Легла я давеча вроде бы даже и вовремя, сегодня поутру была разбужена вернувшимся с первой после закончившегося отпуска работы папой, вроде бы даже и выспалась, но, как и вчера, весь день до сумерек отчаянно засыпала – видимо, это погодное. В первой половине дня пострадав ерундой, почитав и всё такое прочее, я к пяти поехала на Арбатскую и пошагала в кинотеатр Октябрь, ибо таки пошла на трёх экранах столицы изначально не получившая русского проката Дорога. За билет в старый добрый десятый зал, что со входом со двора, с меня содрали 250 рублей, и я неторопливо отправилась туда, сперва, как обычно, оказавшись в нём в одиночестве, но со временем зал заполнился вполне плотно; мне на моём законном месте в середине четвёртого ряда было хорошо и уютно, крутили фильм с субтитрами, - в общем, день всяко прошёл не зря.
«Дорога» - медитативный и атмосферный постапокалиптический артхаус о родительской любви, с незамысловатой философией и прямолинейным сюжетом, распадающимся на отдельные плохо связанные между собой фрагменты, зато с красивой от и до картинкой. Отец и сын, родившийся уже после катастрофы, идут на юг по вымершему, замерзающему миру, сохраняя человеческий облик среди отчаявшихся самоубийц, озверевших каннибалов, сектантов и грабителей. Отец заботится о сыне, сын заботится обо всех, а кто-то идёт по пятам, пока не нагонит у самой кромки океана… Финал, пожалуй, слишком неправдоподобно и наивно оптимистичен, но не это главное: пусть фильм заявлен как «триллер» - это чистой воды психологическая драма. Путешествие двух таких разных, но сильных людей сразу приковывает внимание, цепляет за какую-то струну и не отпускает до конца, под замечательную музыку плавно переходя от одного настроения к другому, ставя всё новые этические вопросы. Минимальное вмешательство в кадр компьютерных технологий создаёт очень убедительную – без гор трупов, стай мутантов и разрушенных небоскрёбов, но с пейзажами мёртвого леса и заброшенного автомоста, с подробнейшими костюмами и гримом – панораму агонизирующего человечества, заставляя всерьёз задуматься, что несвойственно жанру, не о том, как выжить, спастись от чудовищ, а о том, как не превратиться в чудовище самому. Когда каждый сам за себя, многое проще оправдать – и гораздо сложнее осудить, предпочтя не жить за счёт более слабых, а жертвовать собой ради них. Да, погружаться в мир, где одни люди могут держать других в подвале, чтобы убивать и есть их, может быть тяжело, страшно, но этот мир недалеко отошёл от того, который мы знаем из истории и из современности – поэтому, чтобы осознать в очередной раз сущность человека, самой опасной твари на земле, чтобы не забывать о том, что смысл в жизни можно найти всегда, что бы ни случилось, стоит посмотреть «Дорогу».
Досмотрев – фильм длился около двух часов – я вышла на свет Божий и прогулялась по бульварам до Пушкинской, в третий раз уже увидев фотовыставку под открытым небом. Обратно я ничтоже сумняшеся решила поехать на метро, но пока перешла с Пушкинской на Чеховскую, доехала до Боровицкой и перешла на Арбатскую – кажется, потратила больше времени, чем если бы возвращалась пешком. Доехала домой, теперь начинаю смотреть передачу Борташевича о театре Берлинер Ансамбль и прощаюсь с вами. Теперь надо будет посмотреть Завтра на рассвете (ибо любопытно) – возможно, что уже завтра, Агору (ибо рекомендовали), Побег из Вегаса (ибо должно быть смешно)… Прощаюсь до свежих рецензий)
[341x215]

[293x236]
Кат Народ преимущественно пытался надышаться перед смертью, листая справочники, мне было пофиг и вообще я очень, очень хотела спать – наверное, сказывалась погода с упавшей до 8-9 градусов тепла температурой. В 407-м кабинете я оказалась одна из своей школы, место моё было на самой галёрке ряда у стены; я показала следившей за нами тётеньке докУменты, свалила технику в торбу, торбу – в общую кучу сумок, оставила на парте ручки и бутылку сока. Заснуть, хвала Создателю, не успела – принесли и раздали конверты с ЕГЭ, мы достали распечатки, стали под руководством тётеньки – у неё был сильный акцент, напоминавший немецкий – заполнять бланки, но объясняла она не ахти, поэтому нас человека четыре или пять перепутали код своего учебного заведения с кодом места проведения экзамена. Пришлось исправлять, жирно черкая ручкой – если комп не прочитает это правильно, запоротый бланк сочтут за ноль баллов, и будет это заебись какой пиздец очень плохо. Я взялась за задания; о части Б не говорю – она преимущественно лёгкая (вот только сдаётся мне, что перепутала я спросонок ямб с хореем, или наоборот), но часть С значительно веселее. Первая половина задания относилась к моему кармическому произведению (в пробном было оно же) «На дне»: С1 – обоснуй на рассказ Луки о мужике, искавшем праведную землю (это легко), С2 – назвать героев с социального дна, близких героям «На дне» (сначала я вспомнила Мармеладовых, потом бросила, пошла дальше и со временем приписала ещё Серого из «Антоновских яблок»). Во второй половине фигурировала «Молитва» Лермонтова: С3 – описать духовный мир лирического героя (легко), С4 – назвать героев, черпавших духовные силы в молитве и близких герою Лермонтова (вспомнилась только Турбина, но она молилась не как Лермонтов, а скорее наоборот, и я решила попасть пальцем в небо, перечислив несколько набожных героинь русской литературы). Из предлагавшихся тем для сочинения по «Горю от ума», Пьеру с Андреем и Маяковскому я выбрала первую – когда-то классе в девятом на «проблему ума» я написала хорошую большую работу, но теперь всё напрочь выветрилось из головы, философствовать было некогда, и я строчила на черновике какое-то убожество с простыми фразами и формулировками, банальными выводами, куцыми аргументами. Я родила четыре кратких, схематичных, не особо связных абзаца сочинения и подумывала над заключением, как вдруг нам сообщили, что остался час… а у меня ещё всё на черновике! Решив заключение дописать сразу в чистовик, я начала перекатывать все задания части С с черновика, было не до внесения дополнений и особо не до каллиграфии, хотя писать медленнее и крупнее я сперва пыталась. Но когда осталось 20 минут, я ускорилась, и последние остатки каллиграфии пошли к чертям, равно как и сразу позабытые красные строки, а четвёртому абзацу сочинения всё равно не суждено было успеть быть переписанным… пришлось наскоро родить в чистовик идиотское пафосное заключение после третьего абзаца, надеюсь, до минимума в 200 слов моё сочиненьице дотянуло, иначе получится совсем позор. Сдала работу я впритык, когда их уже отбирали, очень многие сдавали так же, и не я одна не успела всё переписать с черновика на чистовик… а я-то раньше наивно полагала, будто четыре часа – это много или по крайней мере достаточно! Да, я понимаю, что как бы я ни сдала эту литературу, после получения аттестата я всяко – студентка РГГУ, но, во-первых, в ГИТИС я хочу больше, а во-вторых, непробиваемо пофигистичный характер организму с испорченными нервами не указ, поэтому, расписавшись везде где нужно и получив штамп на пропуск, к сопровождающим училкам и Асенции я спустилась, по свидетельству очевидцев, бледной и потряхивающейся. Как только я отчиталась в выполненном и невыполненном, мы с Асей покинули школу и под непрекращающейся со вчерашнего дня мерзейшей мелкой холодной моросью и ветром отправились искать обратный путь. Мы долго кружили по дворам туда-сюда, не натыкаясь на знакомую местность, в процессе чего Асей был рождён пирожок «А счастье было так возможно, Но мы упёрлись в гаражи», но стоило нам наконец найти главный ориентир – рынок, как нас нашла одна из сопровождающих и помогла нам пройти остаток маршрута до метро. Там она нас покинула, Ася поехала до Цветного, а я, через Курскую, - до родной Молодёги. Сейчас я уже закончила страдать ерундой и собираюсь смотреть телек, завтра, быть может, удастся отдохнуть с культурной пользой)

Приготовления 25.05.2010 …и вот этот день настал. Меня разбудил будильник, я проявила небывалую сознательность и заявилась, как и было сказано, к 8.45, даже раньше. Возле школы я догнала Ольгу Алексеевну, которая открыла кабинет и сказала мне сразу идти в актовый зал; все лестницы были увешаны надутыми гелием шариками, на лестничных клетках стояли в декоративных целях пустые подарочные коробки, что как бы создавало праздничную атмосферу. Я пришла в актовый; к началу репетиции в 9 часов все классы были в сборе, кроме нашего – нас присутствовало всего несколько человек, остальные опаздывали, причём именно те, у кого были собственные номера. Но постепенно народ подтягивался, в частности, героически пришли выступать Маша и Юля – у первой были смещены позвонки и на шее был воротник, вторая повредила ногу и ходила в специальном бандаже, но и то, и другое снималось на время их танцевальных выступлений. Мы снова прогнали всю программу, наши люди, спев, один за другим уходили из зала в класс, но я поторчала до последнего, а когда спустилась в кабинет, они как раз репетировали нашу песенку – Марусе тоже выдали текст, который кто-то выучил, а кто-то ещё читал по бумажке. Мама Вали притащила нам ленточки, которые мы повязали через плечо, и колокольчики, которые мы прикололи на левую сторону груди и которыми звенели всю дорогу, аки стадо какого-нибудь крупного рогатого, и мы стали фотографироваться в количествах, варьирующихся от двоих человек до почти всех присутствующих. Появилась Даша Шиповская, мы с воплями бросились к ней, она с воплями бросилась от нас; я первая догнала её уже в коридоре, мы пообнимали её по очереди, и Валя торжественно приколола ленту и колокольчик и ей тоже. Ждали отмашки идти обратно в зал; кучковались в коридоре, видели пафосный пронос знамён, потом столпились по краям лестницы, пропуская учителей и родителей, занявших все сидячие места. Наконец, классы один за другим стали гуськом входить в переполненный зал, Дима позади меня попытался пройти «паровозиком», но особо не преуспел; включили какую-то жалостливую нетленку, бабушки стали подносить к глазам платочки. Мы выстроились по периметру зала вдоль стен и подоконников, происходящее на сцене было либо не видно вообще, либо видно крайне паршиво, а ещё было очень жарко; спели гимн России, – похоже, до конца из стоявших рядом его знали только мы с Гариком, – директриса толкнула длинную телегу, первоклассники прочитали нам трогательные стишки, и – прозвучал Последний Звонок. Началась наша часть концерта; выступающие запинались от волнения заметно чаще, чем на репетициях, но всё равно всё прошло на ура, а когда мы пели свою песенку, я ожидала, что в зале будут смеяться из-за её тупого текста и из-за слайдов с забавными фотографиями наших одкокашников, которые проецировали за нашими спинами – но была удивлена и тронута, увидев со сцены, что плачут директриса, ещё одна учительница и какая-то незнакомая мне девушка-фотограф. А сама ощутила щекотку за глазными яблоками, когда мы всеми одиннадцатыми пели «Замыкая круг» в уже непеределанном виде в финале концерта и водили хоровод вокруг зала, но – всё-таки я человек не сентиментальный: ничего особого не ощущала, хотя впереди ещё выпускной. После концерта Асю сразу уволок домой папа, а мы с Марусей успели встретить историчку Ладу Павловну - а сначала думали, что никто из лицейских преподов на Последний звонок не явился; хвала Магистрам, Маруся подобрала для неё какие-то слава благодарности, а то я бы их так быстро не сочинила. Маруся тоже не собиралась ехать с нами на корабль, и я долго прощалась с ней на четвёртом этаже, а когда простилась, в кабинете практически никого не нашла. Ольга Алексеевна сообщила, что рассадка по автобусам через десять минут, и я, ещё немного помаячив в коридоре, решила поспешить, подумав, что все, наверное, уже пошли туда. Однако когда я, обогнав ещё нескольких человек, дошла до двух экскурсионных автобусов, припаркованных напротив театра Образцова, они оказались пусты – только ОБЖшник маячил рядом, и ещё пара пацанов отошла за сигаретами. Постепенно класс за классом организованно возникли из подземного перехода – многие обзавелись воздушными шариками; предполагалось, что эти шарики мы торжественно выпустим в небо, но шарики не дожили до момента триумфа – из них всех высосали гелий по дороге. Дорога была весёлой: нас распределили по два класса на автобус, в нашем автобусе оказалась гитара, на которой кто-то вяло тренькал, а главное – Давид, с чьей подачи в основном пелись всем знакомые попсовые припевы и мотивчики из рекламы, а так же несколько песен пободрее, из которых я знала только про товарища сержанта и про солдата (который недоношенный ребёнок войны). Мы бодро доехали до Речного вокзала, красивой закрытой для посещения махиной возвышающегося над рекой Москвой, и пошли вдоль пристани – первый причал, второй, третий… стояли корабли с причудливыми названиями: Принцесса Анабелла, Максим Горький, Русь, Очарованный Странник, и все они были не нашими. Нашим оказалось судно по имени Анна Каренина…
[488x243]

Ещё страничка Увидев в программке еры и яти – спутники оригинального текста Бальмонта, перевёдшего «Саломею» с французского оригинала, я почуяла намёк на классику, и, чего совсем не ожидала, получила её – но не в постановочном смысле этого слова. Яцко показал нам «Саломею, и только» - библейскую историю царевны иудейской, очищенную от более поздних культурных слоёв, включая и интерпретацию Уайльда, и потому родственную прочим мифам – о Федре, Медее, Антигоне. Мизансцены сочетают строгий, графически чёткий рисунок, особенно хорошо видный сверху, словно панно, с техническими достижениями: под шаткой круглой площадкой из прозрачного синего пластика, способной подниматься до уровня второго яруса, расположился колодец, куда спускается и откуда появляется на лонже Иоканаан, лестница ведёт вверх, на балкон дворца тетрарха, ещё выше с балкончика поменьше шутовски вещает Тигеллин на фоне фаюмской фрески. Эта же синяя площадка станет и гигантским щитом, опускающимся на Саломею и погребающим её в одной могиле с погубленным ею пророком, и крышкой раки, которую покроют плащаницей с изображением усекновенной главы Крестителя. В повествование, делая его ещё более апокрифичным, вошли молитвенные песнопения в исполнении Тины Георгиевской – на греческом, латыни, древнееврейском, арамейском и сирийском, что звучит практически одинаково, – и этнобарабан-дарбука Сергея Кузнецова, лучшая озвучка, которую только можно было придумать для подобного спектакля. И, словно возвращая театр в те времена, когда он был ритуалом религиозных культов, в нём экстатически танцуют и убивающий себя сириец, и Ирод, пытающийся казаться счастливым… танец же Саломеи никаких изысков хореографии из себя не представляет, зато все семь покрывал на месте, а на обнажённое тело актрисы накинуто лишь что-то символическое, прозрачное настолько, что не скрывает, а скорее подчёркивает наготу. Да, Саломея-Кудряшова действительно красива, не полюбоваться грешно, но как персонаж трагедии, к тому же претендующей на почти античную монументальность, она слишком юный, лёгкий и светлый образ. Не Саломея – Джульетта, влюбившаяся с первого взгляда и до умопомрачения, осознающая, что беспрепятственно воссоединиться с любимым можно только после смерти и потому в равной степени готовая как убить, так и быть убитой. Иоканаан-Ганин, пожалуй, на Ромео не тянет, хотя создаётся впечатление, будто Саломее удалось вызвать ответное чувство в суровом пророке – не столько соблазнив телом, сколько подкупив искренней наивностью и невинностью первого любовного порыва, не имеющего ничего общего с грехами её матери, которые он с похвальной осведомлённостью живописует. Зато он оригинален и колоритен: выглядит не как хиппи, по устоявшейся традиции театральных последователей Христа, а как жрец варварского племени, прямолинейный и зловещий, резко противопоставленный теологическим спорам о существовании ангелов. Крупный, мускулистый, с выбритым татуированным черепом и «злодейской» бородкой, благочестивые мысли этот «дикий мужчина» вызывает в самую последнюю очередь, так что выбор Саломеи вполне можно понять. Однако наиболее удачное попадание в образ – это, пожалуй, всё-таки Ирод-Лаптий, вертлявый аристократ с выражением ликующего самодовольства и заискивающего сладострастия в улыбке и глазах, для которого удар палача, обезглавивший Иоканаана и пошатнувший его мнимый авторитет, стал настоящим ударом по жизненному стержню. Иродиада-Зайкова местами была прелестно легкомысленной «ягодкой опять», местами переигрывала, вспоминая, что должна быть истеричкой, но в общем и целом тема супружеского противостояния осталась нераскрытой. Два с половиной часа сценического времени пролетели незаметно, не зацепив психологически, но запомнившись грамотным эстетическим построением, хоть временами и несколько громоздким в своей тихо жужжащей автоматике – всё-таки мистерия и прогресс напоминают коня и трепетную лань в одной упряжке. «Саломея» Виктюка осталась для меня неоспоримой высотой, но версия Яцко однозначно интересна и достойна ознакомления.
Спектакль закончился, я поспешила досматривать выставку, но последний стенд, посвящённый киноролям Чехова, досмотреть не успела – заявилась какая-то тётенька и погнала меня из театра, пригрозив, что сейчас охрана уже будет его закрывать. Покинув ШДИ, я вернулась в метро и через Курскую приехала домой, рецензию писать. Сейчас я даже ещё полна энтузиазма почитать часок перед сном, завтра воскресенье, но определённой культурной программы у меня нет, ибо теоретически надо готовиться к ЕГЭ по литературе, но не представляю себе пока, как это будет происходить. Прощаюсь до свежих новостей)
[347x231]

До С каждой эпохой искусство становилось всё более и более синтетическим, пока, наконец, не вышло в город. Первой ласточкой было граффити, неизменным атрибутом которого является баллончик с краской. Но основной принцип современного изобразительного творчества – тиражируемость, и вот на стенах стали использоваться трафареты и принт-наклейки, быстрые и удобные, но уникальные – элементы стрит-арта. Бэнкси – живая легенда стиля, анонимный гений, отметившийся во многих городах мира, чьи работы продаются за рекордные суммы и украшают самые известные галереи; сейчас тот, кто осмелился бы арестовать «вандала», рискнул бы больше, чем сам мастер, удостоившийся многомиллионных штрафов за разрисованные здания. Теперь он – ещё и кинорежиссёр, а его дебют – пожалуй, первый (псевдо?)документальный фильм об отличии искусства от бизнеса, посвящённый нынешнему веку – времени, когда кажется, будто деньги стали единственной сущностью любого дела. Но главный герой фильма – не сам Бэнкси, а француз Терри из Лос-Анджелеса, который, получив в детстве психологическую травму, помешался на видеокамере – снимал всех и всё каждую минуту своей жизни, пока не стал личным оператором своего двоюродного брата, стрит-артера Space Invader (Космического Захватчика). Обрастая всё новыми знакомствами, Терри задался целью запечатлеть на плёнку всех прославленных стрит-артеров за работой под предлогом съёмки документального фильма, ради чего совершил невозможное: втёрся в доверие к неуловимому Бэнкси. Осторожно, далее – спойлер! Бэнкси, из самых лучших побуждений вдохновив Терри на собственные занятия искусством, нечаянно превратил психа с камерой в M.B.W. (Mister Brainwash – Мистер Мозгоправ). За этими тремя буквами скрывается подлинный монстр масскультуры, простодушный маркитант, сообразивший своим недалёким умом, что именно «пипл хавает» с наибольшим аппетитом и угрохавший все средства на команду дизайнеров, скульпторов, инсталляторов, организовавших грандиозную выставку за него. Проект окупился: сейчас M.B.W. сказочно богат, популярен, востребован, расхвален публикой и критикой, не умея при этом ни-че-го вообще – не нужно что-то рисовать, лепить, строить, когда достаточно открыть альбом по искусству и содрать идею у Энди Уорхола или Бэнкси, предоставив её воплощение другим! Символ искусства общества потребления: невежественные кумиры для невежественной толпы. Если за работами Бэнкси стоят оригинальная фантазия, острый социальный или политический смысл, дерзость анархиста наравне с художественным вкусом в использовании возможностей пространства, то безобидный «эпатаж» Мозгоправа только развлекает. Если Бэнкси делает свои образы узнаваемыми, то Мозгоправ делает узнаваемые образы своими. Поэтому Бэнкси уже вписал своё имя в историю мировой культуры, а M.B.W. если и будут помнить, то только благодаря этому фильму. Кому-то могло показаться, что со стороны Бэнкси было не слишком этично провести дополнительный пиар своей персоне, спалив при этом с головой главного конкурента на рынке и доказав: я – настоящий художник, а он всем обязан только мне. Однако думается, что дополнительная слава Бэнкси не нужна, использование биографии и видеоархивов Мозгоправа было с ним согласовано, а фильм призван удержать зрителя от поклонения ложным ценностям и показать романтику андеграунда, в котором только и может существовать искусство. «Выход через сувенирную лавку», как и все творения Бэнкси, непредсказуем от начала до конца, убедителен, доходчив и непримиримо сатиричен, прост и краток (полтора часа экранного времени), но полноценно насыщен авторской позицией и почерком. И даже самоироничен: Бэнкси, отличный художник, ставший отличным режиссёром, смотрит на паршивого режиссёра, ставшего паршивым художником, как на своё отражение в кривом зеркале. Или же оно не кривое, а Мозгоправ – персонаж, выдуманный Бэнкси?.. Но, в конце концов, не всё ли равно, где правда, а где мистификация, когда появляется ещё один фильм, достойный просмотра!
После
[436x245]
Сравните сами: сайт Бэнкси VS сайт Mr. Brainwash

[282x289]
17.05.2010 Легла я в воскресенье в час, но в понедельник вполне легко встала к первой паре. Опоздала минут на десять, забыв, что когда до Арбатской я еду с мамой, направляющейся к бабушке в больницу, ехать надо с запасом времени, ибо она тормоз. Попала как раз на контрольную по биологии, отказалась от чтения учебника с последующей сдачей темы устно и, еле успев записать вопросы, принялась сочинять ответы: не знала я нифига, и даже подглядывать в тетрадь было влом. Насочиняла я на честный трояк и стала с чистой совестью читать книжку, кою читала и всю последующую пару инглиша, на которой нам просто выдали ключ от кабинета, в котором можно было посидеть. Часть зарубежной истории я проспала, часть – любовалась на грозу: как такового сильного дождя не было, но гром и молния шли одновременно, и последнюю можно было разглядеть всем её искривлённым пульсирующим световым столбом между небом и городским пейзажем. Историчка простила мне отсутствие контурной карты и поставила мне мою законную четвёрку, после чего мы заявились на литературу, где я слушала вполуха читаемые русичкой словеса Ходасевича о Сологубе. И, наконец, я заявилась к нашей классной на дополнительные по алгебре, решила очередной пробный вариант – не поверите, но мне реально доставляет, когда из 12 заданий получается 11. Стоило мне вернуться домой, как гроза добралась по моим следам из центра до моего района, пролилась ливнем стеной, и снова – грохот, вспышки, изумительный аромат сырого воздуха, приятный прозрачный полумрак. Ночью я наконец-то дочитала последние две главы «Красного на красном» и символично посеяла закладку, которую пользовала в этой книжке – перерыла всю комнату, но не нашла.
18.05.2010 Я проснулась рано утром и поехала в лицей, где первой парой вопреки обыкновению шла история, а на истории – второй и последний зачёт в форме ЕГЭ, и если прошлый был по революции, войне и немного после, то теперь охватывался период от Сталина до Перестройки. Тетрадь я сныкать не пыталась – снова всё писала методом угадывания и в части С растеклась мыслию по древу в двух заданиях из трёх, едва успела закончить – пора было перемещаться в соседнюю аудиторию на письменный зачёт по литературе. Первый вопрос занял всю первую половину пары – но оригинален он не был, мы зачёт по нему уже писали: литературные направления Серебряного века – ведь за весь учебный год мы больше ничего, кроме него, не прошли, начали им и им же закончили. Только если раньше мы писали только определения, историю, представителей, то теперь к каждому стилю надо было присобачить по стиху, к нему относящемуся – но всё это не было проблемой. Затем нас разделили по вариантам, и первый вопрос для нашего требовал анализ всех произведений, описывающих сталинский режим. Я вспомнила семерых авторов с названиями произведений, но подробно разбирать каждого заняло бы многие часы и листы, посему каждый удостоился лишь предложения-другого. А вот второй вопрос был гениален: запрашивал ни много ни мало, а всех русских писателей, поднимавших философские вопросы. Охватить всю отечественную прозу от летописцев до современных авторов – это было бы уже не многие листы, а многие тома, и я ничего писать не стала. Дождавшись, пока допишет Ася, я сдала вместе с ней, надеясь, что нас отпустят на обеденной перемене, ибо очень хотелось жрать, но русичка заявила, что будет ещё русский. Она посмотрела мою работу, спросила, почему я не написала третий вопрос, я ответила, и она вернула мне работу; сначала я подумала, что она вообще ничего не проверяла, но в ответе на второй вопрос были пометки красным: она добавила буквы имён для Платонова и Эрдмана (и больше ни для кого) и зачеркнула слово «роман» применительно к «Котловану» (если это и повесть, то сцуко большая!). Видимо, она хотела, чтобы я дописала третий вопрос, но я не стала и собралась спать; Асе она дала работу по русскому и давала потом остальным, кто сдавал работы по литературе, а мне не дала – а я и не настаивала, а, как завещал дедушка Ленин, стала заменять еду сном. Проснулась, сначала даже почувствовала себя сытой и собралась сходить на социологию, где не была в прошлый раз, когда они писали итоговую контрольную, но вскоре снова ощутила адовый голод и решила социологию пробить и пожрать. Так и поступила

Уйдя давеча баиньки в четвёртом часу, я проснулась сегодня к обеду, пострадала ерундой, поделала алгебру и вывалилась из дому, направляясь, по традиции, до Арбатской, встретившей меня бодрым ливнем с грозой – раскаты грома и вспышки молний виднелись из окна ещё с утра, с утра что-то и моросило. Я приобрела билет в Большой зал на «Робина Гуда», остаток времени проторчала на улице, с удовольствием отмокая, и отправилась смотреть давно ожидаемое кино.
Нет, к «Гладиатору» это не имеет особого отношения – жанры разные, к «Царствию небесному» куда как ближе. «Робин Гуд» - из породы пафосных псевдоисторических блокбастеров, апеллирующих к народным легендам, этот фильм на радость ладно скроен и крепко сшит. Предлагаемые обстоятельства таковы: стареющий Ричард Львиное сердце возвращается из крестового похода и на обратном пути погибает вместе с верным соратником, Робертом Локсли. А меткий стрелок и ловкий напёрсточник Робин Лонгстрейд едва успевает пожинать щедрые подарки судьбы: от первого ему достался добрый конь и корона как пропуск в родную Англию, от второго – верная жена и небольшое имение в Ноттингеме. Самое время опочить на лаврах и радоваться жизни, самозваным господином поднимая голодавшее село, но на место Ричарда заступил его младший брат Иоанн, известный читавшим «Историю Англии» Диккенса как Иоанн Безземельный, король, чьё правление возымело наиболее катастрофические последствия для страны. Его фаворит Годфри под предлогом изымания налогов огнём и мечом привёл на берега Альбиона французскую армию короля Филиппа, и первый удар пришёлся именно на Ноттингем. Наш герой неожиданно возглавит «всю королевскую рать» и, конечно, победит, а неблагодарный Иоанн поставит его вне закона, вынудив уйти в леса и зажить свободной коммуной вместе с малолетними разбойниками. Из истории мы знаем, что Филипп всё-таки завоюет Нормандию во времена правления Иоанна, а Иоанн всё-таки подпишет под давлением феодалов Хартию Вольностей, якобы составленную отцом Робина, мудрым каменщиком (что как бы предопределяет, и вообще масоны повсюду). Но в фильме главное не это, а, конечно же, динамика и размах батальных сцен, ласкающий слух оружейный лязг, красивые лошади и люди, бодрая музыка, грубоватый мужской юмор, правдоподобие антуража, чётко прописанные, пусть незамысловатые, персонажи, и всё это, то, за что мы и любим Ридли, – качественно снято и преподнесено без проволочек. И наконец-то лук стал таким же полноправным героем киновойнушек, как и меч: свистящая в воздухе стрела, сорвавшаяся с тетивы и метко поражающая врага на любом расстоянии – отдельный эстетический фетиш для зрителей «Робина». Да, а ещё – поцелуй со вкусом крови уже немолодых, но ещё харизматичных Рассела Кроу и Кейт Бланшетт. Фильм, как и полагается хорошей эпической картине, смотрится с азартной улыбкой и малопонятным чувством гордости за «своих», а по просмотру оставляет самые вдохновенные и позитивные ощущения. За это можно простить и предсказуемый сюжет, не блещущий оригинальностью и не избегнувший классических штампов жанра, и отсутствие глубокого смысла, и прочее почти неизбежное зло коммерческого кинематографа. Рекомендуется к просмотру желающим нескучно отдохнуть.
[450x300]
Под катом хвастаюсь покупкой

[217x289]
Гуляю. Я могла бы отделаться от читателя лишь двумя словами – «костюмированная мелодрама», но останавливает привычка всё разобрать по косточкам. Позвоночник сегодняшней жертвы таков: брутальный секс-символ Российской империи, верный пёс Екатерины граф Алексей Орлов получает приказ доставить из Италии самозванку, имевшую неосторожность назвать себя сестрой убитого им Петра III. Знающие историю уже поняли, что речь идёт о судьбе несчастной княжны Таракановой: Орлов прикинулся страстно влюблённым, сыграл фальшивую свадьбу на корабле, а по прибытию на родину сдал беременную «супругу» палачам. Страх императрицы за корону, едва не пошатнувшуюся при недавней Пугачёвщине, помноженный на женскую ревность к молодой пышногрудой красавице, не оставил сопернице ни малейшего шанса, а равнодушный к людям подлец Орлов вскоре опочил на лаврах в Хреново, где вывел национальное достояние – уникальную породу рысистых лошадей. В пересказе основа пьесы Зорина увлекательна, на деле же она представляет собой череду выспренных диалогов в избитых мизансценах, нередко заставляющих заскучать, и спектакль «берёт» публику преимущественно оформлением – частой сменой роскошных исторических туалетов и настоящими левретками. Да и Алексей-Вдовиченков вызывает приглушённые повизгивания дам, то профессионально бычась с устремлённым в зал взором, то эротично вздыхая в микрофон – теоретически, в нём должны бороться личные чувства и гражданский долг, но очевидно, что понятия чести и совести для него давно потеряли ценность и вертятся, что дышло, согласно направлению корыстных интересов. Елизавета-Дубровская тоже, теоретически, должна потерять голову от любви и затем жестоко разочароваться, однако то чрезмерная сдержанность до деревянности, то переигрывание не способствуют сострадания к героине – кажется, что она так же, как Орлов, только играет в любовь, ведя свою собственную шпионскую интригу, но заигралась и проиграла из-за самонадеянности. Не радует и Екатерина-Аронова, неизбежно комичная благодаря своему «сельскому» акценту и потому слишком «мирная», по-домостройски домашняя для тирана в юбке, умело и безжалостно чередующего кнут и пряник, не испытывая никаких привязанностей к своим не менее лицемерным подданным. Если бы не все эти недостатки, постановка могла бы получиться пронзительной по психологии и/или острой по социально-психологическому смыслу, а ведь недостатки это не единственные: если персонажи первого плана обладали хоть какими-то характерами, то второстепенные появлялись и исчезали, исполняя исключительно декоративную функцию. Лишь одно исключение приятно удивило – Григорий Орлов (Завьялов), действительно влюблённый в «матушку», слепо и мучительно, ревнивый, немного истеричный отставной фаворит с гордой осанкой аристократа и непринуждённой хромотой солдата. Если вспомнить Григория из спектакля Мира искусства «Всему виной была её корона» в исполнении Кравцова – старого, теряющего рассудок, - несложно представить, как Григорий-Завьялов пронесёт через всю долгую жизнь поклонение Екатерине и горечь утерянного её расположения. Впрочем, ради харизмы талантливого актёра остальной пафос высидит не каждый – поэтому в общем и целом спектакль рекомендую горячим поклонникам романтики напудренной эпохи дворцовых переворотов.
Спектакль закончился, я с удовольствием вышла на вечерний Арбат и, останавливаясь поглазеть на выступления разнообразных талантов, вернулась на Арбатскую, приехала домой, отвлекаясь на всё подряд в своё удовольствие, написала рецензию. Завтра надо бы, помимо прочего, «Робин Гуда» посмотреть, посему до завтрашнего поста и прощаюсь)

[245x243]
11.05.2010 Когда заканчиваешь писать рецензию в четыре ночи, под пение птичек, заводить будильник глупо, поэтому я благополучно забила на лицей и проспала до полудня, когда мама уехала к бабушке в больницу и оставила меня одну страдать ерундой. В её отсутствие произошло два телефонных звонка, прекрасно иллюстрирующих выражение «одна хорошая новость и одна плохая». Хорошая заключалась в звонке из РГГУ, сообщавшем, что я попала в третье место олимпиады по русскому (пруфлинк), то есть, как только получу аттестат, уже стану студентом тамошнего филфака по нужному мне отделению истории театра и кино. Плохая – в звонке от нашей классной, которая поздравила меня с двойкой за пробный ЕГЭ по алгебре и потребовала маму на следующий день к директору, то бишь передо мной открылись широкие перспективы этот самый аттестат не получить. Интересно, напишут ли об этом в какой-нибудь газетёнке? Так и вижу заголовок: «победитель олимпиады учится в ПТУ». Ведь не поверят, подумают, что я из протестных соображений завалилась – чтобы ЕГЭ по алгебре для гуманитариев отменили. Нет, я не шучу, меня действительно не пугают никакие расклады событий, хотя потом наверняка будет мучительно больно за бесцельно проведённые в каком-нибудь кулинарном техникуме молодые годы. Мама вернулась, мы спокойно и трезво (отсутствие в доме бабушки и папы определённо положительно на ней сказывается) обсудили возможность приискать мне репетитора, раз уж она так этого жаждет, потом я пообедала и отправилась в ГИТИС на консультацию к Степановой, набирающей заочный курс. Знакомых заочников было человека четыре, плюс какая-то незнакомая девушка, да я (11 класс) да Марго (10 класс); мы думали, что пройдёт нечто вроде коллективного собеседования, но нас вытурили в соседнюю пустую аудиторию и вызывали на ковёр по одному. Марго не пошла туда вообще, зато поддерживала всех волновавшихся; Аня волновалась больше всех и пошла последней, хотя в ГИТИС пришла первой. Мы по очереди опозорились, кто на чём; Степанова словно услышала о том, как я пожаловалась девчонкам на то, что знаю всё, кроме дат. Начала она с того, как меня зовут (фамилию расслышала с третьего раза), что я делаю на консультации для заочников, что читала, что планирую делать в театре и почему, как к этому относятся родители, потом спросила о самом непонравившемся спектакле; я с грехом пополам вспомнила «Сон Гафта», она начала требовать обоснуя, я не совсем понимала, что именно она от меня хочет, и дело дошло до даты основания «Современника», которую я точно вспомнить не смогла. Мне долго объясняли, почему без знания истории невозможно судить о спектаклях, и отпустили; больше к ней наведываться мне неохота, а консультации Пивоваровой я уже не так боюсь и даже с нетерпением жду, когда она что-нибудь скажет уже о моих рецензиях. Отмучившись, – а все отмучившиеся ждали остальных и каждого спрашивали об успехах переговоров, – мы с Марго и Аней пошли в Дом Книги, где Аня разорилась на антикварное издание Алперса за 800 рублей, а Марго хотела найти какой-то роман, который «теоретически ещё не вышел», забыла название, не смогла позвонить из здания, вышла позвонить на улице, так и не узнала – и в итоге мы посидели и полистали Книгу рекордов Гиннеса за первое полугодие 2010-го. Потом вернулись к метро, расстались, я приехала домой, пострадала ерундой, вышла гулять с Нашим радио почти в десять, немного погуляла – пришла домой спать. А ещё этот вторник памятен тем, что я стала тысячником. Мелочь, а приятно и, как-никак, некая веха в блоггерствовании, нечто, о чём я и не мечтала три с половиной года назад, хотя никогда не гонялась за популярностью. Думаю, стоит поблагодарить всех, кто по тем или иным причинам счёл моё Гнездо интересным для себя, – да, ЖЖшников это тоже касается. По такому случаю, да и потому что Аня Гулицкая напомнила, я завела, как давно собиралась, Formspring - это такая штука, где мне можно подписавшись или анонимно задать любой вопрос, а я честно отвечу, если сочту нужным. И не забывайте, что в эпиграфе ещё много ссылок – например, на Афишу и СтихиРу.)
Далее неинтересно)

More Симпатяга Чанс Уэйн не состоялся как актёр, зато состоялся как жиголо. Вовремя подхватив падающую с кинематографического олимпа звезду Принцессу Космонополис, пожилую актрису, страдающую провалами в памяти, он надеется заполучить контракт на роль в фильме, чтобы снискать расположение отца своей девушки – мэра своего родного городка. Тело Принцессы требует гашиша и секса – но чего только не сделаешь ради такой-то цели!.. Обладательница яркого таланта Неелова играет свою героиню сочно, живо, многогранно и неоднозначно, а во втором действии с не меньшими искренностью и самоотдачей появляется уже в роли той самой девушки, Хэвенли – несчастного хрупкого существа на пуантах, загубленного неудачной операцией после болезни, которой заразил её зарабатывающий удовлетворением миллионерш Чанс, принесённого в жертву амбициям отца. Она увядает, как сухой тростник, который частоколом выстраивает вокруг себя, отгораживаясь от мира, мечтая только о монастырском покое. Ей не нужна громкая слава, и мальчик, с которым она плавала в море, уже не тот – она не осуждает его, но и не любит. Да вряд ли любит и он: только свободный человек способен на любовь, а Чанс не умеет ничего, кроме как служить чужим прихотям, он – профессиональный раб, живая игрушка, йоркширский терьер для дамских сумочек. Он так правдоподобно, так органично ласков, что поначалу вводит в заблуждение не только зрителя, но даже и многоопытную Принцессу – она почти поверила, что действительно что-то значит для этого человека, что он заботится о ней по доброте душевной… но такого рода отношения – не более чем работа, и, достигая желаемого, Чанс легко забывает о своей покровительнице. А она охотно отвечает ему взаимностью по привычным правилам игры, между ним и Голливудом выбирая Голливуд: ведь они – «чудовища», их интересует только собственное благополучие, а что-то делать для других они будут только ради выгоды. Но если она – «чудовище», добивающееся всего своими силами, активный деятельный хищник, жадный до жизни, королева «страны людоедов», то он пытается жить за чужой счёт, паразитировать. Её тело немолодо – зато молода душа, а в его молодом теле душа состарилась и умерла бы вовсе, если бы он не успел понять, что путь пассивного содержанца – путь тупиковый, превращающий живое существо в безвольную и бессмысленную вещь. Чанс не хочет стать «частью багажа», разделить участь многих себе подобных альфонсов, тихо деградирующих на поводках у богатых хозяек – но цена отречения от собственной сущности высока, она требует не только духовного, но и физического акта. Брат Хэвенли угрожает ему кастрацией, что, фактически, оставит Чанса без средств к существованию – но наш прозревший и повзрослевший герой останется в городе и тем самым добровольно пойдёт на эту расправу с символом своего сексуального рабства. Он сравнивает себя с крысой, которая, попав в капкан, отгрызает себе лапу – и, истекая кровью, умирает свободной. Теннеси провозглашает свободу высшей ценностью, выше жизни – и уж тем паче выше денег, карьеры, юношеской заносчивости и гордыни, удовольствий и прихотей. Никакого сладкоголосья: бескомпромиссный моральный максимализм Теннеси, как всегда, граничит с жестокостью, а Серебренников ещё больше заостряет линии его рисунка, вводя в спектакль гротескный макабрический фарс. Перед началом основного действия нас встречают четыре девушки, играющие своими голосами, своей пластикой, как самодовлеющими средствами художественной выразительности – и вдруг они надевают седые парики и вульгарные бутафорские «телеса»: преображаются в отвратительных похотливых старух, постоянных жилиц богадельни, где останавливаются на ночлег Чанс с Принцессой. Эти старухи, как макбетовские ведьмы, обмениваются абсурдными репликами, сочинёнными Ниной Садур, визгливо хохочут, по-птичьи кричат, постоянно присутствуют рядом с героями, напоминая о том, что душа способна погибнуть прежде телесной оболочки. Вторая, не менее пугающая сила – подручные сына мэра, Томми-младшего: ну и что, что это интеллектуально недоразвитый моральный урод, читающий по слогам и вешающий кошек – на его стороне сила и власть, и одинаковые люди в костюмах будут следовать за ним. И – монашки с серпами, совершающими казнь над грешником как ритуальный танец под пасхальные песнопения. Рядом с этими вполне понятными метафорами вырастают и более абстрактные, допускающие бесконечное множество трактовок и интерпретаций – или не вызывающие их вовсе; но не страшно не проникнуть в каждый уголок режиссёрской концепции: главное – поймать волну атмосферы, а уже воспринимать, чувствовать, обдумывать, анализировать – самостоятельно. И – обязательно.
More once more
[358x249]

[290x264]
More Я купила программку, получила ещё два халявных календарика, на сей раз – с фотографиями из сегодняшнего спектакля, не успела приткнуться на диване – прозвучал первый звонок, я пошла в партер, методом проб и ошибок нашла свободное место в середине третьего ряда. Зал снова почти полностью заполнился; отстояли минуту молчания, и начались «Пять вечеров» Огарёва.
«Пять вечеров» - спокойная, размеренная сказка с хорошим концом о любви, заново обретённой после разлуки, растянувшейся на все годы войны. Типичная советская пьеса: на первый взгляд – о том, что заполярный дальнобой – не менее полезный член общества, нежели главный инженер крупного завода, на самом деле – о том, как важно не бояться быть самим собой, бороться за своё счастье, принимать других такими, какие они есть, и себя – не «неудачником», а самодостаточной личностью. Достаточно банальные прописные истины, вполне предсказуемый сюжет, никакой особой ширины, глубины и прочих измерений – посему общее течение спектакля несколько скучновато, несмотря на качественный юмор и во всех отношениях достойную актёрскую игру. Воет, как давеча в «Трёх сёстрах», метель, прикатились откуда-то, словно из Туминасовского «Маскарада», огромные снежные шары, и кажется, что за пределами квартиры, где судьба сводит мужчину и женщину, юношу и девушку, больше ничего нет – пустота, холод, одиночество. Поэтому кто бы ни ушёл оттуда – обязательно вернётся назад, чтобы с типично русской решимостью, хряпнув пару рюмочек беленькой, разрешить все недопонятости, недосказанности и прочие препятствия на пути к простому человеческому благополучию с белыми скатертями, мимозами в банках и катанием на коньках. Бытовуха? Но не стоит забывать, что именно такой пасторали хотелось людям в пятидесятые годы прошлого века, а кому-то хочется и сейчас. «Только б не было войны!» - скажет в финале главная героиня. Этот спектакль с его умиротворяющей, согревающей домашней атмосферой, тонкой лирикой, почти поэзией, смотреть легко и приятно – дабы отдохнуть от более тяжёлых вещей, и при этом осмысленно.
Очередные три часа в «Современнике» остались позади, я вышла под приятную тёплую морось, двинулась к метро по бульвару, и через примерно десять минут начался праздничный салют. Фейерверки виднелись за деревьями, фонарями и крышами домов по обе стороны бульвара, а по тучам роскошно метались в причудливом танце отсветы прожекторов – я пыталась уловить эту красоту фотоаппаратом, но ничего толком не вышло. Народ где шёл, там и остановился и смотрел в небо; на площади кричали «Ура», скандировали «Рос-си-я» и прочими способами шумели, у меня в голове играли военные песни, было и радостно и грустно, и очень сильно захотелось, чтобы никогда Россия не слышала других залпов, кроме гулкого грохота этого салюта. Но вот закончились золотые, малиновые, зелёные, лиловые вспышки, и как бы ни хотелось бродить под дождём по ночной столице, желательно босиком, пока он ни кончится, пришлось спускаться в подземку, ехать домой, садиться за рецензию, пытаться, отвлекаясь почём зря на что ни попадя, написать побольше, что всё равно не увенчалось особым успехом. И вот остаётся только уползти спать, поскольку спать очень хочется, попрощавшись до завтрашней рецензии. С Праздником всех ещё раз!

Ещё утрами чёрный дым клубится
Над развороченным твоим жильём.
И падает обугленная птица,
Настигнутая бешеным огнём.

Ещё ночами белыми нам снятся,
Как вестники потерянной любви,
Живые горы голубых акаций
И в них восторженные соловьи.

Ещё война. Но мы упрямо верим,
Что будет день, - мы выпьем боль до дна.
Широкий мир нам вновь раскроет двери,
С рассветом новым встанет тишина.

Последний враг. Последний меткий выстрел.
И первый проблеск утра, как стекло.
Мой милый друг, а всё-таки как быстро,
Как быстро наше время протекло.

В воспоминаньях мы тужить не будем,
Зачем туманить грустью ясность дней, -
Свой добрый век мы прожили как люди -
И для людей.

© Георгий Суворов, 1944
[470x343]

Ещё страничка Три сестры в белых ночных рубашках стоят на мосту. Они ещё не раз будут взбегать на него и останавливаться, вглядываясь в бездну зала, словно раздумывая: прыгнуть, не прыгнуть? Вокруг них воет и кружит метель, под ними кружится каруселью, как в водовороте, внешне благоустроенный быт. Его словно затягивает в воронку, незаметно, но неотвратимо – и он будет зримо разрушаться, распадаться в предпоследнем акте, чтобы в последнем никому уже не хотелось возвращаться в дом. Я уже видела двух «Трёх сестёр» - на Покровке и в Мастерской Фоменко, поэтому не удержусь от сравнительного анализа: если у Арцибашева и Фоменко этот быт создавал ощущение уюта, то здесь, в сценографии Зайцева, он неожиданно превратился в ту гибельную бытовуху, которую, должно быть, и подразумевал Чехов. Нет, я не верю в формулировку «среда заела человека», я знаю, что каждый сам виноват в своей жизненной нереализованности – но на спектакле «Современника» я впервые поняла, что в том мире, в котором живут сёстры, жить невыносимо. На Покровке был праздничный семейный стол, у Фоменко – врезавшаяся в память утончённая красота декораций… не хочется употреблять устаревшее и расплывчатое понятие «мещанство», но здесь было именно оно в худшем своём значении. И в первую очередь благодаря Наташе, которая в других театрах терялась, превращалась едва ли не в «четвёртую сестру», а в исполнении Плаксиной была наконец-то резко и остро обрисована воплощением хищнической алчности, пошлости, цинизма, ханжества и лицемерия. Это настоящее чудовище, Тартюф в юбке, улыбчивый, белый и пушистый, но при необходимости восстановить порядок выпускающий когти. Не меньше воротит и от Прозорова (Древнов) в последних актах да Кулыгина (Юшкевич): хоть они искренне никому зла не желают, а только отчаянно убеждают самих себя в своём же благополучии, их монологи в пустоту, не требующие слушателя и никого не слышащие, способны доконать любого. Настолько ярко обрисованными второстепенными персонажами остальные наши две постановки не похвастаются – и нельзя не добавить в их ряды самым первым, самым выпуклым, полнокровным и живым доктора (Узденский), в других спектаклях «отсутствовавшего» начисто. Не поймите яркость как сатиру: о том, что Чехов – не Гоголь и его акварельным краскам чужды жирные мазки, в «Современнике» не забывают, хотя обращаются с пьесой без ностальгии по эпохе «вишнёвых садов», чем грешат режиссёры-классики. Да и навязчивый призыв «трудиться» встречен не с сочувствием, а со здоровой иронией – каждый раз этот глагол из уст никогда не работавшего Тузенбаха (Стебунов) вызывает смех публики. В отличие от обаятельнейшего барона из «фоменок», он инфантилен и наивен, действительно нелеп, его действительно непросто было бы полюбить – и это не плюс и не минус, это просто органичная часть общей мелодии спектакля. Теперь о камертоне – о сёстрах: если у Фоменко сёстры были слишком похожи друг на друга, то питомицы Волчек близки к великолепным сёстрам Арцибашева по психологической тонкости, искренности и самоотдачи в игре. Их слезам безусловно веришь, так что трагизм в этой трагедии наличествует… но – вот вам ложка дёгтя в бочку мёда: его маловато. Прощание Маши (Бабенко) с Вершининым (Ветров), реакция на известие о гибели Тузенбаха – сцены, исполненные на Покровке и у Фоменко с должной пронзительностью и при этом лаконичностью – в «Современнике» слишком прямолинейны и оттого холодноваты. Не удался и Солёный – Смольянинов играет его в привычной «быдловатой» манере, сильно сужая его образ, который у Фоменко, опять-таки, был не лишён лирического налёта. Однако я по-прежнему не выношу окончательного вердикта, какой из трёх спектаклей лучше, какой хуже: пожалуй, каждый по-своему хорош, все вместе они складываются в некую относительно цельную картину. А чеховский текст, хоть и почти уже заученный наизусть, в любом случае приятно слышать.
Три часа спектакля пролетели незаметно, я пошагала по бульвару обратно к метро, и вот я дома. Прощаюсь до завтра, до новой рецензии)
[530x200]

Послав будильник, я проспала первую пару литературы, но к истории сочла своим долгом с грехом пополам подняться, покидать в портфель всё необходимое, одеться, позавтракать и вывалиться на свет Божий. На свету – только бы гулять: тепло, солнечно, цветут одуванчики и вишни, пыль хрустит на зубах… я подошла к остановке, и тут меня начал кто-то круто вспоминать – икота, проще говоря, началась. Я сперва понадеялась, что по дороге в лицей она пройдёт, но когда я умудрилась зевнуть и икнуть одновременно и на меня испуганно обернулась вся толпа, я поняла, что это знак свыше. И, стоило подъехать маршрутке, которую я столь долго ждала, я невозмутимо поднялась с заборчика, на котором сидела, и отправилась обратно домой. Не успела я пройти и десяти метров, как икота прошла как и не было, но возвращаться я не стала, а зашла в магазин, вернулась домой, продуктивно пострадала ерундой, а после обеда решила: пробивать – так с пользой, если в такой удобный случай не позаботиться о выпускном наряде – руки уже никогда не дойдут. И я снова отправилась на остановку, дождалась любимой сороковой маршрутки, с ветерком прокатилась по Кутузовскому до Киевской и пошла на штурм второго этажа Европарка со всеми его многочисленными бутиками. Задача максимум заключалась в следующем: найти белый костюм, белые или цветастые джинсы, чёрную или красную рубашку, а с туфлями да поможет мне потом ЦентрОбувь. Сперва я ловила по максимуму кайф от своего первого в жизни и, возможно, последнего полноценного шопинга – лёгкой танцующей походкой обходила бутики, угорала над каждой несуразной тряпкой, двигаясь по периметру кругового центра этажа, а «лучи»-коридоры решив оставить на потом. Придумала я себе и достойную мотивацию: пустить сумму, которая останется после закупки, на билет в театр на седьмое, даже если восьмое не будет выходным днём. Очень быстро я углядела где-то белые джинсы, понравившиеся кремовым оттенком, сразу забыла, где, вскоре нашёлся и с первого взгляда влюбивший в себя костюм; примерив его и убедившись, что он как на меня скроен, я запомнила название бутика и пошла искать дальше. Хватило моего запала ровно на весь круг и на пару бутиков ближайшего из «лучей», после чего голова пошла кругом, простите за каламбур, от духоты, попсы и обилия разноцветного шмотья, в котором приходилось неустанно копаться, и вся привередливость куда-то резко улетучилась. Благо в последнем из этих пропаленных мною бутиков оказались красные рубашки, и я решила от изучения предложений перейти к созданию спроса – приобрести по очереди тот пиджак, те джинсы и эту рубашку соответственно. Запомнив бутик с рубашками, я вернулась в бутик с пиджаком, и там мне его завернули в бумажку, свёрток заклеили фирменной наклейкой и положили в фирменную сумку, а на ручке сумки завязали лиловый бантик – и всё это медленно и серьёзно. А вот с джинсами было сложнее: те, кремовые, стоили дороже костюма, и пришлось от них отказаться; я помнила, что где-то видела славные белые клешаки, вот только где?.. В поисках злосчастных клёшей я трижды (!) обежала все ранее пройденные мною бутики, нашла только нечто отдалённо на них похожее, но примерка показала, что они мне велики – пришлось обегать четырежды и искать что-нибудь третье. В итоге были куплены славные белые джинсы с дырками на коленках, а на рубашку средств у меня уже не осталось – впрочем, они не в дефиците. Зато главное у меня уже есть, и даже, оказывается, и костюм, и джинсы – французские, и вообще Феникс сцуко пафосный и в таком виде хоть сейчас на свадьбу в качестве жениха. С сумками, замученная, решительно не понимающая, какую нахрен релаксацию находят люди в беготне по магазинам, я, заглянув на четвёртый этаж в Build-a-Bear Workshop, покинула Европарк, зарекаясь возвращаться в его бутики – а то было приглянулась мне там по ходу поисков шёлковая рубашка в ромбик, посмотрела на цену – 20 тысяч, бугага. Возвращалась я домой снова на сороковушке, успела ещё достаточно пострадать ерундой, завтра – таки в школу, потом на курсы. Прощаюсь до седьмого ;)
[391x269]

Лечь спать в районе пяти утра, когда начало светлеть небо, мусоровоз шумно опорожнил контейнеры под окнами, запели птицы и чаще стали проезжать автомобили, было как-то очень по-летнему, вот только проснуться потом мне удалось только к часу дня. Снилось много всякой обрывочной ерунды, в частности, сначала я попала на какую-то фотосессию группы Enthroned, которую я сто лет уже не переслушивала и которая в этом сне вообще на меня внимания не обращала, потом у меня на кухне какое-то существо с короткими светлыми волосами, непонятно какого пола, потому что лицом не поворачивалось, попыталось по моему же совету убиться об стену с разбегу головой, но безуспешно. Встав, я пропалила афишу Яндекса, слабо надеялась попасть на второй фильм про Айрон Мэна в Брест на половину третьего, но выпустили меня только тогда, когда я начинала опаздывать на половину четвёртого в Художественный. На будущее: билеты в кино, как и билеты в театр, покупать по возможности заранее – может, хотя бы денег пожалеют. Однако я бегом догнала маршрутку, бегом добралась от Арбатской до кинотеатра – и мне повезло: в кассе оставался один-единственный, последний билет в Малый зал на первое место первого ряда за 110 рублей. В зал я вбежала, когда ещё шла реклама, и, найдя своё место, я, пару раз подвинувшись, дабы две парочки, желавшие сидеть рядом, оказались у меня по бокам, начала смотреть фильм с середины первого ряда.
Теоретически продолжения должны превосходить своих предшественников, однако обычно оказывается наоборот. И только «Железный Человек-2» воплотил теорию на практике: при всех достоинствах первой части, он вышел не менее смешным, также практически непредсказуемым и ещё более динамичным и зрелищным – проще говоря, ярче, громче и масштабней. Отличная музыка от AC/DC и прочих, впечатляющие спецэффекты, бодрое развитие событий – идеальные пропорции для продукта, призванного доставить и забыться сразу же по выходе из кинотеатра… зато качественно доставить! Это вам не 3D-мультики – это экшн, о котором хочется сказать: «сделайте из этого компьютерную игру, я тоже так хочу». Чего и следовало ожидать, у перевоспитавшегося Тони Старка после финальных титров первого фильма проблем только прибавилось: новый государственный оружейник, клоун с замашками Тёмного Властелина, мечтает прибрать к рукам его костюм, а батарейка, спасающая его от смерти, одновременно медленно убивает его заражением крови тяжёлыми металлами. Собственный легкомысленный шоуменский нрав только усугубляет положение, а тут, откуда ни возьмись, появляется новый антагонист – сибирский вундеркинд Ваня Ванко, который любит птичек и своего покойного отца, кинутого Старком-старшим, и естественно одержим праведной местью. Чтобы добраться до ненавистного Айрон Мэна, он умудряется создать свой вариант знаменитой брони в самых что ни на есть кустарных условиях, фактически повторяя подвиг самого Тони, работавшего в афганском плену. А наш герой, как обычно, проявляет себя не пафосным спасителем человечества, а обычным человеком, пустившим всё на самотёк, то бишь под откос, и включившим мозги только после того, как над ним встали с палкой (хоть после включения мозги и придумали маленький адронный коллайдер и синтезировали новое вещество) – почему, собственно, мне и симпатичен Железный Человек. Хэппи-энд неизбежен: лучший друг, любимая секретарша и сексапильная тайный агент Чёрная Вдова, тоже, как и Ванко-Хлыст, русская, вовремя придут на помощь, и американцы снова усвоят две простые истины своего кинематографа: в случае опасности их никто, кроме супергероев, не спасёт, а если штатам ничего не угрожает – значит, мир воцарился во всём мире. При всём обаянии Дауни-младшего, в этом фильме его явно было меньше, нежели Микки Рурка – тот со своей брутальной харизмой явно перетягивает одеяло на себя, но плюс это или минус – дело вкуса. И обидно, что трогательная сцена из трейлера в фильм не попала, а момент победы над Хлыстом вырезали не то из фильма в целом, не то не показали из-за неполадок во время сеанса – но как-то его все упустили, да и вообще концовка скомкалась, словно в спешке. В остальном получилась очередная грамотная экранизация комиксов, рекомендованная таким же поклонникам этого жанра, каковым продолжаю оставаться я, хотя комиксов давно не читаю. Теперь – ждём «Мстителей», «Тора» и прочих годы назад заявленных проектов.
По окончании сеанса я с удовольствием прогулялась по Арбату до Смоленки под очаровательным прохладным дождём, дома успела помыть башку и теперь уже сматываюсь из сети, ибо завтра в школу – неожиданно, даXD Прощаюсь до ближайшего культурного мероприятия)
[342x228]

Спать я себя давеча таки упинала, и что-то мне даже снилось – а именно, что я в немаленьком коллективе каких-то хиппи рассаживаюсь на местной остановке по автобусам, аки дети, собравшиеся в летний лагерь. Причём поездкой явно руководила я сама, следя, чтобы никого и ничего не забыли, а на ночёвку мы расположились… в бывшей моей квартире на первом этаже. Автобусы встали в ряд во дворе, мы набились по комнатам, а поутру снова пришлось всем раздавать пинки и разгонять по автобусам. Проспав часов до одиннадцати, я вернулась к страданию ерундой и преуспела в этом занятии, а после обеда, как водится, отправилась в театр. На сей раз мой путь лежал до Чистых Прудов, где я неспешно прогулялась по бульвару до старого доброго театра «Современник», где давненько не была, а теперь, в мае, бывать буду часто, ибо дёшево. Внутри пахло как в больнице – чем-то вымыли полы; я приобрела программку, нашла себе место на диване почитать книжку и с первым звонком отправилась штурмовать партер – не свою, конечно же, откидушку в 11-м ряду, а где поближе. Слишком близко остаться не удалось – пришлось довольствоваться серединой ряда эдак седьмого, выглядывать за головами впереди сидящих происходящее на сцене – а происходила там постановка пьесы Коляды (не нуждающегося, я полагаю, в представлении) «Мурлин Мурло».
Время действия – конец 80-х прошлого века, место действия – мифический Шипиловск, городок тотальной и беспросветной безнадёги, где всё население днём работает на химическом заводе, вечером пьянствует, телевизоров не держит, потому как «облучают», а по радио то давно покойный Левитан, то Ванга обещают конец света. И этого конца все ждут с лихорадочным нетерпением – как желанного избавления от зелёной тоски. В семью, где младшая дочь Оля по прозвищу Мурлин Мурло (Белоусова) страдает галлюцинациями после того, как увидела НЛО, а старшая (Козина) потеряла мужа и обречена на одинокую старость, и обе мечтают о чём-то большом и чистом, о детях и о том, как бы вырваться из своей глухомани, попадает столичный очкастый интеллигент (Хаматов) – видимо, с целью поднабраться свежими впечатлениями. Этот герой, созданный, очевидно, с расчётом на то, что наивная публика сперва воспримет его как положительного, с любопытством естествоиспытателя наблюдает за странностями быта, записывает колоритные фразочки, восхищается «духовностью» юродивой Оли, которой «Бог является», и втихаря пописывает свой «великий роман», должный спасти человечество. Однако, будучи дважды битым соседским гопником (Смольянинов) – самым адекватным в своём жизнелюбии, хоть и быдловатым персонажем – и разочарованным в непорочности Оли и своих идеалах заодно, очкарик не выдерживает и смывается, ломая тем самым жизни барышням, поверившим в него как в мессию, представителя мистического «Центра», всё обо всём знающего лучше и правильней. И, совсем уж мифически, вместе с судьбой бедняги Мурлин, над которой грязно надругался человек, которого она полюбила, рушится весь Шипиловск, таки дождавшийся своего апокалипсиса – видимо, по-солженицынски, «без праведника не стоит село». Сей сюжет не нов и предсказуем – по крайней мере, для читавших «На дне» и поздние аналоги, – только, по сравнению с горьковской ночлежкой, гиперболизирован по максимуму, а так – даже язык этих двух пьес чем-то неуловимо схож. Можно было запросто запороть постановку, скатившись в обличительный пафос, выжимающие слезу сантименты или нагнетённую мрачность, но её создатели – Волчек и Гармаш – не сгущают и без того фактурные, лишённые каких бы то ни было полутонов краски своего материала, а просто констатируют факты, предоставляя публике самой рассудить нехитрые морально-этические конфликты. Впрочем, гораздо приятнее, нежели пытаться копать глубже на поверхностной ниве философии Коляды, радоваться актёрской игре – живой, искренней, выразительной, с самоотдачей, но без перегибов. В типических, в принципе, персонажей начинаешь верить, сочувствовать им, в первом акте – смеяться (спектакль заявлен как «комедия», и по началу в нём действительно достаточно качественного юмора), во втором – бояться за них. Выходишь со спектакля с ощущением тяжёлым, но удовлетворённым: вещь просмотра стоит.
Я вернулась по бульвару к метро, когда доехала до родной Молодёги – началась гроза, натурально – в начале мая. Молния голубого цвета газовой конфорки горизонтально освещала небо с одной стороны, потом подоспевал гром, поливал ливень, под которым я и встала ловить кайф возле автобусной остановки. Дождь уже почти прошёл, когда наконец объявился душный автобус и привёз меня домой. Отвлекаясь и ленясь, я с грехом пополам накатала вышеизложенную рецензию и теперь надеюсь оторваться от игры в алхимию и пойти спать. Прощаюсь до завтра)
[353x234]

[244x298]
Про сон По началу спектакля я испугалась было, что увижу очередную скучнейшую бракоразводную комедию, каковых множество – однако в сей отечественной сентиментальной мелодраме развода так и не произошло, редкие проблески юмора оказались, на безрыбье-то, относительно смешными, а вместо миллионеров нам показали «всего-навсего» известного тележурналиста. На сцене выстроили целую многокомнатную квартиру, время от времени принимающуюся утомительно вращаться, заполняя музыкальные паузы – а саундтрек несложно угадать по названию: «Путники в ночи» - и есть те самые «Strangers in the night» Синатры. С первых мгновений сюжета зрителя ввели в курс дела: Ира (Легчилова) застукала своего благоверного Сергея (Бочкин) с молодой любовницей-«дипломанткой» (дипломаткой? Дипломницей?) и с досады возьми да ляпни, что-де и сама провела в поезде нескучную ночь с неким незнакомцем. Собственно, больше ничего примечательного за все последующие два с половиной часа так и не произойдёт – наши герои только и будут мусолить тему злополучного адюльтера жены, после каждого шаткого примирения раз за разом возвращаясь к ней снова, а разбавлять нескончаемую ругань на два голоса в наиболее острых моментах будет комический персонаж – охочий до выпивки «свадебный адмирал». Не надейтесь на глубокую философию о любви, браки и верности – углубляться в психологические мотивы поступков друг друга Сергей и Ира не станут, зато неоднократно соврут, обвинят друг друга во лжи, спровоцируют на приступ ревности (Отелло курит в кустиках), попытаются расстаться, даже поклянутся здоровьем новорожденного внука Акакия (у несчастного младенца незамедлительно случатся кашель и понос) и пригрозят самоубийством, признаются в любви, всё простят и опять в чём-нибудь обвинят. Но стоит отдать должное актёрскому дуэту: играют оба с максимальной экспрессией и самоотдачей, в прямом смысле этого слова – на нервах, остаётся только гадать, сколько дней после такого спектакля будет восстанавливать голос Легчилова, практически весь свой текст вынужденная исполнять рыдающим криком. Не актёры и тем паче не режиссёр (каким бы то ни было авторским почерком в мизансценировании и не пахнет) виноваты в том, что сама пьеса Данилова – не в моём вкусе: хэппи-энд (весьма сомнительный, надо сказать) предсказуем ещё до поднятия занавеса, интриги не получается, сочувствовать некому, не о чем задумываться ни во время, ни после спектакля. Впрочем, и заснуть не получается, так что «Путники» - ещё отнюдь не худшее, чем можно скоротать вечер с желанием отдохнуть мозгами.
Спектакль закончился, я выползла на улицу – было ещё светло и очень тепло, я вернулась к Арбатской по бульварам, приехала домой. Сейчас мне предстоит непростая задача – оторвать себя от клипов Аквариума и Сплина, исправно помогавших мне отвлекаться от ваяния рецензии, и упинать себя спать, дабы завтра снова отправиться в театр. Прощаюсь на сутки, соскучиться не успеете, с Первомаем всех)

[216x324]
Пара страничек дыбра «Приглашение на казнь» - мой любимый из романов Набокова, и при этом один из наиболее малоизвестных. Фантастическая антиутопия, мир, населённый гротескными персонажами, живыми пародиями, бездушными куклами, способными не на человеческие чувства, а только на эмоции – в частности, предельное веселье. Эти клоуны могли бы быть смешными, если бы они были в меньшинстве – однако их ужимки не веселят, а пугают, потому что шуты правят бал, в их власти – единственный не похожий на них человек. Его зовут Цинциннат, и он приговорён к смертной казни за самое страшное преступление – непрозрачность, то бишь – индивидуальность, мыслящую и творческую личность, чьё существование всерьёз угрожает морально выродившемуся обществу. Своего героя, ожидающего смерти среди шабаша уродов, не понимающих его и безразличных к нему, великолепный актёр Евгений Редько играет натянутыми нервами наизнанку, в постоянном предельном напряжении, настолько убедительно и достоверно, что ему веришь с первой секунды и до последней, какой бы сложной для исполнения ни была эта роль. Наблюдая за длящимися день за днём страданиями Цинцинната в камере, понимаешь, что самая страшная пытка – не холодная рассудочная жестокость, а навязчивая доброжелательность тех, для кого казнь – увлекательное и «поучительное» зрелище, не более чем удовольствие, яркое шоу. Содрогаешься от омерзения, узнавая в них повадки некоторых встречаемых в жизни индивидов, которых так и тянет задушить за приклеенную к лицу с пустыми глазами карнегианскую улыбку. Но на эшафот должны взойти двое – не только Жертва, но и Палач, персонифицированная Смерть – месье Пьер. Смерть всегда любит того, кто становится её избранником, хоть умирать от любящей руки ничуть не лучше, чем от ненавидящей – а Пьер к тому же пытается обманом добиться взаимности. В роли Пьера ещё один талантливый мастер, Пётр Красилов, на глазах превращается из жалкого и нелепого болтуна, которого невозможно принимать всерьёз, в величественную инфернальную фигуру, властителя свиты заискивающих перед ним марионеток. Меняется не только костюм – меняются пластика, голос, жесты: только что Палач был лицемерно слаб, податлив и мягок, и вот он уже всесилен, твёрд и горд своим положением кумира. Однако рука не поднимается обвинить в подлости любящего убийцу: он гораздо симпатичней и, в конечном итоге, искренней, нежели жена и мать Цинцинната, попытки которых проявить свои рудиментарные привязанности выражаются перверсированно, истерически. Жизнь и Смерть, Жертва и Палач будут обручены, закрепляя вечный союз Бытия и Небытия… но, поднимаясь на эшафот, супруги скинут белый и чёрный костюмы, оказавшись в нарядах двух старинных антагонистов дель арте – Пьеро и Арлекина. Ведь мир – это театр, и когда спектакль оканчивается, актёр-человек сходит со сцены, а маски, за которыми нет ничего, остаются лежать забытым хламом. Так и Цинциннату, чтобы выжить, приходится осознать себя человеком, абсолютно свободным, окончательно прозревшим – и рушится вокруг него от простой и бесконечно сложной истины: «Аз есмь!» бутафорский, иллюзорный кукольный театр абсурда, открывая для него подлинную, реальную жизнь, от которой он не желал отказаться, которую невозможно уничтожить. Это – жизнь не материальная, а духовная, жизнь вечная, в которой нет места смерти, ведь смерть – это всего лишь отсутствие жизни. Необычайно мощной метафорой Набоков напоминает нам о том, что грань между человеком и манекеном тоньше и незаметней, чем рампа, отделяющая зрительный зал от представления, в котором всё – понарошку, и предостерегает от перехода через эту грань – от духовной гибели, от потери лица, которое так просто и заманчиво заменить улыбчивой личиной, вовлечённой в бессмысленную игру. И пусть цена за право быть самим собой – одиночество, отторжение, лишения, боль и страх, та необходимая инициация, о которой я писала в рецензиях уже не раз. А исполнена эта метафора создателями постановки с изысканным вкусом, без прямолинейного социально-политического пафоса и елейного морализаторства: маскарад выпуклых, полнокровных образов в выразительных костюмах и гриме, безупречная игра светотени, замечательная музыка создают «Казни» незабываемую атмосферу по-гофмановски макабрической и по-уайльдовски эстетичной сказки. Отдельные сцены хочется описывать в мельчайших подробностях – но это заняло бы слишком много времени и места, поэтому отмечу лишь один, наиболее сильный предфинальный момент, когда зримая волна воздуха и пыли от упавшего к ногам героев эшафота метнулась в зал, заставив публику вздрогнуть и до самого конца нервно хихикать, словно люди действительно ждали, когда отрубленная голова Цинцинната скатится по наклонному помосту им навстречу. В общем – это надо увидеть, услышать прекрасный набоковский текст, прочувствовать, продумать – пережить очередной экзистенциальный катарсис.
Без малого три часа пролетели на одном дыхании, я вышла из театра, приехала домой, и теперь вот умудрилась катать рецензию до половины четвёртого утра. Завтра можно будет отоспаться, а вечером – с новыми силами в театр. Ждите свежих новостей)

Единое ГЭ Вернувшись домой, я успела пострадать ерундой, а опосля обеда поехала – в театр, конечно же. До Театральной, там два шага до РАМТа – давненько там не была, а теперь вот выбралась на одну из свежих премьер, на второй премьерный спектакль. Обилие детей, в том числе очень маленьких, насторожило сразу, но я мужественно приобрела программку и поднялась к партеру, побродив по экспозиции макабричных афиш какого-то художника и пропалив сувенирно-книжную лавку (миниатюрный томик Кузмина, к счастью для моего кошелька, уже пропал). Вскоре прозвучал первый звонок, и я, привычно пренебрегая своим законным местом где-то на балконе, отправилась пытать счастья в партер, неоднократно будучи согнанной со свободных мест, но в итоге осела ряду где-то в шестом. В антракте подтянулись опоздавшие, место пришлось освобождать – и перемещаться на другое, в середине третьего ряда, которое я уже пыталась занять до спектакля, но тогда на него нашёлся законный обладатель, а теперь он ушёл или пересел. Таким образом я могла всё видеть и слышать в лучшем виде.
«Думайте о нас» - приятная детская сказка, прикидывающаяся глубокой экзистенциальной философией, лёгкая пища для ума в юмористическо-романтической обёртке. Несмотря на всю простоту, за сюжетными перипетиями, местами вполне смешными, небезынтересно наблюдать, к тому же оформлен спектакль красиво и со вкусом, с намёком на классику сюрреалистической живописи и пластики. Фабула пьесы современного драматурга Евгения Клюева начинается тривиально, а развивается довольно-таки запутанно: заблудившись в подмосковном лесочке, офисный планктон Иван Петрович и его несовершеннолетняя секретарша Мария угодили в некий параллельный мир, замок Его Величества, населённый феями и всяческими чудаками. Эти славные существа уверенно противопоставляют себя миру внешнему – в первую очередь, целиком и полностью зависят от случайностей, находясь как бы на грани вероятностей, как кошки Шредингера. Их гостям придётся усвоить местные прописные истины: есть вещи, которые можно, но не нужно объяснить, и нужно понять, что не всё можно понять. Однако и в мире фантазий и волшебства существуют свои традиции, не менее жёсткие, нежели привычные простым смертным порядки – и любовь между представителями разных миров рискует окончиться плачевно. Этот «плохой конец» с немой сценой стал бы отличным минорным финалом спектакля, но – осторожно, спойлер! – из двух вариантов был выбран третий, вполне в духе моего взгляда на «безвыходные» ситуации. Мечтательная девушка и странноватый сын Величества, играющий на пианино, уйдут в бесконечный поиск мира, в котором они смогут быть вместе – но жаль, что никаких эмоций весь этот пафос не вызывает, возможно, потому, что принц у Девятьярова получился блёклым и неубедительным. Кто действительно подошёл бы на роль героя-любовника – так это Шут (Печенкин), больше похожий на менестреля: обаятельный печальный мудрец, никогда не впадающий в уныние и решивший пожертвовать счастьем ради той, которую готов был полюбить, но которая предпочла другого. Также порадовали эпизодические роли массовки – больше смахивающий на Дон Кихота Гамлет, Пушкин, лётчик… пёстрый карнавал изрядно ласкал глаз между патетическими монологами и довольно-таки однообразными диалогами в самоповторяющихся мизансценах. Но хоть Клюеву и далеко до Гоцци, общее впечатление спектакль всё равно оставил позитивное – подходящая вещь для того, чтобы, не рискуя заскучать, отдохнуть от более серьёзных произведений театрального искусства.
Два с половиной часа пролетели, я скрала с края сцены бутафорский осенний лист из рыжей бумаги с пластиковыми прожилками и пошагала в гардероб. Вернув себе куртку, я спустилась в подземку и вскоре вернулась домой, где принялась безбожно отвлекаться на всё подряд и в редкие перерывы с грехом пополам вымучивать рецензию – но что выросло, то выросло. Надо бы и завтра, по логике, выбраться куда-нибудь на что-нибудь, посему надеюсь, что прощаюсь ненадолго.)
[322x208]

До У обитающей в коттедже на отшибе немолодой супружеской пары немного радостей: муж работает, жена сидит дома, вместе они смотрят порнуху без звука и делают детей под музыку в наушниках, а потом этих детей воспитывают – по тому же принципу, по которому кинологи в питомнике дрессируют их собаку. Он таков: из живого существа, как из глины, можно вылепить что угодно, если задать требуемую модель поведения. Пока из доберманов лепят охранников или бойцов, родители лепят «идеальных людей» из безымянных двух сестёр и брата: они занимаются спортом и творчеством, изучают науки и работают по дому, учатся ориентироваться с завязанными глазами и задерживать дыхание под водой, а за успехи получают наклейки. И всё бы хорошо, если бы не одно но: во избежание «дурного влияния» социума девушки и юноша с самого рождения не выходят за пределы участка и не получают никаких сведений из внешнего мира. Они дожили до совершеннолетия, будучи уверенными, что «телефон» - это солонка, «море» - это кресло, «экскурсия» - это покрытие для пола, и что за забором для них слишком опасно, потому что там водятся страшные звери – кошки, растерзавшие второго брата, когда-то сбежавшего из дома. За забор может выходить только отец и только в автомобиле, оттуда он привозит продукты, предварительно срезая этикетки. Дети же усвоили: им можно будет покидать сад, когда у них выпадет коренной клык и вырастет новый – они не знают, что этого никогда не случится. Но настоящая жизнь находит лазейку к пленникам этого ада, подчинённого строгим правилам, через Кристину – охранницу с завода отца, которой он платит за секс с его сыном и за молчание о происходящем. Совратив старшую из сестёр, она даёт ей видеокассеты – «Роки», «Челюсти» и «Танец-вспышку»… мир, показанный в них, жесток, но он оказывается притягательнее и интереснее того, в котором девушка вынуждена была существовать всю жизнь. А значит, если клык не может выпасть сам – его необходимо выбить. В финале весь тот абсурд, за внешне неторопливым и внутренне напряжённым течением которого зритель наблюдал час и сорок минут, оборачивается развёрнутой метафорой с открытой развязкой – аллегорией взросления, инициации, любого освобождения вообще. Любая система, чем более благие цели она призвана преследовать, тем более насильственна по отношению к личности, будь то семья или общество; жизнь внутри системы, какой бы тяжёлой она ни была, кажется более безопасной, нежели вне её, и не каждому дано вырваться из клетки, перерезать пуповину, что всегда неизбежно сопряжено с болью, потерей, жертвой. Но авторы фильма с максимальной убедительностью показывают, гиперболизируя всем знакомые подавляющие факторы, насколько противоестественна, унизительна и губительна жизнь в системе – кажется, нечто похожее хотел сказать Ханеке в своей «Белой ленте», посыла которой я раньше не понимала, но ему не хватило выразительных средств. Здесь же бьёт напрямую по мозгам самый выпуклый из жанров – сюрреализм, но сюрреализм не сказочный, переносящий на экран фантазии режиссёра, а реальный для персонажей фильма, заменяющий им ту реальность, которая окружает нас, и от этого степень воздействия удваивается. Благодаря замечательной актёрской игре эти персонажи создают иллюзию документальной съёмки – не остаётся сомнений в том, что психика молодых людей, выросших в изоляции, серьёзно перверсирована, что они вряд ли когда-нибудь смогут общаться с обычными людьми и, скорее всего, окончат свои дни в психбольнице. Тяжёлое, в смысле качественно нагнетаемого и разрешаемого саспенса, зрелище – хотя фильм сам по себе, по крайней мере для меня, не столь страшен, как его малюют, а с точки зрения операторской техники даже красив, и посмотреть его, не рискуя заработать заикание, вполне можно (кого сейчас удивишь рукоприкладством, малой кровью и умеренным сексом?) – и однозначно нужно. Нужно – потому что «Клык» надолго оставляет осадок в мозгу и в душе, тот «отходняк», неизбежно заставляющий задуматься о мотивациях, движущих всеми героями, как об искажённых и извращённых отражениях бытовых мотиваций каждого из нас, и ценить свою личную свободу и стремиться к ещё большей.
После
[448x230]