Под катом предыдущего поста вы могли почитать, как я заглянула на митинг в защиту старой Москвы в компании с Асей (anxoma). Поскольку наши с ней фотографии никакой особой художественной и исторической ценности не представляют, я полистала блоги других ЖЖшников и благополучно убедились, что наше присутствие не осталось незамеченным для некоторых объективов. Найденное притыриваю сюда на память вечную и потомкам в назидание со ссылками на авторов, по которым можно посмотреть репортажи с события целиком и полностью.
Перво-наперво мы затарились листовками, чтобы, собственно, знать во всех подробностях, за что митингуем. Уже слегка замёрзшие, но сурьёзныеее! Ася влюбилась с первого взгляда в лозунг Felix, qui quod amat defendere fortiter audet (Счастлив, кто имеет мужество защищать то, что любит).
[699x466]
Автор - Илья Мельников.
Moar
Непосредственно у Архнадзора, организаторов митинга, теперь тоже есть сообщество в ЖЖ. Там можно будет отслеживать анонсы грядущих мероприятий и отчёты о них.
Дорогие мои ЛиРушники (равно как и Дайришники, неупомянутые ЖЖшники и прочая, и прочая)! Если у вас тоже есть фотографии с данного события, не стесняйтесь, скидывайте в комментарии)

Before… Быть может, кто-то помнит славный советский фильм с Костолевским – «Безымянную звезду» по одноимённой пьесе Себастиана, хорошо мне известного по своей летописи зарождения румынского фашизма. «Мона» Джигарханяна – новое, то есть хорошо забытое старое, и не менее славное высказывание по тому же сюжету. В провинциальном румынском городке с поезда ссаживают прекрасную незнакомку – у неё нет ни денег, ни документов, штраф она пыталась выплатить фишками из казино, а имя называть отказывается. На одну только ночь она остаётся у местного учителя астрономии и переживает красивый роман – пока, естественно, не появляется официальный бойфренд, который, заигравшись в рулетку, даже не заметил исчезновения своей пассии. В этой, казалось бы, бесхитростной истории каждый актёр настолько точно попал на своё место, что все образы, от главных героев до третьестепенных, получились потрясающе живыми, яркими, запоминающимися, уникальными и единственными в своём роде, достойными отдельного упоминания. Начальник вокзала (Анненков) – обаятельнейший и уморительный толстяк, задававший ритм спектакля всё первое действие, наблюдать за всяким движением которого – сплошное удовольствие; он действительно любит свою работу и искренне сожалеет о том, что «уже пятнадцать лет как не составлял актов». Мадмуазель Куку (Худоба) – старая дева, завидующая своим ученицам, бегающим на вокзал провожать поезда вопреки её запретам, пытающаяся реализовать себя в слежке за «нравственностью» окружающих, из персонажа карикатурного неожиданно превращается едва ли не в самого трагического. На месте фурии-училки из анекдота вдруг появляется жалкая растрёпанная женщина, неуклюже натягивающая стянутую юбку, на которую только что набросился какой-то псих, осыпал оскорблениями, завалил на диван… Зрелище настолько же страшное, как если бы на сцене, как в кино, показали бы настоящее изнасилование без купюр. Композитор Удря (Четков) – очаровательный вдохновенный романтик, невозможно смотреть без улыбки на то, с каким трогательным упоением он напевает мотив своей первой симфонии. Он мог бы быть и поэтом, и художником – в любом случае нельзя не поверить в то, что этот человек живёт именно искусством, и искусством подлинным, настоящим. Григ (Анпилогов) от начала до конца своего выхода – безостановочная череда едких шуток, но как бы ни смеялся зал, его эскапады – не фарс, а трагифарс: коренная перемена, которой он не в состоянии понять, в спутнице нескольких лет жизни пугает его, ставит в тупик, из которого он не видит иного выхода, кроме как впасть в истерику хоть и озлобленного, но всё же горького отчаяния. Его полная противоположность учитель Марин (Виноградов) – скромный мечтатель, у которого хватило дерзости поверить в существование звезды настолько далёкой, что её не увидеть ни в один телескоп, хватило дерзости полюбить существо настолько далёкое, что кажется – они из разных миров, разных галактик. И, наконец, сама Мона (Ксенофонтова) – красивая, естественная, непредсказуемая и непосредственная, каким может быть только ребёнок; а она и вправду словно заново родилась, вырвавшись на свободу, словно впервые увидела звёзды, солнце, цветы. Она говорит и действует по наитию, рефлекторно, не задумываясь, всё видит в розовом цвете и заражает этим зрителя, заставляя на время забыть о том, что идеальная приспособленность к мечте подразумевает абсолютную неприспособленность к жизни. У неё не хватает смелости остаться там, куда она сбежала в поисках счастья от своих дорогих нарядов, духов, лавандовых ванн и роскошных отелей – но если бы осталась, сказку сожрала бы бытовуха, и избалованная принцесса погибла бы в окружении толстых соседок. Но куда бы её ни занесло (а кто она, собственно – дочка папы-олигарха? Раскрученная актриса? Подстилка-содержанка?), детское сердце звезды по имени Мона останется там, где вместо электричества – свечи, а вместо душа – садовая лейка. Да, наверное, в первую очередь талантливую актёрскую труппу стоит благодарить за то, что не склонную к сантиментам меня неслабо зацепила мелодрама, как если бы я случайно подсмотрела реальный эпизод из чужой жизни, и что неоднократно я не могла удержаться от восторженных аплодисментов. Но виден и режиссёрский почерк маэстро Гинзбурга, режиссёра постановки, и оформление спектакля выше всяких похвал. Во-первых – потрясающая музыка Гараняна, а также изумительный задник с видом зыбкого, как мираж, но родного, как любимая книга, города, удачное освещение, передавшее плавный переход от дня к вечеру и от ночи к утру, кропотливо детализированные интерьеры, погружающие в необходимую атмосферу, поезда, проходящие по зрительному залу, глубины космоса, спроецированные на стены зала… Уже хочется вернуться, снова смаковать каждый момент, каждую мизансцену. И хочется порекомендовать всем – невозможно остаться равнодушным к сказке, настолько совершенной эмоционально и эстетически.
Примерно три часа спектакля пролетели легко и быстро, и вскоре я уже шагала обратно до метро, ехала домой, теперь вот в половине третьего ночи заканчиваю непривычно длинный рецензентский пост. Завтра меня ждёт «Дориан Грей», вас – мои очередные словоизлияния)
[400x267]

Когда я сегодня примчалась со школы домой, я первым делом проверила, не изменилось ли чего в Афише. Нет, она гласила о том же, о чём и вчерашним вечером: кинотеатр Художественный, «Дориан Грей», 17.40. Пообедав, я пораньше вышла из дома, памятуя, как достаточно собралось народа на «Воображариум», доехала до Арбатской, сунулась в кассу… и убедилась, что такого сеанса там просто не было, а был другой, в районе трёх, который был бы для меня гораздо удобней, если б я знала о нём – можно было бы поехать на него сразу после школы. Зато на 17.30 Малый зал обещал мне «Душевную кухню» - и, решив, что это карма, я взяла сторублёвый билет, к тому же, будь у меня возможность чаще ходить в кино (и не надо мне про «кто бы говорил»), я всё равно не пропустила бы эту вещицу, ибо некогда порадовалась трейлеру. У меня ещё было время, и я прогулялась до театральной кассы и взяла билет на 27-е – не совсем на то, на что хотела, однако ждать открытия продажи на вторую половину марта от театра Станиславского я устала: видимо, нынешние их дрязги, напоминающие едва отгремевшие аналогичные разборки Вахтанговки с Туминасом, настолько их увлекли, что им пока не до зрителей. Таким образом, выходные марта у меня благополучно забиты, но я не теряю надежды дождаться появления в продаже билетов на Виктюка, достойного того, чтобы пробить какой-нибудь будний день. Вернувшись в Художественный, я немного посидела с газеткой на своём уже традиционном (обожаю обрастать маленькими невинными традициями по части театра и кино) месте напротив монитора, затем расположилась в зале с краю четвёртого ряда и принялась с нетерпением ждать. Настроение было весьма располагающее к подобного рода фильмам: неожиданности и спонтанности положительного характера всегда способствуют моему позитиву. Перед показом прокрутили трейлера «Дориана» и – «Я люблю тебя, Филлип Моррис». Да, я терпеть не могу ромкомы, а эта слащавая жёлтая афишка меня откровенно раздражает, но чёрт возьми – Керри сука ржачный^^ Смешно даже просто смотреть на него, а я не видела его на экране уже целую вечность (готовы планы на следующие выходные, нэ?). Однако вернёмся к нашим баранам, а именно – на «Кухню».
Фильм у Фатиха Акина получился действительно душевным, в равных пропорциях смешным и скучным, что позволило не заснуть, но и не остаться при особо сильных впечатлениях. «Душевная кухня» - история, преисполненная андеграундного очарования в форме и хипповского неистребимого оптимизма в содержании: сколько бы препятствий не уготовила судьба главному герою, владельцу забегаловки на окраине Гамбурга, он не опускает руки, пока не наступит заслуженный хэппи-энд. На его голову – и эксцентричные подчинённые, и новый шеф-повар, непризнанный гений, и брат, мотающий срок и выходящий на свободу только по воскресеньям, и девушка, уехавшая в далёкий Шанхай крутить романы, и бывший однокашник-подлец, и больная спина… Достаточно, чтобы разувериться в высшей справедливости? Ан нет – дружба, любовь и свободное искусство торжествуют, а нечестные капиталисты наказаны волею всё той же непостоянной судьбы. Напоминает «Рок-волну», однако значительно менее бодро, неформально и воодушевляюще. То есть, sex-drugs-rock’n’roll присутствуют, но их слишком мало относительно двухчасовой продолжительности фильма, и выныривать из спокойного созерцания перипетий малого бизнеса в энергичное и улыбчивое мотание башкой и притопывание ногой приходится до обидного редко. Зато музыка, самая разная, но преимущественно восточная, закадрово звучит практически постоянно, что вкупе с особенностями операторской работы создаёт ассоциацию с болливудскими «танцевальными» фильмами – простыми и лёгкими, милыми в своём наивном прямом пафосе. Для разового релаксирующего просмотра данный гимн альтернативной кулинарии и медицине подходит вполне, хоть я и ждала от Акина чего-нибудь более артхаусного или хотя бы более осмысленного.
Кино закончилось, я выползла на свет Божий, прошлась по Арбату до Смоленки, приехала домой. Ввиду сегодняшнего инцидента «Дориан Грей» откладывается на послезавтрашнее воскресенье, а «Ленинградом» придётся пожертвовать, без особых, правда, сожалений; завтра же у меня, как обычно, вечером театр, о чём и вовремя напишу. Сейчас же отправляюсь пострадать перед сном ерундой, надеясь, что завтра меня не убьют за то, что я ещё не готова написать ту контру по физике, которую задолжала со времён больничного. Объективно говоря, завтра в принципе в школе нечего делать, но я и так пробиваю часто и помногу, а надо хоть иногда иметь совесть, пока совесть не поимела меня^^
[450x300]

Moar 03.02.10 Намеренно проспав первую пару информатики, я угодила прямиком на тест по инглишу, а затем и на самостоятельную по алгебре (трояк, однако). На обратном пути я состыковалась на Арбатской с мамой, которая – умница, да – нашла мне билет в театр на 20 марта, взяла мне из Театральной библиотеки несколько книжек из моего обязательного для поступления списка и заодно зашла в Джаганат, до которого я сама так ещё и не добралась. Там она купила какие-то соевые фрикадельки, соевый майонез, два пакетика чёрной икры из водорослей (никогда прежде в жизни не ела никакой икры вообще, а эта вполне съедобной оказалась) и два батона колбасы – вегетарианской, но не по вегану (одна с сыром, другая с молочным белком). Значит, колбасу она будет есть сама – раз уж наконец-то заразилась от меня азартом охоты на съедобные продукты, что не может не чертовски радовать. Что до книг, то я как раз в среду закончила перечитывать Ларри Даррелла и теперь начала пафосно читать сборник критических статей Белинского с карандашом за ухом.
04.02.10 Сходив на первую пару экономики, я по давно обдуманному твёрдому решению решила пробить историю, ибо на ней обещалась контрольная, а у меня после больничного тетрадь пустая – хотела сначала переписать у Асенции все конспекты, чтобы было откуда списывать, а потом уже писать контру (а Асенция не появилась ни вчера, ни сегодня). Все обозвали меня самоубийцей и присоединяться ко мне никто не захотел, посему я в гордом одиночестве пришла в Кофе Хаус и просидела там всю пару с чашечкой американо и собственной шоколадкой – и книжкой, конечно. К паре русского я вернулась, мы в небольшом составе прождали русичку около часа, Дима предложил сваливать, и мы с Аней к нему присоединились. Однако, собравшись уже выходить из гардероба, мы услышали шаги на лестнице, вернулись и по телефону условились с оставшимися уведомить нас, когда русичка придёт к ним и не сможет запалить нас. Вскоре получив условный сигнал, мы благополучно покинули лицей и разошлись, и я приехала домой, прогуляв в итоге две пары из трёх. Дома я убила мозг алгеброй, посмотрела кино в онлайне, написала на алгебру свежую шпору на новой деревянной линейке и пораньше уползла спать, ибо мозг так и не ожил как следует.
05.02.10 Ближе к утру мне много чего снилось, но под занавес своих грёз я набрела на какой-то утопающий в зелени монастырь за крепостной стеной; стена буквой Г огибала ров, протянувшийся по левую обочину от дороги, по которой я шла к главным воротам, во рву протекал ручей. Я захотела сфотографировать отражение верхушки одного из храмов в воде, навела зум и на экране фотоаппарата увидела чёрный череп, лежащий на берегу ручья – так они и попали в один кадр эдаким гротескным натюрмортом: череп и под ним – перевёрнутое отражение купола с крестом. Тут же я проснулась – не придавая этому значения, но всё равно с каким-то неприятным осадком, и поехала в школу. На своём уроке математичка не дала мне написать контрольную, поэтому я просидела у неё весь следующий – половину пары английского – и обеденную перемену, на камчатке позади какого-то класса из более младших, со своей шпорой. Остаток английского и французский, на котором я не была с самых каникул, прошли в полудрёме, затем я поспешила домой – давеча заглянув в афишу Яндекса, я собралась сегодня сходить в Художественный на «Дориана Грея» на 5.40 вечера. Дома я тоже торопилась и забыла закончить и выложить этот пост – выкладываю теперь и приступаю к рецензии)

Как ни влом было ложиться спать так рано (ещё не было и часу ночи), объективных причин засиживаться у меня вчера не было, и я, дописав рецензию, отправилась спать под взглядом мертвецки бледной полной луны. Что-то снилось про то, как я со своим не то прежним, не то нынешним классом на поезде из вагонеток по подземному тоннелю в стиле шахт времён индустриальной революции приехали в какое-то славное местечко с зелёными газонами. Как мы там резвились, я помню плохо, но когда стали возвращаться, вагонетки поползли вверх по довольно крутому склону и остановились на вершине, когда выезд на свет остался далеко внизу; стало ясно, что поезд не преодолеет перевал и вот-вот задом сорвётся вниз по рельсам. Так оно и вышло – и я с удовольствием орала что-то залихватское, ибо люблю американские горки, хором с визгом остальных; мы вылетели наружу, вышли из вагонеток и решили идти по тоннелям пешком, что меня также весьма обрадовало. По живописным слабо освещённым лабиринтам мы плутали долго, пока все куда-то не делись, оставив только нас с Ушастой; я смутно осознавала, что нам предстоит откуда-то издалека по метроветке дойти до нашей Молодёги, что это может занять не один день, но других маршрутов, кроме как под землёй, мне в голову не приходило, хотя отрезок от Арбатской до Смоленской мы преодолели непосредственно по Арбату (там, возле Макдональдса, строй солдат готовился расстрелять шеренгу каких-то людей). На последнем отрезке путешествия и Ушастая успела куда-то деться, а я наткнулась на какого-то полоумного дядечку, который, видимо, давно обитал под землёй в одиночестве, но благополучно улизнула от него; вскоре я увидела в прямом смысле слова «свет в конце тоннеля» и проснулась. Проснулась в девять, благодаря чему успела пострадать ерундой и отправиться снова до Арбатской, дабы сунуться, конечно же, в старый добрый Художественный кинотеатр. Приобретя искомый билет в Большой зал на Воображариум, я сходила до театральной кассы и убедилась, что по-прежнему недоступны для продажи желанные мною билеты на оставшиеся дни марта, и остаток времени убила в кинотеатре за просмотром трейлеров по монитору. К началу сеанса, двум часам с пятнадцатью, зал забился практически битком, и я со своей почти середины кажется шестого ряда начала смотреть «премьеру января».
Был у почтенного брахмана с почему-то грекомифологической фамилией Парнас, заправляющего левитирующими монахами, один грех – жажда бессмертия. Дабы его обрести, наш доктор (доктор каких наук, интересно?) заключил пари с колоритным дьяволом, изображённым, как всегда, в амплуа азартного и коварного биржевого маклера с усиками и сигаретой. Выиграл – и вскоре заключил ещё одно, на сей раз – чтобы добиться любви, поставив на кон своего будущего ребёнка. Третье пари – чтобы этого ребёнка спасти, попытаться выкупить ценой пяти человеческих душ. Для того и нужен пресловутый «Воображариум» - зазеркалье, где посетитель попадает в собственную мечту, а затем оказывается перед выбором между катарсисом и соблазном. Путь света, естественно, отталкивает, но выбравший его выходит из «Воображариума» невредимым, и его душа идёт «в счёт» Парнаса; грехи, в свою очередь, привлекательны, и выбравшие их погибают, а их души достаются дьяволу. Сам Парнас – лишь проводник и повлиять на посетителей не может, но ему в помощь откуда ни возьмись появляется страдающий амнезией парень Тони, вытащенный из петли, с начертанным на лбу непонятным символом и отменным даром убеждения. Кем послан этот спаситель, над коим довлеют грехи прошлого и которого жаждет уничтожить дьявол – уж не Богом ли? В таком случае автор банального и местами скучноватого неоригинального сюжета с выпяченной и простой как валенок моралью больно уж широко размахнулся, надеясь впечатлить зрителя героическим самопожертвованием героя Леджера (повторюсь, что ради последней роли этого актёра я и шла на сию попсу), обломавшим дьявола, и суровой карой над заблудшим Парнасом, завершившейся хэппи-эндом. Впрочем, этот сюжет хоть и в незначительной степени, но состоит из красочных сюрреалистических мультиков, нарисованных с претензией на поистине эпический размах – будь весь фильм снят в таком духе, он мог бы стать удовольствием для глаза, однако имеем что имеем: трейлер бёртоновской «Алисы», предварявший его показ, впечатляет больше, чем весь «Воображариум». Конечный вердикт: для разового ознакомления под попкорн кино подходит, но удивить способно вряд ли – разве что местами посмешить, а суеверным – дать повод для очередной нелепой трактовки гибели Леджера (если раньше говорили о «проклятии Джокера», теперь неизбежно будут мусолить кончину Тони).
По окончании фильма я вышла из зала – и с трудом протолкалась к выходу из кинотеатра сквозь толпу, забившую холл. Более того – на улице даже вытянулась очередь на вход! Судя по коробке с очками, появившейся у дверей Большого зала, все эти люди шли на «Аватара», ибо больше ничего в 3D в Художественном не идёт – однако, здец какой ажиотаж, стало ещё более обидно за по-настоящему стоящие фильмы, Читать далее...

[201x299]
Сегодня я сочла своим долгом появиться после долгого отсутствия на ОБЖ и на физике, но на последнюю пару зарубежной литературы как последняя сволочь не пошла за компанию с Асёной, в отсутствие которой было бы сложно раскачаться на умные высказывания – пусть даже о Хемингуэе и Ремарке, моих любимых зарубежных классиках. Я приехала домой, пострадала ерундой, а после обеда вышла на улицу – мороз уже спадает, зато часто идёт снег и становится ветреней – и поехала до метро, затем до Арбатской. В тамошней театральной кассе на сей раз была моя знакомая кассирша, но нужных мне билетов так ещё со вчера и не появилось, и я, решив подождать до понедельника, пошагала по промозглому Арбату до театра Вахтангова. Купила программку, поднялась на второй этаж, обошла небольшую выставку в холле фотографий из спектаклей Вахтанговки разных лет по Чехову, посидела почитала, по неаншлаговому скоплению народа определив, что на этот раз мне удастся сесть поближе. С первым звонком я, со своим сторублёвым билетом на балкон, сунулась в партер и начала перемещаться по свободным местам, приближаясь к сцене, пока, наконец, не осталась в дислокации просто идеальной – в середине второго ряда. О дальнейшем, хоть, наверное, это будет и довольно сбивчиво, поведает рецензия ниже.
«Загадочные вариации» - это 14 музыкальных вариаций Эдварда Элгара, в которых неуловимо угадывается какая-то очень знакомая, старая как мир мелодия, которую, тем не менее, никто не может точно назвать. А ещё это – пьеса Эрика Шмитта, в которой демонстрируется множество граней какого-то очень знакомого, старого как мир чувства, которое лишь очень условно обозначают словом «любовь», ведь в каждом конкретном случае оно – совершенно разное, и не существует двух одинаковых. Этим вступлением, конечно, я мало кого заинтересую: большинство произведений искусства – о любви, скажете вы и будете правы. Но не торопитесь с выводами: после просмотра спектакля «Посвящение Еве», объединившего вышеуказанные музыку и текст, такие избитые категории любви, как взаимная и невзаимная, плотская и платоническая, разнополая и однополая, «в реале» и на расстоянии и так далее начинают казаться ещё более условными и необязательными, нежели прежде. Как насчёт любви не к воспоминанию даже, а к фантазии на его основе, к самим собой придуманному образу, существующему в ином пространственно-временном континууме, не меняющемуся в зависимости от смены персонификации? Кто из нас не грешил идеализированием давно потерянных нами людей и поиском приписанных им черт в окружающих – бессмысленной надеждой ребёнка встретить любимого книжного персонажа? С этим поможет разобраться диалог двух единственных героев спектакля, начинающийся с того, что к пожилому романисту Абелю Знорко (Лановой), мизантропу, уверяющему, что никогда не любил, а ограничивался только сексом, пробирается журналист Эрик Ларсен (Князев) и пытается вызвать его на откровенность. Отправная точка – книга Знорко в виде неоконченной многолетней переписки расставшихся по собственной инициативе влюблённых, но интерес наших антагонистов друг к другу отнюдь не случаен, а значит – следует цепочка неожиданных сюжетных поворотов, из которых я угадала лишь первые два. Однако спектакль интересен не своей практически детективной формой (хотя она цепляет с первого «кадра» и не отпускает до самого финала), а глубоким философским содержанием, обещающим ценные открытия буквально в каждом монологе. Не буду перечислять их все – у Шмитта каждый сможет утащить по афоризму, соответствующему его взглядам на межчеловеческие отношения и опыту в оных; обозначу лишь основную мысль, выраженную кратко и ёмко: «Мы не знаем, кого любим». Услышь я эту фразу раньше, я расшифровала бы её со своей привычной экзистенциалистской колокольни – дескать, абсолютное личностное совпадение невозможно, следовательно, никто никого никогда не сможет до конца понять. Теперь же я связываю её с общеизвестным высказыванием горячо любимого мною Маркеса: «Возможно, в этом мире ты всего лишь человек, но для кого-то ты – целый мир», из чего проистекает: сколько людей знает тебя, столько различных миров ты из себя представляешь. Глядя на Абеля и Эрика через призму своего заражённого Фраем сознания, я убеждаюсь в теории, что все мы – в той или иной степени зеркала, не в том смысле, чтобы мы сознательно копировали манеры собеседника, а в том, что собеседник видит нашу индивидуальность сквозь собственное отражение (да, тема того, что человек склонен обо всём судить по себе, – один из моих коньков-фаворитов, но сейчас она приобрела свою аллегорию). Возвращаясь к нашим баранам: мы знаем тех, кого любим, только в рамках собственного мира, зачастую и не догадываясь о том, что кто-то ещё может знать и любить того же человека совершенно другим, даже противоположным. Сверхзадача Шмитта – найти для двух таких «параллельных миров» точку пересечения всей Читать далее...

Предыдущая страничка 29.01.10 Всю ночь я в полудрёме сражалась с холодом, нифига не выспалась, а только устала, и когда утром мама заглянула меня будить через полчаса после бесплодного звонка будильника, я, разбуженная им и завернувшаяся в тёплый плед, попросила разбудить меня через часик ко второй паре. Естественно, разбудить меня забыли и проспала я часа три, после чего идти в школу в принципе не оставалось никакого смысла, зато снилось мне столько всего (всегда меня сюжетные сны посещают уже после шести утра), что всё запомнить я просто не смогла. Сначала снилась какая-то скучнейшая пошлейшая опера с какими-то девицами в розовых платьях под кабаре, доставшая меня настолько, что я ушла, не дожидаясь антракта, хоть и сидела в первых рядах партера. Потом метропоезд, в котором я ехала, остановился на какой-то незнакомой мне станции, очень большой, светлой и чистой, но совершенно безлюдной, открыл двери и остался там вместе с пассажирами; было ясно, что другие поезда на эту станцию не ходят и придётся её обживать. Со мной были мои родители, отошедшие в сторонку совещаться, и не запомнившийся смутно знакомый человек, эдакий собирательный образ, иногда нужный в моих снах для моральной поддержки; с ним мы пошли на общее собрание. Там народ сидел на полу полукругом перед обломками статуи, некогда бывшей очень большой; среди руин лежала шарообразная лысая голова, словно это была статуя Будды. Человек, выступавший перед людьми, спросил, кто пойдёт на поверхность, и я, конечно, вызвалась; со мной пошло ещё двое парней, и, поднявшись, мы вскоре подошли к эдакому зверинцу, не выглядевшему особо заброшенным. В вольерах были куры, утки, под открытым небом стояли на тумбах клетки с мышами, с одним слишком крупным и жирным хомяком, с каким-то неизвестным мне зверем. Этот зверь был очарователен – комок серого меха с короткими лапами, вроде шиншиллы, но больше и с вытянутой лисьей мордой; парни сказали, чтобы я забрала его, но зверь шипел и скалился, и я предположила, что он может меня укусить. Однако парням было пофиг, они стояли на приличном расстоянии и ждали; тогда я резонно заметила, что когда я открою клетку, зверь может выскочить, но они заверили меня, что успеют его поймать. Тогда я залезла в клетку, схватила зверя за запястья когтистых лап, разводя их в стороны, чтобы он не дотянулся зубами до моих рук, вытащила и, прижав его спиной к своему животу, потащила, успокаивающе целуя в мягкую макушку, на что ему явно было наплевать. Всё это плавно перетекло в очередной тупой фильм с Харатьяном, происходящее в котором я время от времени воспринимала от лица главной героини; потом пошли титры, оказалось, что это была только первая серия из двух, но мы с мамой сошлись во мнении, что эта попса не стоит дальнейшего внимания, ибо все эти фильмы одинаковые. Проснувшись и пострадав ерундой, я после обеда поехала по делам – платить за лицей и наконец-то закупаться билетами в театр на март. Первым делом вышла на Парке Победы, дошла до банка… и там выяснилось, что я сослепу схватила в полумраке не ту квитанцию – не за лицей, а за квартиру, так что пришлось возвращаться в подземку несолоно хлебавши. Следующей остановкой была Арбатская и театральная касса возле неё, но там была тупая кассирша, у которой снова где «остались только дорогие», где «ещё не дали в продажу», так что я смогла взять только два билета. Двинувшись по Арбату, я зашла в театр Вахтангова, отстояла очередь (была замена, и многие сдавали билеты) и взяла ещё билет, купила рыбкам корм в зоомаге, вытребовала в кассе театра Симонова репертуар, но ничего подходящего в нём не нашла, заглянула, наконец, в театральную кассу под крышей. Там подтвердилось, что репертуары некоторых театров ещё не открыты для продажи на вторую половину марта, так что придётся ждать и надеяться, бо Виктюк в кои-то веки вовремя выдал репертуар, а ради него можно будет и один будний день прогулять. Дойдя до Смоленки, я поехала домой и теперь прощаюсь с вами до завтра, до театральной рецензии)
P.S. да, мне впадлу иллюстрироваться.)

...никому не палила эту задумку, чтоб не сглазить. Вдохновили ныне перечитываемый мною Ларри Даррел, слушанное на момент написания первых куплетов Зимовье и найденный в шкафу амулет-критский бык, в прошлом году подаренный мне Асей и теперь снова занявший место у меня на шее. В этих куплетах, конечно, - лишь жалкая часть всех образов, метафор и фрейдистских ассоциаций, клубящихся в больной моей на оба полушария голове, но я решила больше не откладывать дописывание на очередной неопределённый срок, чтобы ненароком не забросить, как забросила стих про Лиса. Причём забросила именно ради "быка", ибо решила, что романтики мне хватит с "Чеширским" и "Гамлетом" и пора написать нечто побрутальнее. Вот что из этого вышло:

Il Toro

Я в рёв сорвавшимся трибунам
Готов взобраться на крестец,
Но враг безжалостный и юный
Мне стелет смертную постель.

Я провонял самцовой амброй,
Я весь – живая чернота.
Дышу, как вырванные жабры
На рыбном рынке у порта.

Моя набедренная грива
Лоснится потом, как смолой,
Как маслом выжатых оливок,
Пролитым на меня назло.

Давлёной клюквой – кровь и пена,
Вцепились крючья в холки горб.
Передо мной плывёт арена
И норовит из берегов.

И мёдом сот сочится солнце
На блюдо жёлтого песка,
И молодого каталонца
Уже занесена рука…

И хоть я рухну, как чугунный,
Как груда мяса и костей, –
Я в рёв сорвавшимся трибунам
Готов взобраться на крестец.

Иллюстрация, слабонервных просим не беспокоиться

Сегодня поутру, когда папа вернулся с работы, я позаимствовала у него диск со старым добрым Фоксом, чтобы снести старый, отказавшийся работать, и поставить заново, однако и новый не стал открываться тоже. Пришлось с Эксплорера идти на лисий сайт и скачивать последнюю версию Фокса, которая с удовольствием заработала у меня и не стала протестовать против установки приглянувшейся шкурки. Хвала Магистрам, что я не успела удалить папку с избранным, спасённым после смерти прежнего винчестера, и загрузить его в новую Лису не составило труда. Долго ли, коротко ли, а, пообедав, я снялась с места, дабы пораньше подъехать на Арбатскую и ввалиться в кинотеатр Художественный, где давненько уже, кажется, не была и успела соскучиться. Взяла 110-рублёвый билет в Синий зал, решила, что за оставшиеся до начала сеанса 20 минут особо не нагуляешься, и прошла в холл, сцапав свежую газетку – почитать её, попялиться в монитор с трейлерами и подумать, что ещё стоит посмотреть до наступления насыщенного кинопремьерами февраля. С одной стороны, хочется заценить «Ленинград», хоть и опасаюсь, что это очередная белогвардейская агитка по правительственному заказу (мания теории заговора, да), с другой – пресловутый «Воображариум» только потому, что там – последняя роль Леджера. Но вот время благополучно пролетело, я прошла в зал, пролезла на своё крайнее у стены место в четвёртом ряду и принялась смотреть «Тетро» - новый фильм Копполы, выпущенный в ограниченный прокат, по его собственному сценарию.
В чём не приходилось сомневаться, «Тетро» - кино абсолютно авторское, некоммерческое, где Коппола продолжает свою излюбленную тему семьи как клана, в котором дети неизбежно должны разобраться во всех отцовских грехах. Тетро пытается порвать с семьёй и с прошлым, с ней связанным – убегает из дома, отрекается от родных, даже меняет имя и поселяется в Буэнос-Айресе, где никто ничего о нём не знает и догадаться не может. Он надеется забыть о своём отце, отбившем у него девушку после гибели его матери и прославившемся за счёт его дяди, подавлявшем в нём его литературный талант («В этой семье может быть только один гений»). Но тут в его жизнь врывается младший сводный брат Бенни, который, руководствуясь в равной степени желанием узнать всё о своей семье, о которой ничего не знал, и «спасти» Тетро от застарелых комплексов, бесцеремонно рушит его оборону, в чём ему помогает девушка Тетро. Найдя зашифрованные рукописи неоконченной книги Тетро, основанной на истории его семьи, Бенни создаёт по ним пьесу, приписав от себя очень фрейдистский финал: главный герой убивает тирана-отца… Но, конечно же, в жизни всё отнюдь не так просто, как в оперетках, и только приняв и поняв правду, братья оказываются способны не повторить ошибок своих предшественников и не наделать новых. Двухчасовой психологический детектив, полный символов и аллегорий, снятый потрясающе красиво – столько блестящих ракурсов, что хочется каждый кадр остановить и утащить в коллекцию любимых чёрно-белых фотографий. Да, цветные в этом фильме только воспоминания и фантазии, и это действительно здорово – чёрно-белое исполнение не отвлекает, не развлекает, не мешает восприятию слов, расставляет все необходимые акценты чётко, как сценические софиты. Вообще, «Тетро» очень похож на хороший спектакль – с искренней актёрской игрой, удачными мизансценами, долгими многозначительными паузами, отличной музыкой. Достаточно пищи для ума и достаточно эстетического удовольствия – то, что требуется от настоящего искусства, не стремящегося поразить зрителя масштабными спецэффектами, буйством красок и громким шумом. Не только фильм, но и сам Тетро резко противопоставлен «мэйнстриму», предпочитая творить «в стол» и отказаться от престижной награды фестиваля, а не ставить «Фауста» с обнажающейся до полного неглиже девицей в главной роли, чтобы снискать восторг публики и благосклонность критики. Грустно от того, что такие «Тетро» добираются до нас с трудом и ютятся по маленьким экранчикам двух-трёх кинотеатров, пока народ восторгается пейзажами Пандоры, но и отрадно от того, что в кинематографе появился новый художник тонких линий – Коппола, ранее известный как автор эпических полотен.
Фильм закончился, немногочисленные зрители, ворчащие о зря потраченном времени, потянулись из зала, неторопливо покинула кинотеатр и я и по морозу пошла по Арбату до Смоленки. Вернулась домой, и вот теперь мне уже скоро спать, потому что завтра в школу после месячного (включая каникулы и не считая первого дня после них, когда я там появилась) там отсутствия – при том что за всю неделю больничного я не только не узнавала и не делала домашку, но даже и не интересовалась, что у моих однокашников происходит и что они проходят. Прощаюсь, скорее всего, до следующих выходных, если не получится выбраться в кино в какой-нибудь будний день)
[347x231]

[185x328]
Вчера вечером я посмотрела по Центру так-себе-концерт памяти Высоцкого, потом попыталась пересмотреть второго Ворона, но дебильная реклама, которой его время от времени прерывали, сбивала весь настрой, и я забила и пошла спать. Когда я встала утром и села за комп, Лиса у меня тупо не открылась, упорно делая вид, будто её не существует; я сперва погрешила было на давеча установленный плагин для смены шкурок, однако у Ушастой, установившей его же, всё работало. Три антивируса на полной проверке что-то нашли и убили, но лучше от этого не стало, и пришлось до принятия окончательного решения бродить пока по родным местам сети через Эксплорер. Былинным обломом закончилось и моё желание музыкального супа на обед – «элитный» горох, мною приобретённый, варился с двенадцати до половины пятого и нихрена не разварился, тогда как нормальный горох всегда разваривается в кашу довольно быстро. Пришлось грызть жёлтые мягкие горошины, ибо если бы он поварился ещё немного, я опоздала бы в театр, но времени я всё равно потратила порядочно, ибо горошины оказались гадостью – о чём красноречиво свидетельствуют цитаты из аськи:
16.57 *жуёт нихрена не разварившийся горох*
17.03 *страдальчески жуёт горох*
17.07 *мученически перемалывает зубами злоебучий горох*
17.10 *колдует над горохом* умриии, умриии сука, умриии... >___<
Не доев и решив ещё доварить этот горох завтра, я ушла и потом весь спектакль маялась желудком, но сейчас не об этом. Я доехала до метро, на нём – до Смоленки, прошлась пешком по Арбату с заходом в зоомаг, ввалилась в театр Вахтангова, приобрела программку, поднялась к партеру и уселась читать. С первым звонком я ничтоже сумняшеся пренебрегла своим законным местом в восьмом ряду бельэтажа и принялась кочевать по партеру, который заполнялся медленно, но верно, пока не заполнился весь, и в который уж раз согнанной мне пришлось спешно валить в амфитеатр и искать пристанища там. Оно и там нашлось не сразу, но, наконец, уже когда начал гаснуть свет, я пробралась в середину предпоследнего ряда и осталась там – без бинокля, за морем голов аншлага, однако всё увидела и всё услышала. Ажиотаж объяснялся тем, что я заявилась на премьеру начала текущего сезона – «Дядю Ваню».
Сейчас за «Дядю», как за ещё не заезженную пьесу, к юбилею Чехова схватились многие, но для меня этот «Дядя» первый, поэтому сравнивать мне покуда не с чем. Могу лишь обрадовать, что привычной «чеховщины» - погружённых в уютный, домашний стазис героев, занимающихся бесконечной болтологией – у Туминаса мною замечено не было, хоть текст он и прочитал от доски до доски. У него, скорее, «достоевщина» - сонм болезненных рефлексивных надломов, чугунные решётки обстоятельств, атмосфера сырого, простуженного, горячечного мира: не деревня с полями и лесами, а раскольниковский Петербург либо Скотопригоньевск. Эмоции то и дело выплёскиваются через край, как вода из стаканов исполняющего роль карикатуры на всех и вся Телегина (Красков), то у одного, то у другого, своими брызгами неизбежно пятная всех окружающих, и актёры всё больше кричат, нежели говорят – и только дядя Ваня (Маковецкий) не участвует в кипении страстей, его первый и последний взрыв тянет на обиду, но никак не на возмущение. Он слишком пассивен, неприспособлен к жизни, беспомощен, как младенец, чтобы по-настоящему влюбиться и по-настоящему взбунтоваться. Умеренный гротеск изящно подчёркивает, что у всех в этом доме с нервами не в порядке – Серебряков (Симонов), только что гордо выплывавший из сумерек с домочадцами, как Воланд со свитой, вскоре уже носится по сцене, задрав сорочку, как буйнопомешанный; Астров (Иванов) пьёт водку через шланг из огромной бутыли и буквально насилует равнодушную ко всему, включая саму себя, Елену Андреевну (Дубровская); дядя Ваня, выстрелив почти в упор в Серебрякова, дважды толкает его рукой, а тот не падает, стоит, как статуя, так что кажется – это не Иван Петрович промахнулся, а просто Александр Владимирович неубиваем. Публика не успевает заскучать, живо реагирует на сюжетные перипетии – ведь старая история о заразной русской провинциальной хандре, «тоске о несбывшемся» и разочарованиях зазвучало на удивление современно. Финальный монолог Сонечки (Крегжде) с сакраментальным чеховским «Надо жить!» звучит не смиренной молитвой, а манифестом стоической воли, и она ещё пытается спасти своего превратившегося в безвольную куклу дядю, накачанного морфием – открывает ему глаза, растягивает губы в улыбку, кружит в подобии вальса… Но, видимо, поздно – раз опустив руки ложным осознанием, что «жизнь кончена» (а начиналась ли она вообще?), он так больше и не нашёл в себе сил поднять их вновь, так и ушёл в небытие с этой лубочной улыбкой Иванушки-дурачка, полвека на печи провалявшегося. Получился спектакль без пафоса, без сантиментов и практически без лирики, но убедительный, яркий, объёмный, Читать далее...

[250x346]
В воскресенье, вопреки надеждам на просмотр нового фильма Копполы «Тетро», из дому меня не выпустили, мотивируя это тем, что в театр билет был уже куплен заранее, а в кино простуженным ходить не полагается, и этот день я провела в четырёх стенах, пересмотрев до новостей в пятидесятый раз «Титаник», а после них – в десятый раз «XXX (Три икса)». Последующие дни по части выгулов были такими же безнадёжными, и я продолжила просвещаться по кинематографической части, смотря ранее неизвестные мне фильмы по Женькиной наводке прямо с онлайна. В понедельник это был французский мюзикл «Все песни только о любви», который я ничтоже сумняшеся посмотрела в оригинале, поэтому отчаянно скучала на диалогах, однако всё можно было понять и без слов. Парень с греческим профилем и блондинка любят друг друга, потом появляется брюнетка, которой нравится блондинка, и все трое благополучно уживаются в одной постели. Но затем блондинка погибает, парень и брюнетка остаются вдвоём, но у неё есть ещё один бойфренд на стороне, и наш герой страдает от одиночества, пока не знакомится с братом этого бойфренда. Между ними развивается взаимное чувство и выливается в хэппи-энд с милым поцелуем на балконе. Вся эта история сопровождается вполне симпатичными лиричными песнями и видами Парижа, что создаёт приятную атмосферу – если бы из этого фильма выкинули всю болтологию и урезали его до пятиминутного клипа, он отлично вписался бы в «Париж, я люблю тебя». Во вторник была заценена немецкая драма «Эта жизнь для тебя» - вообще не про любовь и банальная донельзя. В ней пианиста, только что выигравшего международный конкурс, сбивает машина, и он оказывается прикованным к инвалидному креслу в реабилитационном центре и теряет вкус к жизни. Для возвращения этого вкуса к нему подселяют самого невыносимого колясочника во всём центре, который поит своего подопечного спиртом, таскает его на дискотеку, а потом в бордель и в конце концов справляется со своей миссией. Одна беда – этому прожигателю жизни немного осталось, и пианист, чтобы доказать другу, что его старания были не напрасны, и обеспечить ему счастливую смерть, возвращается на сцену. До трогательности фильм не дотянул, хотя старался. К тому же вечерами я краем глаза смотрела дурацкие отечественные фильмы с Харатьяном, которые включала моя мама – в первом он играл продюсера, которого девочка из Чернобыля сделала из законченного урода хорошим человеком, во втором – богатую проститутку, который увёл у мужа богатую жену и купил его половину акций в их, жены и бывшего мужа, совместном предприятии, в третьем – продюсера, крутившего курортный роман, пока его дочь дружилась со своей сестрой-близняшкой, выросшей в детдоме после того, как её в роддоме украли у матери, чтобы продать её почку. Когда я ничего не смотрела, я бродила по сети, читала книжку, слушала музыку и другими способами убивала время; вчера мама разобрала, а папа выкинул новогоднюю ёлку, а сегодня меня наконец-то выпустили в поликлинику выписываться.
С тех пор, как меня перевели из детской во взрослую, что было года четыре назад, я там раньше ни разу не была, а теперь вот объявилась в подростковом кабинете и протянула свою справку симпатичной молодой врачихе. Больничный мне закрыли, заглянули мне в горло и, вопреки моим предупреждениям о том, что мне после этого слегка плохеет, измерили мне давление – оно оказалось пониженным, как всегда. Затем меня послали в другой кабинет, куда я, пошатываясь, и пришла по коридору, где сидевший за компом врач бодро объявил, что мне надо измерить рост и вес, давление и сахар в крови. Я вякнула, что давление мне измеряли только что, но слушать меня не стали – поставили у линейки (с прошлого года я не выросла), потом на весы (я похудела на 5 граммов XD), потом посадили на стул сдавать кровь. После этого-то меня и замутило – знакомо начали сгущаться вокруг темнота и тишина, и я, ворча, что не следовало мне давление мерить перед сдачей крови, и отбрехиваясь, что со мной всё в порядке и я сейчас оклемаюсь, вслепую пересела обратно за стол врача. От нашатыря я не отказалась, решив, что лучше потерпеть его вонь, чем посреди кабинета невежливо грохаться в обморок, и, сцапав протянутую ватку, жадно затянулась, так чтоб до горла пробрало, наплевав на рекомендации врача держать её от лица подальше. После этого мне, уже практически ничего не слышащей и уже давно ничего не видящей, помогли подняться и уложили на кушетку ногами кверху, где у меня сразу же прояснилось сознание, так что, для проформы немного повалявшись, я вскоре уже сидела, болтая ногами, в превосходнейшем здравии. Хоть я и протестовала, давление мне врач таки померил, спросил, что я ем; я честно ответила, что я вег, приготовилась выслушивать долгую лекцию (да, Марусь, я помню про аминокислоты)), но к вящему моему удивлению док отнёсся к сему факту абсолютно нормально и сразу же спросил, ем ли Читать далее...

[266x338]
Два дня "постельного" (хаха) режима - если в четверг температура к вечеру начала подниматься и я рано легла спать на парацетамоле, то в пятницу она уже не беспокоила вообще - осталась только простуда. Ела мало, преимущественно яблоки, спала много, сидела за компом, читала книжку, смотрела телек. В пятницу в кои-то веки дождалась "Закрытого показа" - сто лет его не видела, кажется, со времён "Яра"; вчера там повторяли программу ноября 2008, кажется, года и показывали фильм Гай Германики "Все умрут, а я останусь" - видимо, ввиду расколовшего Интернет на два лагеря сериала "Школа", о котором я вообще ничего не знаю.
Поскольку я эту кину ранее не видела, села смотреть - но никаких особых впечатлений после этого не вынесла. Да, операторская работа великолепная, актёры - молодцы, создают ощущение почти документальной съёмки, но сюжет воздействует только на эмоциональном уровне, ибо вместо психологии - инстинкты. Мораль "здесь нет ни счастья, ни любви"(c) красиво растеклась по поверхности, и я не настолько сентиментальна, чтобы страдать из-за этой очевидности, а глубже копнуть не получается - пустое кино о пустых людях. Три героини-девятиклассницы, дорвавшись до первой в жизни школьной дискотеки, выполняют программу ускоренного взросления с чисто русским максимализмом: если впервые напиться - то до потери сознания, если накуриться - то травой, если потерять невинность - то с отморозком в грязном подвале и потом быть избитой его ревнивой пассией. Может, это и будут когда-нибудь рассматривать как исторический документ о реалиях нулевых годов текущего века, но, на мой взгляд, дуры были и будут всегда, и приставка "гламурные" не сильно отличает нынешних персонажей Германики от их предшественниц и последовательниц. А если бы она действительно хотела напугать "мальчишек и девчонок, а также их родителей" и предостеречь от необдуманных поступков на гормональной почве, не обходила бы с трогательной деликатностью все острые углы - а ведь от передоза или в драке подростку недолго и погибнуть.
Однако обсуждение, как всегда, получилось куда забавней фильма, выдав на-гора туёву хучу восторженных возгласов, необоснованных обобщений и чудовищных сравнений вышеописанного клипа с творениями Феллини, Ван Сента и Альмодовара. Благополучно просидев под него до трёх ночи, я ушла спать, утром была разбужена вернувшимся с работы папой, а вечером начала, как в любую субботу, собираться в театр, ибо папе за эти два дня так и не удалось толкнуть билет никому на работе. Он довёз меня до метро, метро довезло меня до Таганки, и в театре на Таганке появилась всклокоченная я с красным носом, красными слезящимися глазами и обветренными губами – не любопытства ради, а рекомендации благодаря. За столиком у гардероба сидел понурый Золотухин – презентовал свою новую книжку, то бишь продавал и подписывал, иногда фотографировался с желающими, иногда просто фотографировали его. Я купила за полтинник программку, уползла читать книжку поближе к партеру, с первым звонком устроилась на своём законном месте в предпоследнем ряду у стены, со вторым отправилась покорять передние ряды. С третьего меня, к сожалению, согнали, пришлось довольствоваться флангом первого, что при высокой сцене было больно близко – приходилось задирать голову, ну да всё лучше, чем слишком далеко.
Название пьесы Петера Вайса интригует – «Преследование и убийство Жан-Поля Марата, представленное актёрской труппой сумасшедшего дома в Шарантоне под руководством господина де Сада»; Любимов сократил его до «Марат и маркиз де Сад». Да, снова «театр в театре», но постановка в исполнении «психов» распадается на перепутанные между собой обрывки из «биографии» Марата, которого, в свою очередь, явно перепутали с Робеспьером, свалив на него вину за весь террор и казни Великой французской революции. В этом спектакле Марат (Бадалбейли) сидит в тазу и чешется, а Шарлотта Корде аж несколько раз сомнамбулически приближается к нему, пока, наконец, не закалывает кинжалом – эту историю знает каждый школьник, а каждый окультуренный человек уже набил ею оскомину, вспоминая её при виде репродукций самой известной картины Давида. В промежутках между «заходами» Шарлотта общается со своим брутальным соратником Дюпре, массовка выступает от лица народа, то преклоняющегося перед Маратом, то требующего мира, а Марат «дискутирует» с де Садом – то бишь маркиз говорит, а несчастный «хроник» только упрямо, но без аргументов сопротивляется. Всё, кроме этих прений между нашими главными героями, происходит в жанре зонг-мюзикла – реплики говорят стихами или поют, а так же танцуют, лазают по решёткам, отгораживающим актёров от публики, исполняют акробатические номера, отбивают чечётку, играют на скрипках на брудершафт. Подбор музыкального сопровождения для шоу кажется таким же случайным, как и смена событий, суть которых режиссёру (Любимову, а не исполнителю роли Читать далее...

[256x190]
11.01.10 Я честно попыталась встать и поехать в школу на последнюю пару литературы, но после воскресного отхода ко сну в районе трёх часов ночи это оказалось непросто – я вырубила разбудивший меня будильник, потянулась и заснула вновь. Потом я предпринимала ещё несколько попыток проснуться, но смогла поднять себя на ноги только к обеду, как и всегда на каникулах, безбожно прогуляв первый учебный день в новом году. Зато я осуществила своё намерение остричь отросшие за время праздников патлы и после обеда пошагала пешком до кинотеатра Брест, где на втором этаже располагалась парикмахерская, в которой мне когда-то за вполне божескую цену подравнивали мои тогда ещё длинные волосы. Очередь была довольно-таки длинная, но продвигалась быстро, поскольку было много мастеров, и я, немного посидев с книжкой, вскоре дождалась, пока меня не вызовут на кресло. Парикмахерша стригла меня весьма бодро, в ритме звучавшей в заведении попсы на Русском радио, и моя шевелюра в итоге получилась ещё короче, чем после первой стрижки, к тому же у меня теперь есть нечто похожее на чёлку, щекочущее лоб с левой стороны – однако мне нравится. Стоило мне это всего двухсот рублей, и я, вновь почувствовав себя легче и свободнее, отправилась в ЦентрОбувь за новыми сапогами, ибо старые совсем уже раздолбала, что также увенчалось успехом. Спать я легла, конечно, снова далеко не в полночь, и мне снились (к чему бы?) отрезанные головы – я их нашла как минимум две, по очереди.
12.01.10 За завтраком листая каналы по телеку, я наткнулась на какой-то неизвестный, где показывали восьмомартовский концерт Снайперов; естественно, мне стоило немалого усилия воли оторваться от просмотра и потащиться в лицей к первой паре, зато услышанное определило хорошее настроение на весь день. Второй пары истории не было, и мы с Асей, Настей и Аней славно посидели в Кофе Хаусе пару часов, выпили кофия (мы с Асей – по флаерам), потрепались, поржали, потом вернулись в лицей. На последнюю пару социологии я идти сперва не намеревалась, но на перемене между полупарами русского умудрилась так закрыть свою флягу, что она никак не желала открываться, и пообещала Асе присоединиться к ней на социологии, если она сможет её открыть - и Ася смогла.
13.01.10 Решив в среду прогулять первую пару информатики, я ничтоже сумняшеся просидела ночью за компом до трёх часов с гаком, ошибочно списывая озноб на холод в комнате, и когда начало вырубать, пошла спать, но не тут-то было. Я проваливалась в дремоту, а провалиться в сон она мне уже не давала, мельтеша одними и теми же образами, и как я ни пыталась думать о чём-нибудь другом, они настойчиво всплывали всё равно. Как я их только не отгоняла, ворочаясь с боку на бок - самой себе мысленно приказывала: "Всё, хватит, прекрати, потом, не сейчас", - всё было бесполезно. Жрать хотелось до тошноты, от усталости шатало на ходу, но я своё состояние характеризовала как "больная на всю голову", полагая, что эти навязчивые мысли - суть какое-то нервное расстройство. Когда утром мама заявилась меня будить, я объяснила, что не могла заснуть всю ночь, но собираюсь продолжать пробовать, и продолжила - вспоминала песни, стихи, молитвы и вообще всё что угодно, что можно было мысленно декламировать, и таки урывочно смогла поспать. Когда выспалась, взглянула на ситуёвину более трезво и поняла, что у меня температура, коей у меня уже чёрт знает сколько времени не было - умудрившись не заболеть на протяжении многих эпидемий, когда болели все вокруг, я умудрилась где-то подцепить вирус, когда все вокруг здоровы. Я попросила у мамы парацетамолу, но она наотрез отказалась мне его давать, пыталась заставить меня померить давление и с удовольствием закатила панику, послав папу за градусником; но, наконец, парацетамол я получила и выпила, затем градусник подтвердил верность моего диагноза, а там температура и спала. Мама сперва не пожелала пускать меня за комп, требуя, чтобы я всё время оставалась в постели, но в постели я принялась читать, что было очевидно неудобно, и за комп меня пустили. Поскольку глючить он начал ещё с вечера вторника, я сперва запустила антивирь, что-то им убила, но когда полезла было в Интернет, вместо окна браузера выскочило окно мощного вируса, блокировавшего все операции и требующего денег ("пошлите sms на номер..."). Пришлось нам с папой подцеплять мой комп к другому и пытаться вылечить заразу, но зараза не лечилась - надо было убивать винчестер, при этом сохранив все данные. Для того, чтобы открыть папки, закрытые с помощью Free Hide Folder'а, который лежал на винчестере и умер, и чтобы перетащить избранное из также умершего FireFox'а, потребовалось скачать специальные программы, наводками на которые весьма помогли папины кореша из Одноклассников, с коими он консультировался через Скайп. Провозились мы почти до полуночи, температура у Читать далее...

- ЗА ЧТООООО?! – под сводами тронного зала раздался отчаянный крик человека, уже скрученного стражей и выводимого за дверь.
Придворный психолог короля Тиона Четвертого недовольно поморщился. За неделю его пребывания в должности это был уже пятый случай. А, судя по рассказам старожилов, подобные происшествия были далеко не единичными. Похоже, пришло время приступить к работе.
- Ваше Величество, - начал психолог, обернувшись к королю. – Вам не кажется, что Вы слишком жестоки к бедняге? Ведь он даже ничего не сделал.
- Он принес плохую новость, - мрачно пробурчал король. – За это следует казнить.
- С каких это пор весть о рождении ребенка, тем более у одной из официальных жен Вашего Величества, является плохой? – удивился Советник. – Радоваться надо появлению наследника!
- Только не у этой дуры, графини Котай! – по-прежнему мрачно пробормотал король. – На лицо-то она хороша, но у них в семье сплошные умственные отклонения. А зачем мне тупой или, того хуже, безумный наследник?
- Ваше величество, вы сгущаете краски. Или…, - психолог на секунду задумался. – Или Вы – пессимист?
- Кто?! – удивился король. – Это оскорбление?!
- Нет-нет! – поспешил оправдаться Советник. – Просто все люди делятся на два типа. Одни предпочитают видеть во всем только хорошее, таких мы называем оптимистами. Других же, противоположных им, замечающих только дурное, – пессимистами. Вы, Ваше Величество, похоже, входите во вторую категорию. Я специально наблюдал за вами. Любая весть, даже хорошая, кажется Вам очень скверной. А я еще удивлялся, почему сообщать Вам новости поручают уже приговоренным.
- И где мне увидеть это хорошее? - с неожиданным интересом спросил король. – Вот, к примеру, пару недель назад со стороны соседей к нам прилетел дракон и сжег несколько деревень, прежде чем его сбили. Что тут хорошего?
- Ну, поскольку дракон прилетел от соседей, он был уже уставшим. Находись он в полной силе, несколькими деревнями дело бы не завершилось. Да и у соседей, скорей всего, дракон что-нибудь пожёг, чем хоть в малой степени их ослабил.
- Хм… А если к нам вторгнется войско диких орков?
- Хороший повод встряхнуть обленившуюся армию. Да и многочисленные подвиги будут воспеты менестрелями и скульпторами, что опять же увеличит славу королевства.
- А если нас разобьют? – поинтересовался король.
- Значит армия - дрянь. Есть повод задуматься и попытаться исправить ошибки, чтобы не допускать их в будущем, – бодро отозвался Советник.
- А если орки еще и столицу сожгут?
- Построим новую, еще лучше! А то понатыкали домов без всякого плана, заблудиться можно.
- Хм…, - король снова задумался, обводя взглядом своих придворных. – У барона Вуда большая бородавка на носу. Это разве для него хорошо?
- Очень хорошо! – отозвался вошедший в азарт Советник. – Это делает его заметным среди других людей.
- По-моему, это уродство выделяет его только в плохом свете.
- То, что взгляд Вашего Величества первым упал на него, уже говорит, что выделяет в хорошем. Этого человека Вы точно не забудете.
- Хм…, - король снова пробежался взглядом по придворным. – А вот графу Тукану жена изменяет.
- Это хорошо, у него есть жена. В его жизни имеется островок стабильности.
- А у герцога Ригги жены нет, - ехидно попытался перехватить инициативу король.
- Значит, он свободен душой и телом. У него все впереди!
- Ну а то, что Генерал Королевских Паладинов интересуется только мальчиками, тоже хорошо?
- Конечно! Для многих молодых людей, ищущих свою пару, одним конкурентом меньше.
- Хватит! – внезапно рявкнул король, предчувствуя поражение в этом споре. – Ты везде ищешь хорошее. А вот если, – в его голосе появились мрачные нотки. – Я прикажу тебя казнить за грубость, это тоже будет хорошо?!
По спине психолога пробежал холодок, но отступать он не собирался.
- Конечно, хорошо! – так же бодро и радостно ответил он. – Во-первых, упразднение моей должности позволит сэкономить немало средств, которые можно пустить на более полезные проекты. А во-вторых, согласно моей вере, насильственная смерть равнозначна мученической, поэтому я автоматически попаду в рай. Разве это плохо?!
- Это хорошо! – с ошеломленным видом ответил король, сраженный убедительностью аргументов. – Но… но … как научиться всему этому?
- Вот для этого и существует моя должность, - скрыв вздох облегчения, начал Советник. – У меня имеется немало обучающих методик, которые позволят Вашему Величеству изменить взгляд на жизнь. Ну-с, начнем…
Придворные потихоньку расходились, бросая на нового Советника благоговейные взгляды. Тион Четвертый по прозвищу Мрачный был настоящим бедствием для своих подданных, и если кому-то удастся его изменить, тот человек непременно должен стать героем всего королевства.
10 лет спустя...

Вчера я постаралась лечь спать пораньше – в районе трёх, чтобы и встать пораньше тоже. Хренушки – меня пытались разбудить, но я всё равно продрыхла по славной каникульной традиции до обеда. Пострадала ерундой, в процессе страдания загрузилась до необходимости часок помедитировать, вырубила свою шайтан-машину с Интернетом и понадеялась, что меня оставят в покое, но мне всучили глицин и позвали на «постные блины». Глотать химию я не стала, а прилежно прочитала инструкцию от корки до корки; сие увлекательное чтиво оказало на меня настолько терапевтический эффект, что я оклемалась и пришла на кухню, где у меня хватило ума затребовать упаковку из-под блинов и первым делом с тем же тщанием прочитать их состав. В составе оказались сухое молоко и яичный порошок («постный продукт», ага, из соответствующего отдела магазина!), и я, вежливо отказавшись от трапезы, вскоре вышла на улицу, снова пораньше, дабы пешком дворами дойти до метро. Небо, о чём я изо дня в день забываю упомянуть в посте, после наступления сумерек просто великолепное – насыщенно-синее, так что на его фоне всё кажется красивым, особенно тёплые квадратики светящихся окон; собственно, ради него я и осуществляю каждый день этот моцион по морозу. Метро снова доставило меня на Юго-западную, я опять рано оказалась в театре, поторчала в холле, когда впустили – вошла, купила программку, села читать, всё как обычно. После первого звонка я переместилась в зал, заняла своё место всё в том же последнем шестом ряду (каждый раз я продвигаюсь всё ближе и ближе к середине то на одно место, то на два) и дождалась, пока не соберётся публика и не погаснет свет. Последний спектакль моих рождественских каникул должен был быть хорошим – и он был таковым.
Есть у Шекспира пьесы, преисполненные глубокой философии – их очень любят ставить режиссёры. А есть сюжеты достаточно банальные, например, комедия «Два веронца»: товарищи Протей и Валентин встречаются в Милане, отосланные суровыми отцами из Вероны послужить в мушкетёрском полку, причём один оставляет на родине возлюбленную. Оба влюбляются в дочь миланского герцога, один планирует похитить её и сбежать, к другому приезжает та самая оставленная возлюбленная, переодетая парнем, при этом у них, естественно, имеется конкурент в лице кабальеро Турио, которому отдаёт предпочтение герцог. Слуги, влюблённые в служанок пассий своих господ, обмен перстнями и клятвами в вечной верности, прочие избитые перипетии прилагаются. Такие вещи режиссёры ставить не любят, и только маэстро Белякович не упускает шанса доказать, что из любого материала можно слепить конфетку – по мотивам «Двух веронцев» он пишет собственную историю в жанре «театр в театре» под названием «Даёшь Шекспира!». В ней харизматичный поэт (Матошин) появляется в современном подземном переходе, где ночуют бомжи и нищие, и подбивает их на исполнение ролей шекспировых итальянцев – возраст и комплекция не мешает представить себя молодыми и красивыми, а из всем известных метрополитеновских заграждений получаются отличные декорации. Есть во всём дальнейшем некоторое сходство с посмотренной мною вчера «Оперой нищих» с её ворами, попрошайками и шлюхами – и там, и здесь поются песни, превращая представление в почти что мюзикл; и там, и здесь неоднократно звучит сакраментальное: «Весь мир – театр, а люди в нём – актёры!». Бездомные актёры-любители очаровательно мешают пафосные пассажи с просторечным языком, удачно вставляют в текст куски посторонних стихотворений и песен, спорят, переговариваются «из Милана в Верону», придирчиво наблюдают друг за другом. И это очень смешно – до той поры, когда они не начинают сопереживать своим героям, представляя себя на их месте, пытаясь понять, каково это – предать или потерять любовь или дружбу. Они всё реже нуждаются в подсказках поэта и всё чаще в своих монологах мешают сценический вымысел со своей настоящей, далёкой от благородных страстей, но ничуть не менее сложной и непредсказуемой жизни. Поэт уходит по-английски в тот самый момент, когда вот-вот должна решиться судьба персонажей пьесы – и когда он уже не нужен своим подопечным, уверенно взявшим сюжет в свои руки и решившим непременно довести его до счастливого конца. И доводят – трогательно и немного грустно, доказав, что старания поэта не прошли даром и их «дно» стало более человечным и одухотворённым, чем горьковское, также имеющее место быть в репертуаре Юго-запада. Получилась не столько актуальная социалка, сколько чертовски жизнеутверждающая притча о поиске себя и веры в себя, в других и в лучшее. Огромное удовольствие от оригинальности интерпретации, как всегда замечательной игры любимых актёров и, главное, осмысленности всего происходящего. Всем смотреть – обязательно!
Чуть меньше двух часов без антракта пролетели незаметно, я вышла из театра, дошагала до метро, доехала до родной Молодёги и пешком вдоль дорог пришла домой. Хоть и старалась я отвлекаться по минимуму, я в принципе никогда не в состоянии на все сто сосредоточиться на чём-то одном, и вот я заканчиваю пост в Читать далее...

Пойти спать в районе восьми утра, когда уже начинает светлеть, - суть абсолютный подвиг, кажется, даже для меня, и минувшей ночью я без особых усилий его установила. К обеду я была худо-бедно разбужена мамой и затем, по утверждениям окружающих, бродила с сонным видом до самого вечера, а когда сгустились сумерки и зажглись фонари, в уже более бодром расположении духа пораньше вышла из дому и по утонувшим в синих сумерках, блестящим гололёдом дворам пошагала до метро пешком. Метро довезло меня до Юго-западной, до театра я дошла рано и долго стояла в холле с книжкой, потом сидела на корточках спиной к стене, потом, наконец, немногочисленную публику впустили, я купила программку и продолжила читать в коридоре. Там ко мне приставала насчёт сроков жизни театра и системы рассаживания зрителей с пригласительными какая-то старушка, позже она села на оставшееся свободным место впереди меня, а после первого действия ушла, обеспечив меня улучшенным обзором. Моё же место, как обычно, было в последнем шестом ряду, где я вскоре после второго звонка и воцарилась, откуда и видела и слышала нижеописанный спектакль.
Задолго до появления Диккенса с его «Оливером Твистом» британский баснописец Джон Гей (да, фамилиё у него такое) написал пьесу «Опера нищих», бросив вызов умиляющемуся пасторалям обществу остросоциальными проблемами. Его лондонские трущобы населяли устрашающие и всемогущие преступные элементы, самым преуспевающим из которых был Мэкки-нож – вор и убийца, называвший своей женой всякую девушку, которую лишал невинности, и клявшийся им всем в единственной и неповторимой любви до гроба. Спустя двести лет удалой революционер Бертольд Брехт превратил эту пьесу в «Трёхгрошовую оперу» - всем известную весёлую череду подстав, идеальный сюжет для популярного бродвейского мюзикла, каковым «Трёхгрошовая» и стала. По Брехту, Мэкки – эдакий современный олигарх, терпящий фиаско из-за собственной самонадеянности; по Гею, это романтичный авантюрист, который грабит не ради наживы, а из любви к искусству. Слава Богу, Белякович выбрал второй вариант в качестве содержания своей постановки, сохранив форму музыкального представления – и получилась некая золотая середина, позволившая проникнуться эстетикой луны, встающей над Soho – кварталом разврата. Матошин играет именно того британской гвардии отставного капитана Мэкхита, который стал одним из моих любимых персонажей зарубежной драматургии – джентльмена с взрывоопасным темпераментом, страдающего в окружении примитивных «ремесленников» и ностальгически вспоминающего те времена, когда важен был не результат, а процесс противозаконного действия. Свои кипельно белые перчатки, подчёркнуто дистанцирующие его от остальных, он бережно снимает только на эшафоте, словно не желая запачкать – и надевает вновь, как только слышит об отмене приговора. Все его хищные повадки настолько аристократичны, что нелепый с точки зрения логики хэппи-энд – присвоение королевской милостью дворянского титула разбойнику – ни на секунду не вызывает смеха: не может быть сомнений в том, чтобы этот Мэкхит не был его достоин, ибо если не он, то кто тогда? Конечно, сюжет не блещет особым драматизмом: вожак грабителей сыграл свадьбу с дочерью «короля нищих», тот решил избавиться от зятя-конкурента, подкупами, доносами и шантажом подведя его под виселицу, а привычка нашего героя каждый четверг проводить в любимом борделе позволила его арестовать, причём дважды. Но благодаря Мэкхиту-Матошину эта история не выглядит ни морализаторством на тему «предательство на предательстве и предательством погоняет», ни комедией из жанра «кто кого переловчит», а трагедией вольного и, как следствие, одинокого художника, которого ничто не может спасти от тупой беспощадной толпы, кроме чуда – ведь и дружбу, и любовь давно подменили капиталистические отношения, за деньги или славу его продаст любой. Матошину привычно играть последнюю ночь перед казнью – в той же ситуации оказывается Джованни; но если рядом с Джованни нет никого, то Мэкки страдает от прямо противоположного: хор злорадных проклятий и жалких извинений настигает его каждый раз, как он оказывается в клетке. А суть одна и та же – весьма распространённая для спектаклей Беляковича: «не такой как все» обречён, как минимум, на непонимание. Однако смотрится эта трагедия легко и непринуждённо – и не столько благодаря счастливому финалу, бесхитростным песням с прилипчивыми позитивными мотивчиками и любованием сексапильной пластикой главного героя, сколько благодаря аппетитному оттенку стёба в пафосных моментах, не позволяющему им скатиться в сентиментальность. Это плюс, а не минус, но всё же из-за несерьёзности происходящего – четыре балла вместо пяти, а рекомендация посмотреть спектакль, само собой, прилагается.
Как ни мало мне показалось трёх часов с антрактом, «Опера» закончилась, и я пошагала обратно к метро и так далее, до самого приезда домой. На сей раз мне даже удалось приняться за рецензию, не откладывая в долгий ящик и не отвлекаясь, что и привело к очевидным Читать далее...

[283x425]
Во сколько я давеча соизволила пойти спать, точно уже не помню, кажется, был уже пятый час утра или около пяти. Снилась Вероника и много всякой малоосмысленной ерунды. Встать я себя заставила в районе полудня, пострадала ерундой, меланхолично послушала музло и после обеда вышла под непрекращающийся снегопад, дабы дождаться на остановке автобуса, добраться до метро и поехать до Бауманской. А понесло меня туда некогда возникшее при закупке билетов на текущие каникулы желание реабилитировать в своих же очах театр «Модернъ», где я некогда имела несчастье лицезреть «Старый дом», просмотром его визитной карточки – «Саломеи». Дорогу я, естественно, с первого визита не запомнила и посему сперва ломанулась, поднявшись на поверхность, преисполнена верой в непогрешимость своей интуиции, куда-то, как вскоре выяснилось, в направлении трущоб. Поняв сей факт и спросив добрых людей, я выяснила, что двигаться мне надо в противоположную сторону, и действительно, быстро наткнулась на указатель, подтвердивший верность выбранного маршрута. Маршрута хватило до первого перекрёстка, где я спросила дорогу у какого-то деда, и он охотно заявил, что идёт туда же и, хоть и идёт в первый раз, надеется, что идёт правильно. Поверив деду, я, обогнав его, встретила очередной указатель, да и ориентиры начала узнавать, и вот уже местность стала совсем знакомой – осталось только миновать подземный переход, и до театра рукой подать; когда я подвалила, как раз открыли двери, и я вошла, купила программку, села читать. Села сперва в гардеробе, но меня оттуда турнули, ибо «мешаюсь», и переместилась в холл, а с первым звонком медленно втекла с потоком народа в небольшой зал, расположенный за буфетом – сдаётся мне, «Дом» некогда шёл в другом зале, куда как побольше, на втором этаже, надо полагать. Мой девятый ряд оказался последним, а моё место оказалось в серёдке – вполне удобно, особенно если учесть, что забился зальчик под завязку, включая приставные стулья. Теперь, не откладывая в долгий ящик, – о последующих 2.40 часах с антрактом.
Объективно понимая, что «Саломею» постановки Виктюка вряд ли кому удастся переплюнуть, я заранее абстрагировалась от сравнения с этим спектаклем прежде, чем смотреть «Саломею» Враговой. Теперь добавляю: о пьесе Оскара Уайльда во время просмотра тоже лучше не вспоминать, ибо такие сравнения будут кощунственными по отношению к автору, да и к тому же негативно повлияют на психику любого его ценителя вроде меня. Нет, прекрасный текст в переводе Бальмонта, слава Богу, остался на месте – а вот со всем остальным большие проблемы: насколько вообще возможно было кастрировать произведение, полное чувственности и трагизма, настолько это и осуществили в «Модерне». Первое действие предваряет непонятного назначения «эпилог», в который понадёргали цитат у самых разных личностей – от Фрейда и Пикассо до Мережковского и Гиппиус – и раздали их неким мужчинам и женщинам, собравшимся в неком неопределяемом пространственно-временном континууме. Женщины в белом усаживаются на полу в кружок и говорят о любви в восторженно-сентиментальных выражениях, декламируют стихи, и очень скоро возникает желание как-то дистанцироваться от этого неприкрытого фонтанирования розовыми соплями. Мужчины в чёрном сидят на стульях и обсуждают любовь с научно-психоаналитической точки зрения, начиная с романтических восхвалений египетских лиц и заканчивая вполне логичным выводом о том, что «любовь – это признак породы» (Успенский). Но этот краткий философский экскурс ещё можно терпеть – сложнее становится при появлении непосредственно Саломеи, превращённой режиссёрской волей в анекдотично тупую крашеную блондинку – истеричную, плаксивую, избалованную и не отдающую отчёт цене своих желаний. Она хочет голову Иоканаана, чтобы поцеловать его губы, так же, как многие ей подобные хотят норковую шубу, чтобы было тепло – и не более того. Что до самого Крестителя, то он был превращён из святого в бесноватого – дурным голосом он выкрикивает проклятия из своей квадратной вращающейся клетки, то и дело сбиваясь с русского языка на какую-то псевдоантичную тарабарщину, и домогающуюся его Саломею он очевидно хочет не меньше, чем она его – но что-то, похожее на фанатичную самовлюблённость, заставляет его от неё отказаться. Самоубийство сирийца проходит практически незамеченным на сценической обочине, а скорбящего о нём пажа почему-то вообще играет женщина – видимо, такое гендерное сочетание показалось авторам постановки более уместным. Однако по степени абсурдности всех переплюнула Иродиада: крайняя степень переигрывания в «декаданс» превратила де-факто живого человека в сломанную куклу, которая то растягивает слова, то по-звериному вопит, то ползает по полу, а от пророчеств Иоканаана с ней случаются припадки навроде эпилептических и даже временная потеря дара речи. А больше всех раздражают гости, прибывшие во дворец тетрарха из Читать далее...

Начав, как и предрекала в предыдущем посте, «прицениваться», я минувшей ночью досидела до четырёх утра, потом уползла баиньки и благополучно продрыхла до обеда. Пострадав ерундой, я пораньше вышла в метель, методично заваливающую столицу нехреновым слоем снега, пробралась (иначе не скажешь) пешком до метро дворами, да и поехала до Юго-западной. Дошла до театра, помаячила в холле, когда впустили – потолкалась в гардеробе, привычно отмечая «знакомые всё лица», приобрела программку, уселась читать книжку. Собственной персоной Валерий Романыч Белякович бодро носился по узким коридорам, по его собственному выражению – «как у себя дома», здороваясь с гостями. С первым звонком я переместилась к себе в почти-середину последнего шестого ряда, дождалась, пока зал забьётся до отказа, и – началось празднование Рождества и минувшего Нового года заодно.
«Встреча с песней» - Юго-западный капустник музыкальной пародии, программа которого регулярно видоизменяется, благо проходят такие вечера аж с 1981-го года. Режиссёр Валерий Романыч Белякович определил для себя роль конферансье – развлекать зал беседой в промежутках между номерами, объявлять выход «артистов», вручать подарки. Сегодня были отмечены одна из старейших постоянных зрительниц Юго-запада, на протяжении всей тридцатилетней истории театра посещавшая его спектакли, и автор вышедшей летом биографии актёра Виктора Авилова, некогда игравшего здесь свои гениальные роли. Книжка была неофициально презентована и подарена маме одного из актёров; дали слово и младшему братцу актёра Олега Леушина. Сам же Белякович получил от кого-то в подарок славного плюшевого тигра, с коим регулярно и выходил на сцену; методом отбора вариантов из зрительского зала зверю было присвоено имя Юзик. Номера достойны отдельного и самого пристального внимания – ведь именно они, пользуясь определением Валерия Романыча, призваны передать неповторимый «темперамент» Юго-запада, отличающий его от классического «психологического театра». Привычная Юго-западная фишка – «шоу трансвеститов» - и здесь идёт на ура: мужская половина труппы предстаёт то в качестве ансамбля народного танца «Мешковинка» в инфернальных кокошниках, светящихся в темноте зелёным светом, то парадом Верок-Сердючек, исполняющих хит «Я шла, пирожок нашла», преисполненный глубоким философским смыслом (это сарказм, до). Ещё один козырь – фонтанирующая энергией пластика Алексея Матошина – использован дважды: когда он в роли некоего Антона Зацепина сопровождал Надежду Кадышеву с нетленкой про «Во сыром бору злой огонь кипит, Конь черней чем ночь, у коня огня стоит» и когда читал рэп-часть песни про Уму Турман одноимённой группы, изображая одного из братьев Кристовских. Имели место быть и другие братья – Бунчиковы, мужской дуэт из тех далёких времён, когда «секса не было», с песней «Мы жили по соседству, Встречались просто так, Любовь проснулась в сердце, Я сам не знаю как», чудом пропущенной, по словам маэстро Беляковича, советской цензурой (вспоминается небезызвестный анекдот «Мам, я братика хочу»). Сразу же после них фансервис-тему продолжил хор «питерских морячков» - «Митьков», трогательно напевших друг другу на ушко песню Пахмутовой о дружбе, любви и славе из фильма «По ту сторону». А мой любимый пэйринг дуэт Юго-запада, Матошин/Леушин, предстал сначала в виде Гурченко и Моисеева соответственно, гоняясь за игрушечными машинками под творение Юлия Кима (достославный композитор присутствовал в зале) про Петербург/Ленинград, затем – с моей любимой песней 5nizz’ы – «Я солдат». Прочие маленькие и большие радости – «детский хор», набросившийся на группу «Доктор Ватсон», выяснение отношений между Кристиной Орбакайте и Авраамом Руссо, «смесь бразильской мыльной оперы с русским насилием», как выразился Белякович (мужчины в платьях и мужчины в чёрной коже и с гитарами устраивают перестрелку под «Бесаме мучо»), танцы обутых рук под «Валенки да валенки», свистящие пустой бутылкой новогодние гастарбайтеры, а в финале – Александр Рыбак, бренчавший свою песню с Евровидения на гитаре (готов новый застольный шлягер), пока ему не вручили скрипку. В качестве впервые исполняемого номера вышли не особо зажигательные «тенора» в количестве полудюжины, но самым душевным моментом стал номер, очевидно, самый старый – когда после «ансамбля аккордеонистов», наигравшего танго, Валерий Романыч сел на табуретку, взял аккордеон и сыграл по-настоящему «Живёт моя отрада». И спел – вместе с доброй третью зала, знающего сокращённый вариант текста этой славной песни, включая меня. Стоит ли добавлять, что на протяжении всего этого двухчасового праздника не прекращаются аплодисменты и по меньшей мере улыбка, а по большей части – смех? Хорошее настроение, особенно тем, кто уже знаком со спецификой Юго-западных спектаклей, обеспечено всерьёз и надолго, жалеешь только об одном – что не видел прошлых «Встреч». Теперь постараюсь не пропустить ни одной (следующая, надо полагать, – 8 марта), чего и всем советую.
Всё хорошее быстро кончается, и я, покинув Читать далее...

[195x365]
Про оперативный отход ко сну на рассвете, пробуждение к обеду и продуктивную светлую половину дня, когда я даже умудрилась вспомнить почти про все свои сообщества, рассказывать особо нечего. Другое дело вечер – когда зажигаются фонари, я собираю торбу, вываливаюсь на мороз, дожидаюсь общественного транспорта, добираюсь до метро и еду, в данном случае – до Таганки, – почитывая умную книжку. Доехав и сцапав у негра на выходе из подземки флаер на бесплатный второй кофе в Кофе Хаусе, я пошагала по знакомым улицам, остановившись только перед храмом на углу Солженицына и Станиславского – того самого, который фотографировала в снегопад, только не помню уже, выкладывала или нет. Так и не выяснив, как этот храм называется, я поднялась по ступеням, миновала несколько массивных дверей, благодаря которым за пределами храма ничего не было слышно, вошла под высокие старинные своды. Уже шла служба, народу было немного, воздух чрезмерно пропитался ладаном – мутнел на отдалении, резал глаза и кисловато пах. А может, это просто я отвыкла – давненько не была в церкви, угрызений совести по сему поводу никаких, однако успела соскучиться по непосредственно атмосфере. Выйдя на свежий воздух, я дотопала до Студии театрального искусства – продолжать проникаться Рождеством в её гостеприимных стенах, где снова бесплатными были зелёные программки и зелёные яблоки и невозможно было удержаться от приобретения чашки горького, но некрепкого американо. До первого звонка я пила кофе, хрустела яблоком и читала книжку, затем поднялась в зал, заценила своё место с краю последнего ряда, да и двинулась в направлении передних рядов. В конечном итоге я обнаглела настолько, что заняла пустующее место в самой серёдке первого ряда и осталась там – сам этот факт уже является классным рождественским подарком, чего уж говорить о последующих двух без антракта (мало! >< ) часах – уже прославленном спектакле «Мальчики»?
Девять «детских» глав романа «Братья Карамазовы» сложились в идеальную рождественскую историю – одновременно грустную и светлую, тяжёлую как философский труд и лёгкую как сказочная притча. Одиннадцатилетние гимназисты сначала со слепой ненавистью бросают камни в Илюшу Снегирёва, а затем под положительным влиянием Алёши Карамазова скрашивают недавнему противнику последние дни и клянутся вечно помнить друг друга на его могиле… Сложно найти более библейскую сюжетную метафору в отечественной, если не мировой, литературе. Текст Достоевского прочитан практически полностью – со всеми интереснейшими монологами и диалогами, со всеми эмоциональными вспышками, достоверность которых требует колоссального нервного напряжения. Одно удовольствие смотреть, как знакомые уже актёры справляются со сложнейшими ролями, играя на пределе возможностей, с абсолютной самоотдачей, создавая живые, яркие, многогранные образы. Я, такой потрясающей психологической глубины от недавних студентов не ожидавшая, окончательно записала некоторых питомцев Женовача в число своих любимых актёров, в первую очередь, конечно же, уже неоднократно мною отмеченного Верткова. Снегирёв-отец получился из него «неканонически» впечатляющий – физически ощущается внутренний стержень собственного достоинства, поддерживающий существование этого персонажа, переходящего от горькой иронии к страдальческой искренности, самоотверженно заботящегося о своих близких. Он не жалок, как Мармеладов – скорее, похож на загнанного в угол хорька, огрызающегося до последнего вздоха – до катарсически надрывного «Аще забуду тебя Иерусалим…» Его острые боль и отчаяние выплёскиваются в зал настолько мощной волной, что отголоски сопереживания тревожат ещё очень долгое время после спектакля. Приятно удивил и Шибаршин в роли четырнадцатилетнего «социалиста» Красоткина – обаятельного и непосредственного, со всей открытостью юной души «влюбляющегося» в доброжелательного и рассудительного Карамазова (Коручеков). Типично «достоевские» барышни «не от мира сего» (Шашлова, Волкова, Калашникова) смиренны и иконописны, как им и положено, и не меньше людей симпатичен… пёс Перезвон (Аброскин), более половины спектакля реалистично носившийся, ластившийся, скулящий и выполнявший нехитрые трюки. А когда ловишь себя на том, что символ трогательного «хорошего и доброго» Илюши (Пирняк) объединяет тебя со стоящими на сцене ощущением чистоты и простоты, как от красной строки в первых прописях, понимаешь, что этот спектакль чудесным образом убивает в тебе на некоторое время весь выпестованный жизненным опытом цинизм и возвращает тебя в детство. Наверное, в постоянно «детском», незамутнённом взгляде на окружающий мир с неистребимой любовью ко всему сущему и верой в лучшее – и есть подвиг святости. Эту вечную мораль постановка преподносит без агрессивного навязывания и выпячивания, без восторженного пафоса и слезливого умиления – очень скромно, деликатно и душевно, как дружескую Читать далее...

Минувшей ночью я пострадала ерундой до половины третьего, затем была спалена мамой, отделалась лёгким испугом, но настрой сбился, посему за стихи я уже не бралась, а послушала музыку до трёх и легла спать. Проспав до обеда без бессонниц и утомительных сновидений, то бишь – как всегда за исключением редких, в прошлых постах местами описанных случаях, я осталась собою сегодня вполне довольна, ибо и успела всё запланированное, и отдохнула под Белую Гвардию. Из дому я вышла пораньше, доехала до Смоленки, прогулялась пешком по Арбату, докупила в тамошней кассе билет на последний оставшийся свободным выходной февраля, затем по бульварам дошла до театра на Малой Бронной, потолпилась в прихожей, дождалась, пока впустят. И далее по списку: купить программку, подняться к партеру, проигнорировав положенный согласно купленному билету бельэтаж, почитать, с первым звонком войти в зал, начать кочевать по свободным местам первых рядов партера, отступая всё дальше и дальше по мере того, как появлялись законные обладатели этих мест. Наконец, хоть в итоге зал и оказался забит не хуже вчерашнего, я осталась в середине одного из задних рядов партера, вот только вытягивать шею пришлось в течение всего спектакля – передо мной сидел мужик, посадивший к себе на колени своего маленького сына, который, естественно, старался приподняться повыше. Однако увиденное и услышанное того стоило – ведь я смотрела премьеру осени уже минувшего года, музыкальное шоу «Киномания.band».
На сцене – живой оркестр: ударные (Иван Макаревич, сын Андрея) и бас, клавишные (Дмитрий Варшавский, тот самый!) и саксофон, кларнет и флейта, аккордеон и балалайка. Под его аккомпанемент на сцене оживают исполнители песен, звучавших в культовых фильмах мирового кинематографа. Программу открывает Фрэнк Синатра (Николаев) с песней New York, New York из одноимённого фильма Скорсезе – и с этого момента с лица не сходит радостная улыбка, голова не перестаёт покачиваться в такт, нога – отстукивать по полу ритм, губы – время от времени беззвучно повторять знакомые строчки, ладони – до боли аплодировать каждому номеру. Не успевают погаснуть огни Нью-Йорка, как наш герой уже втянут очаровательной партнёршей (Ручковская) в зажигательный степ под Chattanooga Choo-Choo («Серенада Солнечной долины»). Миг – и под Can’t Take My Eyes Off You («10 причин моей ненависти») симпатяга с подсолнухом, повторяющий танцевальные движения Майкла Джексона (Бобров), признаётся в любви аккордеонистке. Дамское трио (Дубакина, Плеханова, Тимакова) с арией из оперы Моцарта «Волшебная флейта» (очевидно, привет одноимённому фильму Бергмана) оставляет на сцене Мэрилин Монро (Дубакина), чьё исполнение нетленки I Wanna Be Loved By You («В джазе только девушки») прерывают впечатляющие миксы битбоксера (Beat box – шумоподражание) и просто красавца Тхагалегова. Вместо моряка из «песенки Морского дьявола» («Человек-амфибия») с дамами флиртует сексапильный Элвис Пресли (Шуткин), распевая для них Only You («Американское граффити», «Господин Судьба»). Под Hit The Road Jack («Любовь и прочие неприятности») разыгрывается настоящее противоборство между женской и мужской половинами сцены, и тут же перед нами – великолепный Луиджи Тенко, блестящий лысиной, дымящий сигаретой и трогающий за душу своей Vedrai Vedrai («5x2»). Минорную тему подхватывает Bang Bang («Зодиак», «Убить Билла»), в роли Нэнси Синатры – Надежда Беребеня, – и переплетается с Vieni via con me, саундтреком одноимённого фильма. Марлен Дитрих (Трубникова) прелестно грассирует Lili Marleen («Лили Марлен», «Нюрнбергский процесс»), а уж какое танго было станцовано под «Сашу», она же – «Расставание» («Утомлённые солнцем»)! Экскурс во Францию - Les Parapluies de Cherbourg («Шербургские зонтики»), французская версия русской «Дорогой длинною» - Le Temps de Fleurs с игрой в ручеёк и неподражаемая Эдит Пиаф (Ананичева) с Non Je Ne Regrette Rien («Мечтатели»). Вступают в диалог Жак Брель (Сердюк) и Марлен Дитрих (Цигаль-Полищук), исполняя одну песню на двух разных языках: его Ne Me Quitte Pas – и есть её Bitte Geh Nicht Fort. Сменяют друг друга Je Suis Malade и Querer, Les Triplettes de Belleville (мультфильм «Трио из Бельвилля») и Toi Jamais («8 женщин»). На закуску – «Чито Грито» («Мимино»), We Are Free Now («Гладиатор») и хип-хоп версия песенки разбойников «А как известно, мы народ горячий» (мультфильм «Бременские музыканты»). Безумный винегрет? А вот и нет – чертовски аппетитный коктейль, где всё идеально сочетается, играя на неожиданных созвучиях и контрастах. Пародирование и осовременивание? Снова не угадали – в оригинальных аранжировках хиты давно минувших лет не теряют шарма, а только приобретают свежести. Браво всем, кто играл, пел и танцевал – соло, дуэтам, достойной бродвейских мюзиклов массовке (в большинстве своём это выпускники студии Голомазова в ГИТИСе)! Такого мастерства и таланта надо ещё поискать – несколько минут, и ты уже хочешь всех находящихся на сцене (в моём случае – в первую очередь представителей мужского пола, конечно). Читать далее...