается, злободневной пьесе Макса Кантора под названием «Вечер с бабуином». Социально-политическая тема для Беляковича не то чтобы в новинку, – вспоминается и «Калигула», и, отчасти, притчевый «Дракон», - но тем не менее приятно было видеть, что сей блестящий режиссёр справился с канторовской разоблачительной антиутопией на отлично. Сюжет замечателен в своей прозрачности и простоте: богатый бандит с императорским именем Пётр (Афанасьев) страдает манией величия, фетишизмом на антиквариат и дефицитом общения и поэтому устраивает добровольно-принудительную игру в «очко» с «крышуемой» им творческой интеллигенцией в подлинных костюмах XVIII века и жутковато бледном, с пятнами румянца, гриме. Всё «по понятиям»: раз денег нет – на кон ставятся человеческие жизни, но закончится всё, конечно же, неожиданно – недаром так настойчиво хозяин предлагает гостям «импровизировать». Однако дело не в изящной ситуации: в аристократически-блатном кругу ведутся разговоры о – ни много ни мало – становлении новой цивилизации, воплощением которой, по примеру Людовика XIV («Государство – это я!»), искренне считает себя Пётр, вдохновенно культивирующий «общественное благо» по принципу «чёрные бегают, а белые играют в шахматы». Этот теневой диктатор и его поклонники с трогательной убеждённостью ставят себя выше «аборигенов», которые «должны по жизни» спонсировать строительство бандитократии (что есть ничто иное, как демократия, подлинная сущность которой в пьесе раскрывается чертовски живописно) по причинам неспособности к сопротивлению пресловутому праву сильного. И, казалось бы, логика на их стороне: ведь, действительно, именно бандиты определяют ход истории, устанавливая свою власть над готовой подчиняться человеческой массой… Но автор наглядно демонстрирует, что настоящие варвары – это сами поборники философии «все равны, но некоторые равнее» (это я уже Оруэлла зацитировала, если кто не в курсе), а отнюдь не «аборигены»: риторика во славу гипотетического бабуина, первым сожравшего более слабого сородича и тем самым положившего начало эволюции человека разумного, заканчивается вполне реальным ритуальным пожиранием деликатесов из плоти «лоха» и прочими, менее фантастичными, но не менее страшными унижениями. Этот гротескный пасквиль можно было испортить напрочь нагнетанием мрачной обстановки, ненужными параллелями с узнаваемыми лицами эпохи девяностых-двухтысячных, дешёвым морализаторством и Бог знает чем ещё, но у Беляковича получилась отменная трагикомедия, удерживающая должное напряжение и вовремя разбавляющая его аппетитным чёрным юмором, эстетично оформленная и радующая потрясающе эмоциональной актёрской игрой. Для меня эта история явилась очередным подтверждением одной из моих любимых теорий – о заведомой деструктивности прогресса, неизбежно ведущего человечество к самоубийству, и косвенно – ещё одной, о тождественности специфизма шовинизму; об этом я могу писать многими страницами, но сейчас о другом. Для других эта история может стать качественным и доходчивым пинком под то самое место, которое более других достойно стать символом потребленческого (чтобы не сказать непечатнее) общества – а такие пинки нужны всегда, посему и советую читающим сию строку «Бабуина» если не посмотреть, то хотя бы прочитать: вдруг появится на языке привкус человечины?..
Спектакль закончился, довольная и слегка всё-таки загруженная я отстояла очередь в гардероб, попрощалась с Юго ненадолго – до завтра, точнее, уже до сегодня – и потопала обратно до метро, доехала до родной Молодёги и пешком вдоль дорог добралась до дома. Пост, как видите, занял у меня вкупе со всеми побочными отвлекающими моментами столько же времени, сколько иногда занимает вся моя ночная посиделка за монитором в целом, но сегодня бдение ещё продолжится, а с вами прощаюсь до Читать далее...

Вы когда-нибудь видели вокруг луны – на порядочном от неё расстоянии краями – золотого кольца? Я увидела его сегодня ночью, в очередной раз подняв глаза от монитора в окно, за которым луна, ещё круглая и пульсирующе-яркая, медленно спускалась с зенита на уровень моего этажа. Это кольцо было объёмным, светлее и прозрачнее по краям, темнее и плотнее в середине, внутри него луна плавала в центре молочно-белёсого круга собственного света, а само оно не светилось, и вокруг него было обычное тёмное небо с облаками посветлей. Оно явно не имело отношения к луне, не было ею порождено, а существовало само себе и представляло из себя одно из самых красивых зрелищ, когда-либо виденных мною во сне и наяву, так что больше оторвать от него глаз не представлялось никакой возможности, а мурашки то и дело пробегали по всему телу. Однако постепенно под луной скопилось большое густо-чернильное пятно, шевелящееся и видоизменяющееся, и начало снизу наплывать на кольцо и пожирать его. Закрыв его, оно окружило луну и стало медленно сжимать хватку, и луна всё блёкла и блёкла, пока в пять утра не исчезла вовсе за пятном, которое затянуло уже всё обозримое небо сплошной беспроглядной темнотой. Я легла спать, немедленно отрубилась и проснулась только к полудню, вполне выспавшись, остаток дня до обеда скоротала за всякой ерундой и при этом умудрилась закопаться и не осуществить первоначального замысла выйти пораньше и прогуляться до метро пешком. Доехав до метро, я отправилась до Юго-западной – открывать в любимом театре трёхдневный марафон очередным спектаклем под названием «Парашютист»; прибыла, как обычно, не поздно и не рано, приобрела программку, посидела в её компании в коридоре, с первым звонком вошла в зал и со своего крайнего места в пятом ряду принялась наблюдать за заполнением зала. И вот свободных кресел и ступенек не осталось, и всего на полтора часа долгожданное действо началось.
Каким обычно бывает последнее желание перед Смертью? Закурить, выпить, поцеловать жену… а парашютист Лацис (Санников) попросил у своей Смерти (Борисова) жизнь, и та машинально оставила его на белом свете «на халяву». Но ошибку нужно исправлять, и Смерть выходит на охоту за сорвавшейся добычей – ничего личного, просто чтобы на работе уважали. Однако Смерть – не мифический монстр, а всего лишь женщина, и именно за развитием её чувств к жизнелюбивому «клиенту» следит зритель замечательной чернушной комедии Селина. Будет отменно смешно, будет по-настоящему грустно, а главное – будет чертовски красиво: все спектакли Юго-запада эстетичны до максимума, но использование театра теней и заимствование кинематографических выразительных средств в этой яркой зарисовке получились настолько удачными режиссёрскими находками, что хочется любоваться снова и снова. С кажущейся поразительной лёгкостью, всего лишь с помощью массовки, редко выходящей из-за подсвеченных экранов, да ширм и вентиляторов создаётся атмосфера то свободного падения в воздушном пространстве, то погружённого в сумерки города, то залитого солнцем морского побережья – и неистребимого циничного оптимизма заодно. Радующее слух музыкальное оформление, как всегда безупречная актёрская игра (в трио к вышеупомянутым – Горбунов-Матошин, ещё один харизматичный персонаж замечательного актёра, да поразительно точные и обаятельные «народные типажи»), энергичный экшн без провисания – тоже из числа бесчисленных достоинств этой короткой, но столь приятной по смыслу и интересной по оформлению постановки. Хочется ещё. Смотреть – обязательно: качественный юмор и актуальная житейская философия редко сочетаются в такой аппетитной пропорции.
По окончании спектакля я неторопливо пошагала обратно к метро, доехала до родной Молодёги, машинально дошла почти до самой остановки, забыв, что изначально собиралась опять-таки пройтись до дома пешком, и опять-таки забила, приехав на маршрутке. Теперь у меня впереди очередная ночь, полностью или частично посвящённая дуракавалянию, у вас – завтрашняя свежая рецензия, засим не вижу смысла долее никого задерживать)
[498x338]