До Спектакль поставлен по трём неоконченным пьесам Пастернака, по его последним черновым рукописям под общим названием «Слепая красавица», и, хоть Борис Леонидыч, блестящий прозаик и поэт, посредственен как драматург, из его вдохновлённых переводами Шекспира опытов состряпали морализаторскую басню, невразумительную и скучную. В ней неплохо резонёрствующий по-русски Александр Дюма оказался по ходу своих путешествий в русской деревне, живущей предвкушением освобождения от крепостничества, и воспитатель юношества, социалист Ветхопещерников, в течение всего первого акта сопровождает его – и нас, зрителей – по местным достопримечательностям – отталкивающим шаржированным типажам. В сию кунсткамеру входят, например, слуги-кляузники, либерал-трепач, солдафон, грозящий нищим Сибирью, эстетствующий спившийся дворянин, живущий за счёт своих последних верных холопов-маразматиков, и прочие легко узнаваемые личности, благополучно перекочевавшие из произведений какого-нибудь Сумарокова или, максимум, Фонвизина. Французский писатель желает написать детектив по мотивам деревенской легенды – «Сумцовского дела», однако его опережает актёр крепостного театра, принадлежащий владельцу деревни: ставит одноимённую пьесу, занявшую второй акт нашего спектакля. Сей «самородок», перед коим Дюма признал своё поражение, словно пародирует актёров эпохи раннего классицизма – мечется, швыряется преувеличенными жестами, громко кричит и декламирует в зал стихи, усиливающиеся эффектом эха; остальные недалеко от него ушли – наигранность, надутость, мелодраматичный пафос игры переполняет все два с половиной часа сценического времени. Да и само «произведение актёра» не блещет оригинальностью и глубиной: в нём некий граф третирует свою супругу, пытаясь отобрать фамильные драгоценности, которые она прячет в целях обеспечения светлого будущего своему возлюбленному-лакею. Но как только он достигает цели, в окно вламывается разбойник и похищает нечестно добытые богатства, а во время перестрелки слепнет девушка, символизирующая ослепшую Россию. Невозможно понять, против кого и за кого направлена данная история, рассказанная старомодным языком и профинансированная политической партией «Гражданская сила»: вроде как и рабство – плохо, и разрушение феодальных традиций – плохо, и только сквозит единственная и весьма спорная мысль о том, что кабы не далёкие от народа революционеры, царь-батюшка облагодетельствовал бы крестьянина «новой формации», и тот поднял бы Россию. Мечтания об альтернативной исторической реальности обрамлены музыкой, принимающейся грохотать в наиболее драматичные моменты, и бесхитростным светом, переключающимся с обычного на ярко-зелёный или ярко-красный и обратно, опять-таки в зависимости от сюжетных перипетий. Юмором, лирикой, трагизмом, тем обаянием перевоплощения, свойственным «театру в театре», и не пахнет, «русским духом» - тем паче, скорее уж при большом желании можно обвинить создателей в русофобии.
Но вот «Красавица» закончилась, и я, едва не уснувшая в кресле в обнимку со своим кошаком и подкрепившаяся в антракте шоколадом, пошагала обратно к метро. Как это обычно бывает с короткими рецензиями на то, о чём многого не скажешь, писала я с большой неохотой, активно отвлекаясь на что ни попадя, и вот результат – ложусь спать в два часа ночи, а ведь завтра мне рано вставать, дабы присоединиться к параду Святого Патрика. Не знаю, заеду ли я после него домой, но в любом случае меня ещё и театр завтрашним вечером ждёт, посему с меня – большой подробный отчёт, рецензия и куча фоток, как обычно. Всем доброй предпраздничной ночи)
[475x236]

До «Белая лента» - чёрно-белый ложно-саспенсовый детектив с претензией на артхаусность о том, как «…а страдают дети», растянувшийся на два с половиной часа. Динамики развития событий не ждите – сюжет представляет собой зарисовку из жизни немецкого поселения, находящегося во владениях некоего барона, в течение года перед Первой Мировой. «Интрига» фильма настолько очевидна с самых первых его кадров и даже из его названия, что её даже не стали раскрывать в конце – и настолько же неправдоподобна; если считаете себя неспособным её отгадать, будьте осторожны: далее спойлер. По поселению прокатывается волна преступлений, и его жители, недалеко ушедшие в своём развитии от раннего средневековья, начинают подозревать друг друга, в то время как жестокой бандой оказывается… группа детей. Дело в том, объясняет нам Ханеке, что местный пастор прививает своим многочисленным отпрыскам добродетели методом присуждения к ношению унизительной белой ленточки, порки и привязывания рук к кровати для профилактики онанизма (не повторять – опасно! За 6 часов, сколько минимум могла составлять ночь ребёнка, циркуляция крови в зафиксированных конечностях нарушается необратимо!), и остальные почтенные отцы семейств также страдают бытовым рукоприкладством. Такое отношение к себе их дети проецируют на своих сверстников, именем Господа карая их за грехи, совершенные родителями. Да, с тем, что дети жестоки, я не спорю, однако слабо верится в наличие у них дьявольской хитрости, позволяющей оставаться непойманными. Финал фильма резко обрывает плавное нагнетание напряжения: ждёшь, ждёшь, что вот-вот что-то должно произойти, взорваться изнутри, как банка с перебродившим рассолом, однако так ничего и не происходит, и за титрами остаётся множество вопросов, сиротливо повисших в воздухе без ответов. Главный из них – мотивация учинённых малолетними фанатиками зверств: чем именно не угодили им доктор и мальчик-даун, сын его любовницы, остаётся неясным. Прочие вопросы относятся к тому, что помимо линии детей, должных, по мнению критики, спустя годы поддержать зарождение фашизма (помилуйте, господа, если бы становление личности зависело только от воспитания, маньяком вырос бы каждый второй), в фильме были и другие – и, не получив логического завершения, обессмыслились напрочь. Зачем нам вникать во внутрисемейные перипетии доктора, если мы так и не узнаем, к чему они привели? Для чего показана семья пожилого крестьянина, удавившегося из-за потери работы? К чему информация о том, что жена барона влюбилась в другого человека? Каким целям служит пасторальный невинный роман героя-рассказчика и «следователя», подчёркнуто положительного учителя музыки, с такой же подчёркнуто положительной юной няней (она тоже, к слову, жила с отцом-тираном, однако не заделалась убийцей)? Все эти отдельные сюжеты никак не связаны между собой и с основным сюжетом – впрочем, что им, основным, хотел сказать автор, непонятно тоже. Кто-то из нас явно тупой – либо фильм, либо я, поскольку никакой цельной концепции после просмотра у меня не сложилось, а только создалось впечатление, что Ханеке просто хотел показать зрителю, «как всё плохо», и щедро навалил в один фильм этого «всего» понемножку, добавив для контраста ложку мёда в бочку дёгтя. Общее эмоциональное послевкусие от «Белой ленты», действительно, тяжеловатое: много детских слёз и криков, пара трупов, резкие звуки посреди тишины, заставляющие вздрагивать, строгий, как геометрический чертёж, визуальный ряд, при всей моей горячей любви к ч/б – не стоящий определения «красивый». Единственное, что заставило меня смотреть с некоторым интересом, а не заснуть, – попытка обозначить по Фрейду проглядывающие в фильме, как изюмины в булке, комплексы не то его создателя, не то общества, которое он желал заклеймить: ведь «Лента» построена не только на насилии, но и на сексе (хотя ни того, ни другого показано как следует не было). Хотя что я, собственно, хотела? В дискредитирующем превратном понимании сути садизма Ханеке можно было смело обвинять и после «Забавных игр» да «Пианистки». Обидно, ей-богу! Не за Ханеке, конечно. За садизм.
После
[455x257]

14.03.2010 К воскресенью ничего из пропущенного на восьмомарт в репертуаре Художественного кинотеатра уже не осталось, поэтому с утра я немного посписывала с Аси историю, а после обеда вышла из дому с Нашим радио в ушах и прокатилась на любимой сороковой маршрутке до парка Победы. Там снова строили какую-то сцену, было солнечно, ветрено и немноголюдно, и я сомнамбулически побродила по аллеям мимо серых пейзажей под музыку. Вернувшись, я закончила с историей, а на сочинение забила до поры до времени.
15.03.2010 Я честно пришла на первую пару биологии и написала самостоятельную, на треть списав со своих конспектов, на треть – с Машиных и на треть – сочинив. И на последнюю пару литературы я пришла тоже, где нас было всего семеро смелых, считая формальное присутствие двоих перманентно играющих в карты пацанов, причём семеро не написавших сочинение – зато я сдала преподше эссе по русскому. Сочинение же пришлось вымучивать по прибытии домой, узнав список необходимых рассказов Зощенко в школе у Лины.
16.03.2010 На литературе я оказалась единственной сдавшей сочинение – хоть и не хотелось подставлять народ, но получить лишнюю двойку, запоровшую бы мне полугодовую четвёрку, не хотелось ещё больше. Историчка, слава Императору, не поинтересовалась ни моими долгами, выполненными мною лишь частично, ни контрольной, пропущенной мною в прошлый четверг. Русичка огласила результаты пробного ЕГЭ по русскому – у меня пятёрка с запасом, А-часть сделана без ошибок, одна ошибка закралась в Б-часть (чёртовы частицы), и за эссе с меня по традиции сняли баллы за отсутствие аргументации и членения на абзацы. Поскольку курсы были в тот день с шести и я собиралась успеть заехать домой пообедать, я решила пробить социологию и подговорила Асю составить мне компанию. Как обычно, без приключений это не обошлось – но лучше Аси об этом никто не напишет:

Что надо сделать, когда ты стоишь в раздевалке, уже надев куртку и собираясь смыться с последней пары, и тут из коридора рядом доносится голос именно той преподавательницы, чью пару ты намереваешься пробить, голос приближается, и ты понимаешь, что пересечения не избежать, т.к. она уже появляется из-за угла?
Правильно, сурово и бескомпромиссно засунуть голову в рюкзак, стоящий на подоконнике. © anxoma

Подъехав в ГИТИС за добрые полчаса, я еле уговорила ещё незнакомого мне охранника меня пропустить, потому что у меня не было при себе никаких удостоверяющих личность документов, выяснила у народа, где находится здание ректората с издательством на втором этаже, и отправилась туда – однако оно было уже закрыто. К началу лекции людей собралось почти в два раза больше, нежели в прошлый раз – появилось много новеньких; немудрено: занятие по истории зарубежного театра проводил маэстро Борташевич. Он начал с краткого экскурса в историю русского театроведения в области зарубежного театра и через вдохновенный рассказ о посещении фестиваля античного театра в театре на Эпидавре, сохранившемся с IV в. До н.э., перешёл к лекции о древнегреческих драматургах, закончившейся подробным пересказом «Царя Эдипа». В перерыве я отправилась ловить нашу преподшу по истории русского театра, поймала и вручила ей свою распечатанную рецензию на «Маскарад», подписав её на имя А.Ю. Карась – позже выяснилось, что я со своей камчатки на первых занятиях что-то перепутала и она нифига не Карась, но это не так уж важно. Дома я была к десяти и ввиду скопившихся за день дел спать легла заполночь, алгебры не сделав – благо, без последствий. Moar

[209x333]
More За что я сразу же, не отходя далеко от кассы, похвалю Римаса Туминаса – так это за то, что он постарался поставить неоднократно ставленный до него «Маскарад» по-своему, оригинально, и это у него получилось. Обидно то, что сосредоточился маэстро на чисто визуальных находках, с удовольствием неоднократно их повторяя, упустив из вида психологическую и эмоциональную глубину лермонтовского произведения. Действие происходит на зимнем кладбище, из которого постепенно растаскивают памятники, чтобы потом Нина превратилась на нём в памятник себе самой. На сцене много, очень много бутафорского снега, созданного – я нарочно подошла потрогать в антракте – из мелко накрошенной белой бумаги, так что когда дважды объявляется: «Сейчас Арбенина споёт нам что-нибудь», так и кажется, что она исполнит: «Белым, белым кроет снегом…» своей однофамилицы, Дианы Сергеевны. А когда этот снег обильным потоком сыпется сверху, происходящее приобретает кинематографически-завораживающую, головокружительную красоту, создаётся эффект движения находящихся на сцене людей куда-то вверх и вдаль – так же, стоя на берегу и глядя на встречный бег волн, чувствуешь, словно сам несёшься вперёд. Всякий раз публика встречала снегопад аплодисментами, как выход какого-нибудь прославленного актёра. Всеобщий слуга, по совместительству – городской юродивый, он же, по программке, – «человек зимы», - аки Слава Полунин, скатывает снежный ком, постепенно увеличивающийся в размерах и в финале накатывающий на Арбенина огромным шаром, что как бы символизирует. Труп с зажатой в руке картой раз за разом всплывает, сколько бы его ни топили в проруби, что как бы символизирует тоже. Но если с оформлением вся концептуальность ясна как на ладони, то размазанный на три часа сюжет явно хромает: в первом действии, открывшемся мучительно затянутой пантомимой с шаманством слуги зимы, он и вовсе рассыпается на отдельные эпизоды, тонет в гротескной и удачной, но чрезмерной массовочной клоунаде. Внимание к массовке, вообще, тут мизантропично «по Гинкасу» - толпа веселится, сплетничает, казнит, но всегда передвигается, сбившись «свиньёй» в лучших традициях героя по имени «стадо». Второе действие, также юмористических номеров не лишённое, вышло более цельным и напряжённым, в нём я наконец-то разглядела Лермонтова под толщей снега, наконец-то расслышала его текст и после выразительной, убедительной сцены умирания Нины на руках Евгения наконец-то перестала скучать и начала смотреть со вниманием. К сожалению, больше ничего подобного я не увидела – и не только из-за режиссуры, но и из-за актёрской игры. Самым точным попаданием в образ одиночки-эмансипе показалась мне баронесса Штраль (Вележева), достаточно харизматичен был и Арбенин (Князев) – вот только сквозь холодную насмешливость лермонтовского демонического мстителя и игрока у него прорываются жалкие истерические нотки. Да и развития персонажа в нём не получилось: этот Евгений был не раненым в самое сердце любящим мужем, приносящим чувство в жертву чести, а изначально «злодеем», так и ждущим повода, чтобы с облегчением сорвать осточертевшую маску добропорядочного семьянина и пуститься во все тяжкие. Что до остальных, то преувеличенно смешливая Нина (Волкова) и преувеличенно же суетливый князь Звездич (Бичевин) превратились в карикатурные маски, сочувствовать которым невозможно в принципе. Итог: преимущественно эстетическое, задвинувшее смысл на второй план зрелище, идеально подошедшее бы для того, чтобы передать «русский дух» иностранцам, мало знакомым с нашей культурой – тут вам и медведь под балалайку спляшет, и «Соловьём-пташечкой» французский романс перебьют, и баба с коромыслом сходит по воду на Неву. Петербург не дворянский, не чиновничий – скорее, «большая деревня». Рекомендовано к разовому просмотру таким же поклонникам вальса Хачатуряна, каковым являюсь я.
Спектакль закончился, я по Арбату двинулась до Смоленки, приехала домой. Завтра – воскресенье, за которое надо таки и сочинение написать, и историю с Аси списать, и в кино на что-нибудь из пропущенного на восьмомарт выбраться. Засим – прощаюсь.

[300x276]
09.03.2010 Несмотря на все восьмомартовские приключения, я умудрилась вовремя лечь спать, вроде бы как даже выспаться и открыть новую учебную неделю, нихрена из уроков не сделав за праздничные дни. На литературе мы окончательно выбесили русичку – лекцию о Зощенко и Бабеле, похоже, записывала только я, слева от меня народ лихорадочно списывал друг с друга историю, справа пинали балду, и очередного эссе по очередному рассказу Набокова снова никто не написал. В итоге она поставила всем в журнал по две двойки за два последних заданных эссе и заявила, что если мы и к четвергу ничего не напишем, она будет просить в деканате о прекращении занятий с нами. Самое интересное то, что я к четвергу ничего не написала бы уж точно, как бы ни хотела, потому что по вторникам и средам у меня курсы, возвращаюсь я поздно и не успеваю всерьёз чем-то заняться. Историчка моих долгов мне не припоминала, что, впрочем, не помешало им удвоиться, причём тоже к четвергу и с тем же успехом. Из-за курсов, чтобы скоротать время до пяти, пришлось тащиться на последнюю пару социологии, потом купить в монастырской трапезной на обед пирожок с горохом, оказавшийся на сей раз отвратным на вкус, доехать до Смоленки, пешком под лёгким снежком пройтись по Арбату и всё равно прибыть в ГИТИС за 20 минут. Отметилась у охранника, нашла с задней стороны здания большую белую лестницу в крошечный закуток театроведческого факультета, познакомилась ещё с пятком девчонок, одна из которых была из того же лицея, что и я, только из другой школы. Занесли договора в деканат, разделись в прихожей – гардероба не было, скромно скучились там, пока нас не пригласили в небольшую, на театральное помещение похожую аудиторию с каменными стенами и белыми сводчатыми потолками, создающими классную акустику. Она уже была полна народу, мы повесили манатки на вешалки, заняли камчатку, стали ждать, время от времени переговариваясь, пока не пришла наша преподша по истории русского театра, действующий критик с фамилией Карась. Лекции не было – она просто поговорила с нами о профессиональных тонкостях (некоторые записывали, я просто молча соглашалась, удивляясь тому, как идентичны высказанные ею идеи тем, которые успели сложиться у меня при прочтении различной критики), поспрашивала о последних посмотренных спектаклях и любимых режиссёрах, в перерыве вышла покурить, а я успела съесть свой йогурт. В целом и Карась, и народ (девушки самые разные – 11-классницы вроде меня, уже пропустившие год и вернувшиеся на вторую попытку абитуры, пара студенток других ВУЗов, одна 10-классница) произвели на меня самое приятное впечатление – я всегда отдыхаю душой, получая возможность пообщаться на знакомые и интересные мне темы, как и на парах зарубежной литературы в школе. После занятия мы шли к метро тем же составом, каким перезнакомились перед его началом, и разъехались по разным сторонам; читая Станиславского, я приехала домой, выгуляла собаку, когда села обедать – уже новости по телеку закончились. Ночью я читала, не знаю, сколь долго, но вроде худо-бедно выспалась.
10.03.2010 В школу я сегодня ехала к девяти писать пробный ЕГЭ по русскому, опоздала минут на 20, но ничего ещё не началось, пришлось ждать, пока распечатают все бланки и задания. Сложными они мне не показались, тема эссе по тексту Быкова тоже была благодатной, и я в своё удовольствие растеклась мыслью по древу, хотя, как обычно, без аргументов. Закончив, я успела приехать домой, пообедать и снова отправиться на курсы; из-за простоев метро опоздала на 10 минут, но ничего особенного не пропустила. Первую половину занятия всё та же Карась распространялась об экзаменационных темах, на второй прочитала лекцию по драматургии Пушкина, насоветовала книжек, которые нам неплохо будет купить в следующий раз в издательстве ГИТИСа. А следующий этот раз будет аж в шесть вечера, что, впрочем, меня не остановит, а вот что всё-таки делать с завтрашним днём, дабы не схлопотать двойку-другую, я не знаю – может, прогуляю, может, частично, может, забью на всё, появлюсь и честно оправдаюсь. С вами же покуда прощаюсь - очевидно, уже до выходных.)

[276x275]
Проснулась я относительно рано, если учесть отход ко сну в третьем часу ночи, позавтракала постными оладушками, да и вывалилась на мороз, дождалась маршрутки, доехала до метро, спустилась в подземку. Дочитав давеча Григорьева, новую книжку я забыла с собой взять, и, видимо, со скуки в мою голову взбрела совершенно неожиданная мысль: а как же ежевесенняя выставка-ярмарка кукол и мишек Тедди «Moscow Fair»? Ну, казалось бы, взбрела и взбрела, ведь я была с самого вчерашнего вечера, да и гораздо раньше, – с предыдущего визита в кино, – абсолютно уверена, что нынешним восьмомартом я сначала смотрю в Зелёном зале Художественного кинотеатра мульт «Корто Мальтез» на половину третьего, потом иду в Дом книги искать Камшу, потом возвращаюсь домой. Но не тут-то было, ведь мысль эта внушила мне, будто на сайте, где я недавно смотрела сроки проведения выставки, значились 8-9 марта, а раз завтра у меня курсы, то нестись туда надо именно сегодня, поскольку такое событие, не менее запоминающееся, чем грядущий День святого Патрика, я чисто физически не могу пропустить. Но если коварная память выдала мне эти числа с непререкаемой ясностью, то станцию метро, где находится место проведения – Тишинский торговый центр – она забыла напрочь, посему куда «туда» нестись, я не знала. Подумав, что выставку должны непременно освещать соответствующие издания, я, поднявшись на поверхность на Арбатской, вместо того, чтобы торопиться в кинотеатр, потому что уже слегка опаздывала, ворвалась в магазинчик прессы – проверять даты и узнавать дислокацию. В свежей «Афише» - ни слова, остальные журналы были запечатаны, так что пролистать их, не купив, было невозможно; пришлось истратить полтинник на «Досуг» и, не отходя от метро, изучить его вдоль и поперёк. Там тоже не нашлось адреса Тишинки, зато я вспомнила про бесплатные газеты с программами культурных событий, которые лежат в Художественном, и рванула туда. Вид, наверное, у меня был уже полубезумный, потому что охранник, сидевший у кипы газет, на мой вопрос: «Можно газетку взять?» несколько всполошился: «Только одну, только одну!» Одна мне и была нужна, я просмотрела её на месте; там тоже ничего не было, но сомнений в том, что выставка именно сегодня, больше не было тоже, дело встало за малым – выяснить нужную станцию. Я хотела спросить у кассирши в театральной кассе, но там была очередь, и тут меня осенило: можно позвонить папе и попросить его посмотреть всю информацию в интернете. Но не тут-то было: моя коварная мобила отказалась ему звонить, и не только ему – по всем номерам, как мобильным, так и домашним, тоже. Я опросила театральную кассиршу, когда она освободилась, и билетных кассирш в метро, и продавщиц в киосках… никто не знал о Тишинке, а я без телефона и без интернета чувствовала себя как в танке. Я сказала – без интернета? Но ведь можно было воспользоваться общественным! И я побежала по Арбату, забегая в каждую кофейню, на двери которой была наклейка «бесплатный Wi-Fi», и вопрошала, нет ли у них проката ноутбуков – проката не было; попутно я пыталась реанимировать свой мобильный антиквариат, проверяла все нехитрые настройки, но скотина не звонила, и всё тут. Так я добежала до безлюдного торгового центра, где располагалось интернет-кафе, взбежала по эскалатору на третий этаж, отдала за час интернета сотку, получила чек и села за компьютер. Яндекс выдал мне сайт выставки… и пред мои очи предстало: сроки проведения – 1-4 апреля. Былинный облом. Станция метро там тоже указывалась – Белорусская или Маяковская. Я не просидела за компом и пяти минут, посему мне милостиво разрешили забрать чек с собой, чтобы когда-нибудь вернуться и досидеть полагающийся мне час до конца. Я вышла, и снова всплыл вопрос: «Что делать?», ведь «Корто Мальтез» давно прошёл. Решив на половину пятого сходить на другой фильм, который крутили в Зелёном зале – «Рембрандт. Портрет 1669» в рамках ретроспективы Стеллинга, я вернулась в Художественный, встала в очередь, пока стояла – со скуки бросила сотку на счёт своей неблагодарной мобилы: а ну как деньги кончились, и меня просто заблокировали без предупреждения. А когда достояла – в кассе мне жизнерадостно сообщили, что этот сеанс сегодня сняли – при том, что в расписании на сайте, на стенде и на мониторах над кассами никаких перемен не произошло. Ничего мне уже не оставалось делать, кроме как идти в Дом книги (по дороге выяснилось, что моя мобила снова начала звонить кому захочу), где я быстро нашла на полках с отечественным фэнтези первый упитанный томик «Отблесков Этерны» - «Красное на красном» - всего за 190 рублей. Потом убедилась, что учебника по истории, который очень бы мне пригодился, нет ни в учебной, ни в исторической литературе, ещё немного побродила, привычно поглазела на поэзию, уловив два последних «Сольника» Шевчука. Напоминаю, что стоил этот стихотворный сборник аж 300 рублей, и меня при виде Читать далее...

[400x279]

[233x377]
Скоротав бОльшую часть ночи перед монитором, я успела выспаться и подняться достаточно рано, чтобы успеть вдосталь настрадаться ерундой до обеда включительно, после которого предстояло вывалиться на свет Божий. Света, впрочем, было не так уж много, зато мороз крепчал – вместо ручьёв снова гололёд, зима всему глобальному потеплению вопреки не торопится сдавать позиции. Я опять, как и вчера, доехала до Чеховской, чуть было не пойдя в переход вместо выхода в город, о чём-то задумавшись и включив автопилот до лицея, затем пошла по Тверской мимо театра Станиславского, уже подзабыв, где находится театр Юного зрителя, зато купив таки в театральной кассе билет к Виктюку на апрель. МТЮЗ нашёлся благодаря указателям, к тому же рановато, так что пришлось мне долго и упорно подпирать стену в прихожей с кассой, пока двери театра гостеприимно не открылись, и я не смогла приобрести программку и подняться к партеру. Посидев с книжкой на мягком диване до первого звонка, я ввалилась в зал, минуя свою законную галёрку и отправляясь в первые ряды партера; однако заполнился он достаточно хорошо, и я удовольствовалась замечательной откидушкой не то второго, не то третьего ряда у центрального прохода. Видно отлично, а то, что сидеть не совсем удобно – так это мелочи, если камагинкасовский «Счастливый принц» длится всего полтора часа без антракта.
Думаю, никому не надо напоминать прекрасную и жестокую сказку Уайльда о Счастливом Принце, который до самой смерти не знал горя, а став после смерти золочёной статуей, увидел с высоты пьедестала все человеческие страдания в своём городе. И о Ласточке, которую он заставил разобрать себя по кусочкам и раздать бедным – пока она не замёрзла насмерть, оставшись зимовать вместе с ним. Можно было сделать спектакль лиричный, пронзительный, метафоричный, а получилась обрусевшая и адаптированная для детей (хотя кровавого цвета тряпки из опустевших глазниц и «вынос трупов» - это уже почти NC) композиция буквальной передачи текста. Реплики читаются вместе с авторскими вставками, а каждое упомянутое явление незамедлительно персонифицируется: если есть статуя – значит, декорацией будут служить огромные голова и рука с мечом, если птица летает – значит, актрису подвесят на лонже, если листопад или снегопад – дядька с мешком будет выбрасывать из него жёлтые или белые бумажки. Массовка бестолково мечется в промежутках между событиями, изображая горожан, общающихся обрывками какого-то мотивчика – вступительный и финальный такие номера настолько затянуты и настолько точно повторяют друг друга, что неслабо раздражает: всё ждешь, пока нелепое кваканье сложится в нечто цельное, но так и не дожидаешься. Второстепенные персонажи, выступавшие у Уайльда трагическими, – мать, не могущая купить воды больному ребёнку, замерзающий и голодающий поэт, девочка, торговавшая свечами и уронившая их в канаву, – с лёгкой режиссёрской руки кощунственно превращаются в комических: сварливую украинскую бабу с дауном-«сынку», перевирающего «Гамлета» драматурга-графомана, суровую тётку, пытающуюся что-то спеть. Такой подход словно пытается обесценить самопожертвование Принца и Ласточки – дескать, не стоят все эти людишки того, чтобы любить их больше, нежели себя самого, всё равно ничего не изменится. Да, я тоже мизантроп, но не настолько же!.. Однако это ещё полбеды – главное недоумение вызывают главные герои: Принца играет девушка (Лагутина), Ласточку – пугающе худая бабушка (Нестерова). Сколь бы талантливо, следует отдать им в этом должное, они ни старались ангстировать, вообразить между ними любовные отношения сложновато – скорее, материнско-дочерние (хотя Принца воспринимать мне было ещё худо-бедно реально – возникла ассоциация с Канцлером нашим Ги). Музыки как таковой замечено не было, не считая действующих на нервы криков чаек и хруста отколупываемых со статуи драгоценностей, костюмы не впечатлили, свет ограничился включением и выключением. Впрочем, блестящее содержание невозможно испортить никакой, и самой топорной формой – даже просто закрыв глаза и слушая уайльдовский текст, понимаешь подлинный смысл истории, проникаешься им, задумываешься и выходишь с соответствующими настроением и впечатлением. В общем и целом сегодняшний «Принц» МТЮЗа напомнил мне первый мною просмотренный тамошний спектакль – «Зелёную птичку»: и детскостью, и гендерной несостыковкой (там принц тоже был женщиной), и простой как валенок трактовкой. Но если Гоцци ещё терпит к себе отношение как к сюжету для кукольного театра, то за значительно более глубокого в философском, психологическом и эстетическом критериях Уайльда становится обидно. И хочется наконец увидеть во МТЮЗе взрослую, серьёзную постановку – надеюсь, рано или поздно у меня это получится.
Спектакль закончился, я дотолкалась до гардероба, вывалилась на мороз, дошла до метро, доехала до Молодёги и пешком заявилась домой. Читать далее...

[216x349]
More Гарольд Пинтер – первый сценарист-Нобелевский лауреат, продолжатель хичкоковской традиции саспенса в кинематографе и театре, убеждённый фрейдист, с чеховским врачебным интересом препарирующий самую душу своих героев. В общем, фигура интересная, и пьесы у него соответствующие: в «Предательстве» жена изменяет мужу с его лучшим другом, однако это – не классическая мелодрама про перипетии адюльтеров и разводов, а драматичная развёрнутая метафора насилия, показанная хронологически «задом наперёд» - от комического финала к абсурдной завязке, при которой уже никому не смешно. Трое персонажей на протяжении трёх часов разговаривают фактически ни о чём, так что прислушиваться к словам необязательно – гораздо важнее интонации, мимика, жесты, пластика, выдающие постоянное и нарастающее напряжение, в котором они вынуждены существовать, пытаясь сохранить внешнее спокойствие. И лишь в промежутках мизансцен они иногда срываются в пантомиму, изображая каких-то животных – хотя и без того их поведение зримо зооморфно: грациозна и хищна привыкшая повелевать Эмма (Чурина), на суетливого послушного пса похож её любовник Джерри (Мерзликин), скрытой угрозой крупного зверя веет от Роберта (Суханов). Этот Роберт, наш рогоносец, – самый любопытный и развивающийся персонаж: в течение долгих лет он терпит обман самых близких своих людей, и непонятно, кого к кому он больше ревнует, крушение ли брака с Эммой или же сентиментального мужского братства с Джерри производит наибольшие разрушения в его сознании. Он – единственный, кто выпустит своё подсознательное животное на свободу, превратившись на глазах у зрителя в настоящего маньяка со зловеще-ласковым голосом и безумной улыбкой, у которого всё время в буквальном смысле слова чешутся руки – эти руки уже попробовали крови, и им понравилось. Смысл пугающей метаморфозы прозрачен: Танатос трепыхается во сне в каждом из нас, нашим внутренним зверям хочется не только спариваться друг с другом, но и преследовать, загонять в угол, убивать, разрывать на части, пожирать – ради удовлетворения именно этих архетипических потребностей Эмма, Джерри и Роберт остаются вместе до последнего в извращённом паразитическом симбиозе, ради этого наматывают на кулак нервы друг друга. Стоит внешнему давлению усилиться – и это дремлющее Лихо просыпается, завладевая телом своего владельца, вытесняя прочие помыслы и мотивации. Таким давлением и становится для Роберта сгущающаяся вокруг него паутина лжи, те самые предательства, громоздящиеся одно на другое, одно другое порождающие. Уж сколько раз твердили миру… но люди продолжают врать себе и другим, только тогда замечая, как «ложь во спасение» подрубает сук, на котором строится гнездо их жизни, когда остановиться уже невозможно – снежный ком катится сам по себе, увеличиваясь в размерах, увлекая за собой. О необратимых последствиях одного-единственного обмана, кажущегося таким незначительным, тривиальным, бытовым, Пинтер говорит со зрителем безжалостно иллюстративно – и этот психотерапевтический experience подавления и возбуждения скрытых тёмных желаний стоит того, чтобы его пережить. К тому же сыгран он замечательными актёрами (талант Суханова со времён знакомства с Сатириконом для меня неоспорим, когда он на сцене – всё внимание сосредоточено исключительно на нём), оформлен с ненавязчивым приятным эстетизмом (в одном углу – белый гипсовый человек и что-то чёрное и фаллическое с меня ростом, в другом – нечто вроде обугленных и обрубленных стволов, тоже символ понятный, в качестве задника – гигантское полотно, на котором мужчины рисуют жёлто-красное подобие цветка или раскола) и сдобрен по-мирзоевски эффектным постскриптумом – со свежим запахом и шумом настоящего дождя, вспышками молний и громом, что подаёт надежду на некий катарсис для пинтеровских «пациентов», дошедших до стадии не властных над собой марионеток. Марионеток в руках своей же лжи.
Спектакль закончился, я протолкалась в тесный гардероб, вышла из театра, поторопилась, дабы не колдануться, обратно в метро, доехала до родной Молодёги, до дома довёз папа. А теперь мне надо бы вспомнить о таком полезном во всех отношениях занятии, как сон – поэтому откладываю перо рецензента до завтрашнего визита в театр. Следите за новостями, дамы и господа!

More В стране говорящих зверушек и прочей нечисти имеются Добрый Властелин и Злой Властелин, и Злому удаётся урвать власть у Доброго, а Добрый самостоятельно справиться с ним не в состоянии и ждёт прибытия из другого мира Избранного Воина, причём – ещё юных лет, чтобы несчастный ребёнок возглавил силы Добра. Нет, это не про «Хроники Нарнии», а про «Алису в Стране Чудес», выполненную по избитому шаблону бескровного детского фэнтези и практически полностью нарисованную в компьютерной графике. Льюис наш Кэрролл послужил режиссёру только формой, но не содержанием – он взял героев и из «Страны Чудес», и из «Зазеркалья» для создания своей собственной истории. 18-летней или около того Алисе грозит помолвка по расчёту со страдающим запорами придурком-барчуком, и как ни жалко выглядит старая дева-тётушка, сестра, которой изменяет муж, тоже не кажется заманчивой перспективой, и наша героиня – правильно, следует за Белым Кроликом, будучи уверенной, что всё ей только снится. С первых же кадров выясняется, что мир Страны Чудес, где захватила престол Красная Королева, суров и жесток – Соня, размахивающий шпагой вместо того, чтобы спать (список с Рипичипа и Десперо), может запросто выколоть глаз врагу, ров вокруг замка завален отрубленными головами, семью пса Баярда держат в тюрьме, заставляя работать на государство. А ещё там водятся персонажи кэрролловского стишка – чудища Брандашмыг (помесь снежного барса с ездовой ящерицей) и Бармаглот (виверн, плюющийся электричеством), прирученные Красной Королевой; оппозицию ей составляют всяческие психи, оставшиеся верными Белой Королеве. В роли главного Героя, обаятельного, лучше всех дерущегося и страдающего от неразделённой любви, выступил Шляпник; в роли главного Антигероя, брутально-харизматичного и жестоко наказанного в финале, – Валет Червей. Живность, как и полагается по законам жанра, симпатична, а Большая Драка Добра и Зла – эпична, в общем – всё это уже где-то было и потому не воспринимается всерьёз, а только как очередной красочный мультик типа «Аватара» с такой же чисто условной, простой как валенок и, мягко говоря, не блещущей оригинальностью моралью. Дисней, давно переставший радовать меня своими новыми творениями, видится во всём, а вот Бёртон – тот, которого мы все знаем и любим – напомнил о своём существовании только деревом из «Сонной Лощины», растущим у входа в Страну Чудес, да полуразрушенной мельницей оттуда же, на фоне которой проходит Безумное Чаепитие. Получилось зрелище безусловно качественное, стоящее просмотра – но одноразового: по выходе из кинотеатра вся беготня с волшебным Вострым мечом и пророчеством гусеницы Абсолюма забывается, ничего не оставляя после себя. Хотя нет, одно запомнится: конечно же, это замечательный Чешир, сразу влюбивший в себя ещё с самого трейлера – его фирменный оскал во всю морду, огромные глазищи и эффектная манера растворяться в воздухе (правда, улыбку после своего исчезновения он так ни разу и не оставил). Минусы – кошмарный перевод и без того немногочисленных словесных каламбуров и идиотские танцы в финале (попахивает каким-то издевательством: только зритель настроился на пафос – и ему в честь хэппи-энда устраивают дискотеку, словно в мульте «Мадагаскар»). Зато и финал этот, и прогнозируемая успешность проекта (в одну только рекламу забабахали баснословные суммы, не сомневаясь в окупаемости) обещают нам продолжение, а в ближайшие годы у нас будет возможность сравнить эту «Алису» ещё с двумя околокэрролловскими фильмами – «Фантасмагорией» Мэрилина Мэнсона и экранизацией American MacGee’s Alice.
Два с гаком часа прошли, я вывалилась из зала, сдала очки, протолкалась к выходу и пошла пешком по Арбату. Обещанное синоптиками похолодание чувствовалось в воздухе, где с самой сегодняшней (почти уже вчерашней) ночи периодически кружились крупные пушистые снежинки, чертовски симпатичные даже несмотря на то, что от весны ждёшь несколько другой погоды. Так и начались мои мартовские праздники, ибо в школу завтра идти мне влом (на 23 февраля ж не ходили, так хули сейчас должны?), зато я завтра иду в театр, потому и прощаюсь на сутки до следующей рецензии. Не скучайте, ага.)
[450x300]

More 03.03.2010 Сегодня я законопослушно явилась на информатику, написала самостоятельные по геометрии и алгебре, заскочила домой только сварить, не раздеваясь, и сожрать (в спешке очень повышается аппетит) тарелку макарон, затем снова выскочить. Смотреть «Милые кости» - если не сегодня, то никогда: с завтрашнего дня уже выйдет в прокат «Алиса». Я еле успевала на сеанс на половину пятого в «Матрицу» - однако успела: относительно вовремя подъехала маршрутка, одна остановка на метро до Крылатского, и я купила билет за три минуты до начала – не фильма, конечно же, а долгой рекламы. Устроившись в полупустом зале где душе заблагорассудилось, то бишь посерёдке, я увидела трейлер второго «Железного человека», которого надо будет заценить в мае, и подумала, что в праздничный понедельник, наверное, выберусь на мультик про драконов. Но вот началось то, о чём я не могу не внести свои три копейки.
Своё не совсем благозвучное название «Милые кости» оправдывают вполне: смотрятся довольно-таки тяжело в психологическом плане. Но они же оставляют после себя хоть и несколько сумбурное, но всё же преимущественно светлое впечатление. Поэтому людям чувствительным, для которых смерть персонажа де-факто не может рассматриваться как хэппи-энд в лучших традициях восточной философии, смотреть не рекомендуется, равно как и тем, кому хочется умереть – захочется ещё больше. Потому что загробный мир в представлении автора книги, Элис Сиболд, – весьма уютное местечко, вот только попадание туда иногда сопряжено с некоторыми трудностями. Но – обо всём по порядку: как многие уже знают из трейлера, фильм повествует о 14-летней девочке, убитой маньяком и оказавшейся в междумирье, где воплощаются её фантазии и воспоминания и откуда она может наблюдать за оставшимися на земле и даже пытаться контактировать с ними. В лучших традициях мифологии окошками между миром живых и этой гранью становятся отражения, в том числе отражение свечи, а порогом между гранью и настоящим раем является дерево. Но если не брать в расчёт красоту отменно вырисованных фантастических пейзажей, как завораживающих, так и пугающих, получаем не совсем логичный, кое-где повторяющий сам себя сюжет с достаточно неожиданной развязкой, иллюстрирующий множество полезных советов. Сначала – правила выживания при жизни: не доверяйте незнакомым дяденькам, конфетку предлагающим, и не упускайте ни одного шанса, потому что второго может и не представиться. Потом – правила выживания на том свете: не оглядывайся назад, а то не сможешь идти вперёд, не вмешивайся в дела живых, а то сделаешь только хуже, по возможности – занимайся любовью, а не войной, всё равно провидение восстановит справедливость лучше тебя. Вот такой вот христианский ответ всем возвращавшимся из могилы мстителям, коими полнится мировой кинематограф. Принимать его за истину или же нет – личное дело каждого, для меня, например, из всех кинообращений к теме посмертного существования непревзойдённым останется «Куда приводят мечты» (без визуальных цитат оттуда, конечно, не обошлось). Однако и «Кости» я посмотрела с интересом, хоть мне и кажется, что эпохальные фэнтези и фантастика удавались ПиДжею лучше, нежели вышеописанная бытовая мистика с претензией на вышибание слезы («драмой» в лучшем смысле этого слова не хочется называть сказку, в которой чувствам и взаимоотношениям героев практически не осталось места). Как-никак, рановато ещё задумываться о вечном.
Двухчасовой показ закончился, я доехала обратно до Молодёги, немного подождала маршрутки, убедилась, что не дождусь, и пришла домой пешком. Теперь буду делать как-нибудь историю, а с вами прощаюсь до рецензии на «Алису», которая, скорее всего, подоспеет в пятницу)
[500x283]

More «Король Лир» - пожалуй, самая мрачная и тяжёлая из всей «обоймы» шекспировских трагедий. История мирового театра знала множество самых разных Лиров, становившихся отражениями эпохи: то нарочито величественных, то простых, даже простодушных. Лир в исполнении Райкина к классическим «типажам» отношения не имеет никакого: это лишённый всяческой героики и претензий на святость старичок, постепенно скатывающийся во всё более глубокий маразм, очень убедительно и подробно выписанный клинический случай. Раскручивающаяся губительная воронка бед, эпицентром которой он становится, проистекает от его неприспособленности к жизни, чем-то роднящей его с чеховским дядей Ваней – не даром дядюшкой называет его Шут, в спектакле превратившийся в девушку и тем ещё больше усиливший это сходство. Прожив много лет, этот Лир так и не понял, что пригрел на груди двух змей, и легкомысленно отдал им власть – о последующей череде ужасающих предательств, интриг, убийств мы все знаем. Но неожиданно на их фоне сошедший с ума Лир и притворяющийся юродивым Эдгар начинают выглядеть самыми трезвомыслящими людьми среди безумцев, потерявших человеческий облик и способных только на бессмысленную и беспощадную кровавую грызню. Воистину: «в мире, стоящем вверх дном, постарайся добраться до дна» (цитирую Наумова)! Спасение от безраздельного царства зла видится не в добре, любви и преданности, как может показаться по прочтении пьесы, а в уходе, отказе от него, тотальном и зеркальном противопоставлении себя ему, например – впадении в детство. Ребёнок – Лир, ребёнок – Шут, ребёнок – Эдгар, ребёнок – Глостер бредут по старушке Англии, не желая взрослеть, как позже будут бороздить берега Миссисипи Том Сойер и Гекльберри Финн. Такая трактовка – просто гиперболизированный гимн всем фрикам… а не чувствовал ли Шекспир и себя таким же – недаром и Гамлет защищается от внешней среды абсурдными высказываниями, мнимым помешательством?.. Но вернёмся к спектаклю – зрелищу, распадающемуся на отдельные яркие эпизоды, по-модернистски изящно и выпукло прорисованные, впечатляющие не столько психологическим накалом, сколько мощными всплесками чистой энергии то ледяной рассудочной жестокости, то жаркой первобытной страсти – необузданной, разрушительной и откровенной на грани с похотью. Эрос и Танатос, вечные спутники, выражены контрастным сочетанием красного и чёрного цветов в драпировках, укутывающих сцену, словно заливая её кровью; Лир, Эдгар и Корделия – светлые пятна на этом фоне, словно позаимствованном с полотен Гойи. Костюмы и декорации за пространственно-временным контекстом не гонятся, а призваны передать атмосферу крайней разрухи – обнищавший король расхаживает в одних мешковатых трусах-семейниках, на сцене скромно выстраиваются деревянные помосты и три обшарпанных пианино, вызывающие ассоциацию с обстановкой заброшенного театра. Музыка – преимущественно громкая, вступающая в наиболее драматические моменты; особенно удачная, на мой взгляд, находка в озвучке – общеизвестная «цирковая тема», всегда казавшаяся мне самым пугающим мотивом: от него так и отдаёт неумолимым приближением какой-то неизвестной демонической силы. Почерк актёрской игры – столь свойственный Сатирикону экспрессивный, почти агрессивный гротеск: когда у Лира заканчиваются проклятия, начинаются припадки; превращение Эдгара в нищего – агония отчаяния с вываливанием в клейстере и газетных обрывках; Глостера пытают с весёлым энтузиазмом все оказавшиеся поблизости; Лир душит Шута в объятиях насмерть; поединок Эдгара и Освальда перетекает в детскую потасовку, итогом которой всё равно будет труп. Множество метафор, которых значительно больше в технической стороне исполнения, нежели в звучащем тексте из переводов Пастернака, Дружинина и Кетчера вперемешку. И особенно сильный аккорд – финал, не описанный только ленивым критиком, то бишь мной, ибо и без меня хватает спойлеров. Кабы столько же лирического драматизма было во всём спектакле… но нет – приходится довольствоваться чередой качественных, красивых аттракционов. Впрочем, смотреть на них – если отбросить снобистское «надоели эти авангардные постановки!» - интересно. А значит, смотреть – нужно.
Аплодисменты стоя, очередь в гардероб, поданная к крыльцу маршрутка. Обещает довезти за 25 деревянных до метро без остановок – и довозит с ветерком по освободившимся дорогам за какие-то минут пять. От родной Молодёжной до дома в этакую-то поздноту, когда общественный транспорт уже особо не ходит, шла пешком под полной луной, периодически скрывающейся за облаками, но выдающей своё присутствие белёсым пятном среди серо-чёрнозвёздного неба. Теперь я заканчиваю рецензию, а завтра надо бы сходить на «Милые кости», а ещё Пикассо в Пушкинку уже привезли, а там и март не за горами с премьерой «Алисы» и восьмомартовскими визитами в театры… В общем, прощаюсь до свежих рецензий.)
[348x232]

Вопреки задуманному, ночью ни поспать, ни сделать что-нибудь полезное до рассвета так и не удалось, но проспала я всё равно до положенного полудня, посмотрела афишу Яндекса, выбрала сеанс на «Человека-волка» в Матрице на полчетвёртого и занялась всякой ерундой, в частности, таки домучила алгебру в меру своих скромных возможностей. Не буду вдаваться в подробности, но тем не менее дома я закопалась впритык, выскочила, когда до начала сеанса оставался час – думала, что не успею, однако спас автобус, появившийся на остановке одновременно со мной. Я ехала до метро и тупо пялилась в окно: на небе уже весна – чистые синие просторы, солнце ярко светит и ощутимо греет; на земле ещё зима – снежные массы, которые уже начинают давить на глаз своими объёмами. Днём из-за солнца дома жарко, вечером на улице холодно не столько из-за мороза, сколько из-за влажности и ветра, по ночам ярко светят звёзды, обещая нескорое потепление. Подземка довезла меня до Крылатского за полчаса до сеанса, я раскошелилась на билет в последний ряд одного из маленьких залов, подождала, пока впустят, обустроилась на своём месте и не стала строить планов по перемещению поближе, благо зал со временем заполнился почти битком. После долгой рекламы, сопровождавшейся глюками экрана, начался фильм, отожравший у меня 1.40 свободного времени.
«Человек-волк» меня интересовал исключительно в качестве ремейка классического ужастика 41-го года, откуда есть пошли все фильмы об оборотнях, разгуливающих по лесам Британии и континента викторианской эпохи. Надеялась порадоваться торжеству современных технологий, далеко шагнувших в области развлекательного кино – мы ведь все знаем, какая огромная разница между первым «Кинг-Конгом» и «Кинг-Конгом» Питера Джексона. Однако основные изменения коснулись сюжета: наш укушенный герой обзавёлся кошмарами о тяжёлом детстве и печальным опытом пребывания в психушке, любовной линией с невестой своего съеденного брата в духе «Красавицы и Чудовища» и воистину эпическим противостоянием с отцом, что как бы символизирует Эдипов комплекс в пышном цвету. Имеется также хрестоматийный хэппи-энд в духе «всё ещё только начинается»: прежде чем отдать Богу душу, «человек-волк» успевает укусить следователя Скотланд-Ярда, с маниакальной настойчивостью за ним гонявшегося, и фоном к первым строкам субтитров снова звучит победный вой неистребимой нечисти. Мораль, видимо, такова: поделом охотничку, ибо цыгане не зря говорят, что убийство зверя – не меньший грех, нежели человека. Что до технической стороны, то её прогресс коснулся не сильно: спецэффекты ограничиваются живописным пожаром, медведь и олень нарисованы кривовато, одичавший мальчик до смешного точно списан с Горлума, туманные пейзажи в неизбежных для мистики голубых тонах не блещут ни красотой, ни разнообразием, а оборотень как был человеком в маске гориллы, так им и остался. Крови мало, монтаж рваный, там и тут мелькают детали из оригинала, в ремейке выполняющие исключительно декоративные функции (возникшая на афише трость, например), экшн бестолково мечется в трёх соснах, вздрогнуть мне не удалось ни разу (самые банальные попытки напугать зрителя: «тихо, тихо, тихо… и вдруг – бадыщ!»), зато зевнула и с надеждой посмотрела на мерцающую табличку «exit» я не единожды. И это при том, что не так давно мы могли любоваться динамичным, качественно сработанным «Восстанием ликанов», я уж не говорю о своём любимом и непревзойдённом «Ван Хельсинге», с которым вышеописанное убожество, напрочь лишённое и атмосферы, и драматизма, и рядом не валялось. Хотя, конечно, дело вкуса: мне больше нравятся вервольфы крупные, мускулистые и мохнатые, кому-то могут приглянуться и более цивильные, бегающие в одежде, как в «Человеке-волке». Бессмысленное и беспощадное ретро тоже способно найти своего зрителя.
Выйдя под свет фонарей, я доехала обратно до Молодёги и не смогла отказать себе в удовольствии пешком пройтись до дома, поскольку за все праздники ни разу толком не погулять, никуда не торопясь, это не комильфо. Теперь мне предстоит короткая учебная неделя и – очередные выходные, надо будет «Милые кости» заценить, ибо всё-таки Джексон. Прощаюсь и, конечно же, поздравляю мужскую половину окружающего мира с праздником.)
[428x241]

Не спать до четвёртого часу ночи оказалось вполне беспроблемно, хоть я не то чтобы очень много успела за это время сделать. Первая половина дня прошла в тяжких, почти до головокружения, раздумьях, ввиду которых у меня уже не осталось ни времени, ни сил, ни желания на какие бы то ни было ещё занятия, включая алгебру. С удовольствием я выползла после обеда на свежий воздух, где продолжал идти снег, завешивая ближайшие горизонты непроницаемой белой шторой от серого неба до округлых верхушек метровых сугробов. Пока ждала маршрутки, ехала до метро, а на метро – до Арбатской, потом неторопливо шла по бульварам до театра Пушкина, немного проветрила мозги, а на двери театра меня поджидало объявление о замене. Вместо «Косметики врага», спектакля, разыгранного на двоих худруком Пушкинки Козаком и худруком Сатирикона Райкиным, на который я давно собиралась попасть, обещался «Дамский портной» - по названию ясно, что очередная глупость. Однако я не разочаровалась, а ощутила даже некую благодарность провидению – ещё немного умственной работы меня и доконать могло бы, а на бессмысленное действо можно отвлечься, абстрагируясь от всего остального, как на флуд, инструментальную музыку, мультики по телеку. И я, как всегда, не стала сдавать билеты, а вошла, купила программку, почитала книжку поближе ко входу в партер, а с первым звонком устремилась к первым рядам – во время замены в них всегда много свободных мест, а что у меня билет куда-то на балкон за сто рублей, так это меня никогда не волновало. В итоге на облюбованном местечке в середине ряда эдак пятого мне так и удалось остаться, и последующие 2.40 часов я действительно ничем не грузилась, а благополучно отдыхала головой.
Насчёт того, что «Дамский портной» - глупость, каковых на подмостках множество, я не прогадала. Подозрения, возникшие при виде названия, подкрепились декорациями – миниатюрными Эйфелевой башней и Руанским собором (в процессе спектакля его обозвали Нотр-Дамом) на авансцене, залитыми недвусмысленным розовым светом. Махровая французская комедия: доктор Мулино, проживший полгода в браке и ни разу не переспавший с супругой-очкариком (мотивы женитьбы остались неясны), арендует у друга квартирку для встреч с любовницей. Квартирку только что освободила портниха, почему-то побросав все вещи, словно война началась, и в бывшее ателье продолжают прибывать клиенты, в том числе муж любовницы доктора со своей любовницей – женой друга доктора. Уже запутались? Но нехитрый сюжет, в котором участвуют также слуга и тёща доктора, некая клиентка и репродукция «Завтрака на траве», всё распутает, не вдаваясь ни в какую философию, психологию, исторический антураж, национальный колорит и прочие чуждые антрепризному мэйнстриму вещи. Зато есть комические персонажи-маски, переигрывающие до откровенной клоунады, море юмора, местами вполне смешного (особенно порадовала интонация в слове «О…пля!», напомнила «Вашу мать!» из сатириконовских «Смешных денег»), пляски в первом действии и исполнение отрывков из известных песен французского шансона конца прошлого века во втором. Всё максимально оторвано от реальности и снабжено хэппи-эндом с претензией на романтику – в общем, призвано развлекать, и только, что проходит всегда на ура: по окончании спектакля зал устроил овацию стоя. Я же могу поблагодарить его только за то, что в нём было минимум раздражающего абсурда, обошлось без пошлости, не было настолько скучно, чтобы хотелось заснуть, и не была затронута извечная бракоразводная тема применительно к пожилым миллионерам. В общем, для любителей лёгкой духовной пищи – самое подходящее блюдо, да и гурманам, особенно в праздники, не повредит.
После спектакля я снова двинулась в направлении метро и на асфальте, вылизанном от снега до голого катка, умудрилась немного неудачно навернуться на правые бедро и руку. Но хрен бы с ними – я умудрилась сворочать замочек любимого бинокля, дореволюционного, японской работы, теперь не знаю, удастся ли починить, и скорблю. Потом я доехала домой, с грехом пополам, отвлекаясь то бишь, написала рецензию и только сейчас вспомнила, что завтра – последний праздничный день, за который надо бы не только алгебру доделать, но и на «Человека-волка» сходить. Надеюсь, что выполнить хотя бы вторую часть этих планов мне удастся, а покуда прощаюсь до новых новостей – больно уж спать тянет, однако.
[356x285]

[273x397]
По меркам выходного дня я давеча рано ушла спать; если недавно я во сне всю ночь фотографировала множество бабочек, в том числе очень больших и красивых, на солнечной зелёной поляне, то этой ночью меня с фотоаппаратом занесло на какую-то площадь, серую и дождливую, с чем-то вроде митинга, где выступал какой-то священник и я тоже фотографировала. Выспавшись как следует, первую половину дня я посвятила делам разной степени полезности, даже домашкой по алгебре позанималась немного, а после обеда вывалилась в заваленную снегом по уши, прохладную и ветреную столичную действительность. Маршрутка довезла меня до метро, метро – до Чеховской, и я неторопливо двинулась в направлении театра Эрмитаж, где не была со времён свиного гриппа (тех самых, когда продлили каникулы, и другие театралы могли узнавать меня сначала по бандане, а потом по бумажной маске на морде). В саду Эрмитаж было сказочно – между гигантских сугробов, в которые народ весело толкал друг друга, протоптаны тропинки, с катка доносится музыка, с ёлочек облезает заснеженная хвоя, под которой обнажаются зелёные пластиковые конусы – ибо ёлочки оказались бутафорскими. Одну из аллей заняла выставка ледовых скульптур, организованная Гуглом и посвящённая самым популярным поисковым запросам минувшего года; скульптуры отличались приятной и удачной лаконичностью узнаваемых образов, а вот сама тенденция общественных интересов удручала: группа года – Ранетки, событие года – Евровидение, сайт года – Вконтакте, и далее в том же духе. Обойдя выставку, я как раз вовремя ввалилась в театр, приобрела программку и нашла себе местечко – нет, не почитать, а послушать музыку, которая обычно вполне симпатично играет в Эрмитаже. С первым звонком я заползла в зал, посидела на своём месте в 12-м ряду до второго, затем заняла местечко поудобнее ряду эдак в пятом – чтобы видеть как можно лучше не только сцену, но и свободный участок партера перед ней, засыпанный блёстками, где, очевидно, также должно было проходить действие. Заполнился зал не аншлагово, посему никто меня не согнал, и я благополучно смогла наслаждаться третьим премьерным прогоном нового спектакля «Кто автор этого безобразия?».
В своей речи перед началом спектакля Левитин обмолвился, что он сделан буквально из воздуха, что, пожалуй, лучше, нежели из окружающей действительности. Эту необыкновенно точную формулировку можно применить и к некоторым другим спектаклям Эрмитажа, поставленным по песням, стихам… Основой для сегодняшнего стало богатое творческое наследие автора безобразия (сталинский эпитет) Николая Эрдмана – пьесы, крамольные антисоветские басни, юмористические интермедии, в том числе для классических спектаклей Вахтанговского театра, отрывки из писем, написанных в ссылке. В череде уморительнейших эпизодов – каламбуров, перевоплощений, неожиданных сюрпризов, пародий, анекдотов и вечно актуальных политических острот – Левитин снова открывает зрителю глубокий смысл подлинно смешного: социальный, философский, психологический. Комические персонажи настолько выпукло-убедительны и обаятельны, что в них узнаёшь знакомых людей в привычных бытовых обстоятельствах, «маленькие радости» для публики, как всегда, трогательны в своей кажущейся простоте – тут вам и военный оркестр, и говорящая собачка, перепуганная повышенным вниманием зевак и сделавшая лужу в самый подходящий по сюжету момент. И, как всегда, в атмосферу самозабвенного, вдохновенного «дуракаваляния», исполненного с высоким мастерством пластики, мимики, интонаций, втягиваешься постепенно, угорая всё больше и больше (сакраментальное «Замкнутый круг!.. Тупик!..» я ещё долго буду с улыбкой вспоминать). Смысловой и минорный камертон спектакля – без него тоже никуда – один из моих любимых эрмитажных актёров Кулаков в роли «самоубийцы» Подсекальникова, в который уж раз доказавший отменную мощь своей творческой энергии. Чтобы запомниться раз и навсегда, ему достаточно и полминуты на сцене, чтобы возвысить карикатурного мелкого человечка Подсекальникова до масштабов духовно растущего трагического героя – хватает всего нескольких страстных монологов. Да не обидится юго-западная постановка «Самоубийцы», но в кулаковском мини-моноспектакле на порядок больше надрыва, глубины, проникновенности и совершенства в техническом построении внешнего рисунка роли. В итоге «Кто автор…» получился вещью серьёзной, повествующей о «разжалованном в массу человеке», о конфликте индивидуальности с интересами толпы, выражающими, в свою очередь, навязанные ей интересы власть имущих. Смотреть – приятно и интересно. В общем, смотреть – стоит.
После спектакля я снова вышла в зимнюю сказку (как в спектакле словами Эрдмана: «Весна свалилась как снег на голову: снег валит уже который день»), дошла до метро, доехала до дома. Сейчас у меня вся ночь впереди, поскольку, окромя постов, есть и другие дела, а с вами прощаюсь до завтрашнего Читать далее...

[265x278]
Сегодня я поимела совесть и поехала в школу на ОБЖ, прослышав давеча о какой-то намечающейся контрольной, а заодно потащила с собой маму, которая была приглашена к завучу. Контрольная, естественно, не состоялась, поскольку нас снова было четыре человека на уроке и мы тупо трепались с учителем вместе на разные темы за жизнь. Затем была физика, и на ней контрольная уже состоялась – хоть вчера вечером, собирая портфель, я и осознала, что законспектировала ещё не все некогда пропущенные темы, имевшееся в тетради я благополучно скатала и могу рассчитывать на свой законный трояк. И даже на ИОК я пошла, где не была с октября – там мы мирно посидели вчетвером и послушали про архитектуру XVII века. Домой мы с мамой вернулись практически одновременно, поскольку она ещё заезжала в книжный купить мне по собственной инициативе книжку по алгебре; выяснилось, что её свидание с завучем прошло вполне благополучно, их, таких родителей потенциальных двоечников, было там много, и их пугали тем, что проходной балл ЕГЭ могут поднять с наших 5-6 баллов до 7. Дома пообедав, я вскоре пораньше вышла из дому, чтобы под потрясающей метелью пройтись пешком до метро, на коем я поехала до Чеховской, сориентировалась в переходах и рано пришла в театр Станиславского. В тёплом холле почитав минут двадцать, я вошла, как только впустили, приобрела программку, посмотрела на гардероб партера, да и отправилась в гардероб бельэтажа – на случай, если в партере приткнуться не удастся, ибо моё законное место в бельэтаже и было. С первым звонком я это место пропалила, убедилась, что ничего оттуда не увижу, спустилась в партер и приткнулась там ряду эдак в пятом, к среднему проходу поближе, где и осталась – в зале оказалось немало свободных мест. Но при этом смотрела я премьеру сезона – «39 ступеней».
История спектакля длинна – тянется уже почти целый век и, к сожалению, по пути упрощения, а не совершенствования: на потребу публике напряжённость и психологизм постепенно сдавали позиции в пользу голого развлечения. В 1915 году Джон Бакан написал на злобу дня приключенческий шпионский роман, в 1935-м Альфред Хичкок снял свой известный романтический триллер, сохранив от оригинала только название, имена героев и завязку сюжета. В середине 90-х фильм получил комедийную сценическую версию с лёгкой руки Саймона Корбла и Нобби Даймона, в 2005-м эту идею подхватил Патрик Барлоу и адаптировал его под пародийное шоу в духе Monty Python. При этом сохранились все ключевые сцены фильма, ставшие классикой и безошибочно узнаваемые несмотря на то, что при всём развитии спецэффектов перетащить на подмостки, например, стадо овец не представляется возможным. С тех пор это шоу не ставил только ленивый британский театр, прославилось оно в Вест-Энде, докатилось до Бродвея, а теперь – и до Москвы. Основная фишка зрелища – перевоплощения: помимо главного героя в спектакле участвуют ещё только три человека, одна женщина и двое мужчин, которым приходится воплощать сто с лишним второстепенных и эпизодических ролей. Лишнее, в лице трёх основных женских персонажей, выпадает на долю собственно женщины, а с мужчинами, на чьи плечи легла остальная сотня, мне сегодня повезло: играл дуэт из моего любимого театра на Юго-западе – Макс Шахет, буквально созданный для юмористических женских ролей, и уморительный толстяк Горшков. Если не оглядываться с обидой за интеллектуальные прозу и кино на первоисточники и не сетовать на захват репертуарных площадок сторонними продюсерскими проектами, базирующимися на покупке прав на постановки у зарубежного мэйнстрима, спектакль хорош как качественный повод посмеяться: помимо череды стремительных переодеваний, в нём использованы все возможные беспроигрышные приёмы комического – пантомима, театр теней, «внеигровые» реплики… но главным, конечно, остаётся стёб над детективными клише. Невозможно воспринимать всерьёз поданные в таком соусе похождения простого парня Ричарда Хэннея, пустившегося в бега от Скотланд-ярда после того, как в его доме убили тайного агента, и заодно противостоящего фашистскому шпиону, скрывающемуся в Шотландии (коя для коренного лондонца – такой же дикий край, как тундра для москвича) – не столь ради того, чтобы отстоять своё честное имя, сколь для спасения Родины. Носясь по крыше поезда, спрыгивая с моста, пробираясь по болотам и скрываясь у местного населения, этот неунывающий герой успевает ещё и закрутить роман со стукачкой и убедить её в своей невиновности… В общем, заскучать при таком кинематографически динамичном развитии событий у вас не получится в любом случае, зато получится хорошо отдохнуть выходным вечером. Жаль, длится спектакль, как еврейский анекдот – всего 1.45, что, впрочем, для Бродвея – «самый длинный».
По окончании спектакля (шёл он, кстати, с антрактом, хотя сменой декораций это оправдано не было) я поднялась в гардероб бельэтажа, оделась и покинула Читать далее...

Дыбр Я не сомневалась в том, что по замечательной книге замечательного писателя Ишервуда с замечательным актёром Колином Фёртом в главной роли славный дядька Том Форд снимет однозначно душевное кино. Однако фильм смог превзойти мои даже самые смелые ожидания, став не только удачной с литературной точки зрения экранизацией, сохранившей все ключевые вопросы и проблемы, но и совершенным произведением искусства с технической стороны вопроса – это стало ясно с первых же секунд картинки. Работа оператора и монтажёра сравнима только с живописью, совмещающей вдохновение и мастерство: хочется остановить каждый кадр и наслаждаться ими не только вместе, но и по отдельности – камера чутко улавливает каждую деталь, любуется ею, представляет в самом выгодном свете, не оставляя сомнений в её подлинной красоте; цвет мягко становится то холоднее, то теплее, заставляя видеть происходящее глазами главного героя. Он – немолодой профессор, после гибели любимого человека (да, меня бесят пренебрежительные определения «любовник», «партнёр», как будто людей не может ничего связывать, кроме секса), с которым он прожил 16 лет, принявший решение умереть и готовящийся к смерти осознанно и даже с педантизмом. Неожиданно для себя за один день он откроет новый смысл жизни – в экзистенциальной (да, я опять об экзистенциализме) идее того, что жить нужно не прошлым или будущим, а настоящим мгновением, тем единственным «здесь и сейчас», неповторимым и бесценным. Фёрт играет этого мудрого, сильного и искреннего человека настолько убедительно, что по хребту пробегают мурашки, и его партнёры не отстают – воздух между ними так и искрит, зримо и ощутимо, и в сценах, где нет даже поцелуев, на публику выплёскивается настолько мощная чувственная энергетика, что далеко не каждая эротика похвастается таким же эффектом. Позавчера я видела на экране слёзы Керри, сегодня – слёзы Фёрта, и это вселяет в меня уверенность в том, что истинное актёрское творчество ещё существует – как одна из причин того, что ещё жив авторский, атмосферный, не развлекательный кинематограф (то бишь, фактически, то, что принято называть артхаусом). Вторая причина – талантливая режиссура: не скучный, не провисающий сюжет, осмысленные диалоги, красноречивые паузы и взгляды, не менее важные, нежели слова; третья – пронзительная лирика (читай: мне было грустно, один раз реально защекотало за зрачками) и качественный юмор (читай: мне было смешно); четвёртая – самодостаточная музыка как неотъемлемый элемент кинокартины, запоминающийся и влияющий на восприятие, вместо формального фонового «саунда». Все эти признаки в «Одиноком мужчине» наличествуют, к тому же отдельное удовольствие заключалось в том, что смотрела я его с субтитрами, обращая на них внимание только в моменты с испанской речью, плюс мои личные фетиши на американские тачки 60-70-х и эстетично курящих людей. В итоге претензия у меня только одна: какого чёрта всё это время Форд придумывал тряпки, а не снимал фильмы?.. Претензия, конечно, шутливая, поскольку такой впечатляющий, добротный и уравновешенный дебют – без пафоса, сантиментов, морализаторства, пошлости и прочих стандартных перегибов – есть как следует обдуманное, прочувствованное, если хотите – полнокровное высказывание зрелого и опытного человека. Смотреть – обязательно, на одном дыхании, абстрагировавшись от случайной публики, хихикающей невпопад, желательно – смотреть без перевода. А потом – вместе со мной ждать от Форда со товарищи новых киношедевров.
Извиняюсь за сумбурность рецензии и перехожу к тому моменту, когда я после сеанса вышла из кинотеатра, сразу же захотев посмотреть увиденное ещё раз. На улице шёл роскошный снег – как и в прошлый раз, когда я была в «Пяти звёздах» на «New Yourk, I love you». Под ним погулять бы, но время было уже вечернее, а я, напоминаю, ничего кроме чашечки кофейной бурды со вчерашнего вечера в желудке не имела, поэтому я, не сразу сориентировавшись в подземке, приехала домой и засела за сей пост. К вящей моей ярости, оказалось, что «Дорога» так и осталась без русского прокатчика, посему буду по истечении должного времени искать её в сети, а предметом следующей моей кинорецензии будет «Человек-волк». С завтрашнего же вечера открывается мой маленький праздничный театральный марафон, а с утра надо будет и в школу заглянуть – так что прощаюсь ненадолго, следите за новостями)
[510x212]

Дыбр о попытке первой, неудачной 17.02.10 Сегодня мы писали в школе очередной пробный ЕГЭ по алгебре. Получив давеча информацию, что точное время его начала скрывается, а известно только, что нас снимут с первой пары информатики, я, как махровый лох, припёрлась на начало пары и целую половину оной сидела перед задачей для Exel, мучительно пытаясь вспомнить, как эту славную программу заставить считать. Потом мы пришли в кабинет истории к другим 11-классникам, дождались, пока нам раздадут задания, и я на камчатке за широкими спинами пацанов со своей заветной линеечкой-шпорой благополучно осилила 7 заданий из 12-ти. Ещё немного посидев в качестве необходимого звена в цепочке по передаче записок из одного конца класса в другой, я сдала осиленное и поехала домой – обедать. А пообедав, снова поехала на Арбатскую, в Художественный – да, смотреть ФМ, ибо я человек упёртый! Когда я приехала за час, билетов уже оставалось немного, но они были, и, приобретя оный рублей за 90, я вдруг решила прогуляться до Дома книги, где сто лет не была, соскучившись по обилию бумажной литературы, хоть и у меня дома её тоже предостаточно. По дороге пропаливая книжные развалы, я таки сжалилась над книжечками о ГИТИСе, которые по этим прилавкам валяются никому не нужными стопками уже с прошлого или позапрошлого года – купила себе такую за 35 рублей, что бы там ни было – а в хозяйстве пригодится. Это напомнило мне об ожидающих меня с марта курсах, и, зайдя в книжный, я первым делом отправилась в отдел канцтоваров и обзавелась толстой тетрадью для записывания лекций, а уже потом окунулась в отделы второго этажа – отечественная поэзия, зарубежная поэзия, отечественная проза, зарубежная проза… Чертовски приятно брать свежие книжки в руки, листать, вспоминать уже читанное, интересоваться ещё не читанным. Но цены кусались, и покупать я ничего не собиралась, зная, что практически всё можно прочитать с интернета или скачав в электронном виде. Однако судьба распорядилась иначе: уже торопясь покинуть книжный, ибо время поджимало, я, пробегая мимо полок с зелёными книжечками Азбуки-классики, заметила, что они издали это. Романы «Циники» и «Бритый человек» Мариенгофа одной книжкой (в сети можно найти только «Без вранья»). А я, видимо, как всегда, обо всём узнаю последней. Схватила – купила – обратно до кинотеатра бежала уже бегом. Свет погасили как раз тогда, когда я, ворвавшись в Малый зал, протолкалась на своё крайнее у стены место третьего ряда и благополучно уселась там. Теперь можно и о деле поговорить.
Как я уже говорила, ромкомы – не мой жанр, а именно на него отчаянно намекают и анонс, и трейлер, и позитивная жёлтая афиша фильма. Кабы не Керри, которого я сто лет не видела на экране и успела соскучиться, на «Филлипа Морриса» я бы не собралась. Однако заявление о том, что-де фильм основан на реальных событиях, меня заинтересовало, и откопала я вот что: некий Стивен Расселл действительно существует и на данный момент мотает пожизненный (!) срок в одиночной (!) камере 23 часа в сутки, пока ничуть не менее реальный Филлип Моррис, косвенный виновник этого ужасающего приговора (именно ради него Расселл неоднократно сбегал либо устраивал побег ему), своё уже отсидел и выступил консультантом фильма. Но ведь тут впору душераздирающую трагедию снимать, а они комедию обещают!.. – возмутилась я, но на фильм всё-таки пошла. И теперь могу кого-то разочаровать, а кого-то обрадовать: несмотря на наличие вполне удачных смешных моментов, комедией в полном смысле этого слова данное кино не назовёшь. Не получилось и сколько-нибудь цепляющего драматизма – грустные моменты тоже имеют место быть, но они слишком прямолинейно-сопливы, чтобы «ёкнуло» достаточно сильно. Так же вяло и неубедительно, на уровне избитых банальностей, дело обстоит и с романтической составляющей, и ничего особо остросоциального я не разглядела – хотя на месте создателей фильма я постаралась бы создать прецедент, заставивший бы общественность воззвать к американскому правительству с просьбой смягчить приговор влюблённому мошеннику. Единственная несколькосекундная сексуальная сцена, якобы из-за которой фильм собираются запретить выпускать в американский прокат, ничего из ряда вон выходящего в себе не заключает и служит, видимо, только для того, чтобы показать, что у Керри в его 48 лет ещё довольно-таки красивое тело. Сюжет не захватывает, хоть и заскучать не даёт, в итоге основное удовольствие от просмотра – это актёры. Да, они стараются – особенно, конечно, молодец Керри, в чём я и не сомневалась; МакГрегор временами переигрывает в пай-мальчика, особенно в начале, но учитывая сложность роли, можно простить ему это. Дубляж однозначно sucks, другого слова не подберёшь – с первых кадров он вызвал искреннее недоумение всего зала, так что, граждане, не пожалейте лишних деревянных на просмотр фильма с субтитрами в 35мм. А посмотреть можно – как продукт в общем симпатичный, не скатывающийся ни в чрезмерную пошлость и вульгарность, ни в чрезмерные сантименты, зато наделённый здоровой самоиронией (благо сценаристы Фикарра и Рекуа, подарившие нам «Плохого Санту», сами геи и потому к стереотипам относятся легко, а зрителя не стремятся ни разжалобить, ни эпатировать). Полтора часа небессмысленного отдыха будут вам обеспечены.
После сеанса я прошлась по Арбату до Смоленки, приехала домой. Завтра снова в школу, эссе по русскому не написано, сочинение по истории не написано… а я сейчас думаю только о том, что завтра выходят «Одинокий человек» по одноимённой книжке и «Дорога» - очередной постапокалипсис, на который я пойду ради Мортенсена, но пойду не завтра, а в пятницу. До следующей рецензии и прощаюсь)
[448x257]

Дыбр 13.02.10 Со своими конспектами я и явилась сегодня на физику, но физичка обо мне не вспомнила, а я ей не напоминала, ибо проходили мы самую позитивную тему – цветовой спектр – и смотрели сквозь маленькие призмы, которые всё и всех делали радужным (хочу такую *__*). Потом я наконец-то появилась на зарубежной литературе, и пол-урока училка сокрушалась моей худобе, вопрошая, что я ем, когда и по скольку, а ещё пол-урока приглашала нас на спектакль – явно хороший, на хорошее время в 4 дня воскресенья, за хорошую цену в 200 рублей… но ёпт в город Долгопрудный! Мне проще там заночевать после спектакля, чем на электричке и потом на метро оттуда домой возвращаться. А темой урока были Кафка и Сартр – о чём я узнала только сегодня на физике, но как в воду глядела, когда меня не так давно дёрнуло вдруг перечитать подзабытую сартровскую «Стену». Об этой «Стене» да о кафкинском «Превращении» мы и говорили, плюс я приплела немного Камю с его Калигулой и кафкинский «Замок», Дима вспомнил сартровских «Мух», преподша – Фрейда. Периодически обсуждали сходства и различия в рамках экзистенциализма, и я вынуждена была признать, что за эту пару обнаружила в Кафке больше экзистенциального, нежели видела в нём раньше, хотя по-прежнему предпочитаю причислять его в троицу к Джойсу и Прусту как к мастерам развёрнутых метафор, а не к экзистенциалистам. А вообще, как известно, экзистенциализм – моя любимая философия, и высказать всего я, конечно же, не успела – хотя будет ещё следующий урок, целиком посвящённый Камю. Покуда я училась, мои мама с папой возили бабушку на почту получать пенсию, и мне пришлось выйти из маршрутки на перекрёстке и дойти до этой самой почты, где меня дожидались, чтобы вместе приехать домой, иначе мне некому было бы открыть. Там я наскоро пообедала и пораньше покинула дом родной, направляясь на Театральную, где в театральной кассе возле метро (их там было аж две рядышком) докупила билетов на мартовские каникулы и ввалилась греться в прихожую Молодёжного театра, где сто лет не была. Постояла, почитала, когда впустили – вошла, сориентировалась, поднялась в зал второго этажа, купила программку и газету, постояла над сувенирами, попускала слюни на маленькие книжки Волошина, Кузмина и других, снова почитала. С первым звонком я решительно направилась в партер, игнорируя своё законное место где-то на балконе, и после некоторых передислокаций оказалась в середине пятого ряда – лучшего и пожелать нельзя. А смотрела я то, на что собиралась уже давно – РАМТовское «Красное и чёрное».
Хоть я и не фанат Стендаля, однозначно утверждаю, что сюжету его романа отнюдь не пошёл на пользу краткий пересказ, превративший 80% скучноватого трёхчасового сценического действия в сплошные поцелуи, танцевальные и фехтовальные экзерсисы, а его вполне неоднозначным и развивающимся персонажам – упрощение до уровня прямых, плоских, постных антрепризных типажей. Непонятно, чего хотел добиться автор пьесы по мотивам «Красного и чёрного» и её инсценировки, купировав весь смысл и психологизм произведения и всё присущее французским авторам того времени кипение страстей, однако положение спасает оформление, которому было уделено явно больше внимания, нежели режиссуре и актёрской игре. «КиЧ», как любя называют спектакль поклонники, – сугубо декоративное зрелище, предмет изобразительного искусства, построенное на красивом контрасте тех самых «рулеточных» цветов, которые Стендаль вынес в название своей самой известной книги (видимо, РАМТ к таким противопоставлениям неравнодушен – вспомним Белую и Чёрную версию спектакля «Инь и Ян»). Ключевым героем спектакля становится некий Мале (-вич подразумевается), который к месту и не к месту сыплет утомительной чередой афоризмов, не задевающих ввиду неубедительности показываемых труппой чувств, резонёрствует за автора, разговаривает с остальными действующими лицами, озвучивает их помыслы, даёт им советы и комментирует происходящее, вызывая смех у публики проблесками сомнительного остроумия. А заодно он рисует: в первом действии – Красный квадрат (жизнь), во втором, соответственно, - Чёрный квадрат (смерть), поверх Красного; на этом фоне постепенно меняются костюмы: от полностью белых переходят в полностью красные, и так же плавно – в полностью чёрные. На сцене – самый настоящий показ мод, одно удовольствие смотреть на изысканные наряды – но и только: даже у супрематизма есть своя философия, а «КиЧ» - форма без содержания – холоден и пуст, и вряд ли кому-то захочется любоваться платьями и костюмами в условных статичных композициях вместо полноценных мизансцен более одного раза.
Спектакль закончился, я отстояла очередь в душном гардеробе и переместилась из театра в метро, приехала домой, не сразу заставила себя приступить к рецензии, однако наконец смогла не только начать, но и закончить – и теперь прощаюсь с вами не далее чем до завтра, до следующей рецензии.)
[329x228]

И настало воскресенье, и собралась было я выбраться на «Дориана Грея» в Художественный на три часа с гаком, как запланировала ещё с пятницы, дык обломилась: бабушке снова вызывали скорую, как в последнее время – каждый день, ибо ей тоже хочется по-своему развлекаться. Безнадёжно опаздывая, я снова обратилась к афише, предложившей мне сеанс на 4.10 в 35миллиметрах либо на 5.30 в Октябре. Первое виделось мне предпочтительней и по времени, и по цене, хоть я ещё ни разу не была там ранее, и, понадеявшись успеть, я спешно собралась и покинула дом родной. Повезло с маршруткой, быстро подъехавшей к остановке, и, благополучно добравшись до Курской, я вовремя подошла по Земляному валу к кинотеатру, расположившемуся напротив театра на Покровке, где я не была уже целых полтора сезона. По потоку народа определившись, где вход в здание и где касса, я приобрела двухсотрублёвый билет, поплутала по первому этажу, узнала, что Большой зал находится на втором, нашла лестницу и поднялась в просторный холл с кричаще-синими диванчиками и фотовыставкой от National Geografic. Некогда было изучать обстановку, и я вошла в зал – действительно большой, с огромным экраном, я же ничтоже сумняшеся просила билет на шестой ряд, а мне продали так и вовсе на пятый. Однако пересаживаться, хоть зал и не был отнюдь полон, было влом, и я, поуютнее устроившись, постепенно привыкла глазами к столь крупной и близкой картинке, равно как и к звуку настолько мощному, что от него вибрировал пол даже тогда, когда наступала тишина.
Как фанат Уайльда, я ждала премьеры с большим нетерпением, но не ждала от премьеры ничего особенно примечательного. И – да, она меня не то чтобы сильно зацепила, но определённо понравилась больше, чем некоторые предыдущие экранизации, которые мне доводилось смотреть. Сразу отмечу: желающие почувствовать непревзойдённую атмосферу оригинального произведения, понять для себя вложенный в него – и не единственный – смысл идут безотлагательно читать книгу, а Паркер честно предупредил: фильм снят «по мотивам». Впрочем, он даже перестраховался, ибо течение сюжета практически не изменено – вот только безупречные уайльдовские диалоги и монологи пострадали ради динамичного развития событий, а попытка сохранить их философию привела к забавному эффекту: герои в буквальном смысле выражаются порой сплошными афоризмами. События эти плавно перетекают от эротики к триллеру и обратно, при этом первое действительно сексуально (только мало – захотелось чего-нибудь в таком же духе и побольше, теперь фантазирую, что было бы, если бы «Дориана» снял, например, Тинто Брасс), а второе – действительно кроваво. Обе стороны одной медали без купюр: притягательность наслаждения (не думаю, чтобы хоть кто-то в зале не захотел хоть ненадолго оказаться на месте Дориана в окружении женских и мужских обнажённых тел) и ужас преступления показаны равно натуралистично, как если бы фильм был не по роману Уайльда, а по исповеди самого Дориана Грея, подробной и безжалостной (к тому же основное расхождение фильма с книгой – искреннее раскаяние Дориана вместо страха перед материализованной совестью). Но оставим режиссёра, отдав ему должную благодарность за множество красиво поставленных сцен, и позволим мне поддаться искушению разобрать по отдельности каждый из созданных актёрами образов, появившемуся у меня в последнее время. Так вышло, что непосредственно Дориан (Бен Барнс) оказался не настолько ярким, каким хотелось бы, зато его антагонисты-спутники получились подлинными украшениями фильма. Лорд Генри в исполнении Колина Фёрта – отнюдь не коварный демон-искуситель, а вполне добродушный пожилой повеса, который вряд ли мог ожидать, что его гедонистические рассуждения Дориан воспримет настолько буквально и воплотит в настолько чудовищных формах. Он пугается того, в кого превратился его подопечный, и стремится исправить свою ошибку, как Джекилл, «воспитавший» Хайда. А больше всего порадовал образ художника Бэзила (Бен Чаплин), отлично подтвердившего моё мнение о том, что автобиографичным для Уайльда стал именно этот персонаж, а вовсе не Генри Уоттон: он – и Уайльд, и Бэзил – любил Дориана безусловно, прощая ему все безумства, но понимая, что вседозволенность уродует душу, а за удовольствия придётся расплачиваться дорогой ценой. Последнее, но немаловажное, о чём следует упомянуть, - оформление фильма: мрачный викторианский Лондон (напомнило не так давно смотренного «Шерлока Холмса», также сочетающего классику и мистику), замечательная музыка, качественная операторская работа, впечатляюще нарисованный «демон портрета», пытающийся вырваться за пределы горящего полотна и сожрать, кажется, не только душу, но и совершенное тело Дориана. И, хвала всем на небесах, я смотрела фильм без перевода и не обращая особого внимания на субтитры – чего и всем заинтересованным советую.
По окончании фильма я обошла фотовыставку, вышла из кинотеатра и перешла дорогу к театру на Покровке, надеясь, что там может оказаться какой-нибудь из двух их свежих спектаклей на Читать далее...