Хвастаюсь
«Носорог» - постановка не самого Фоменко, а Поповски, но мне было интересно сравнить его с «Носорогами» Розовского. Незамедлительно обнаружились главные сходства: иллюстративность обстановки и попытка «озвучить» носорогов душераздирающим рёвом. Впрочем, впадать в истерику в театре Фоменко всё-таки сочли не комильфо – никто не кричит, ничего не рушится, вместо оглушительной «музыкальной темы НЛО» звучит менее выматывающий нервы ритм из малеровской симфонии, имитирующий носорожий топот. Да и просторная сцена, технически лучше оснащённая, позволила сделать декорации мобильными, легко меняющими дворик с кафе на офис, офис на квартиру. Куда как изобретательней решены и сами сцены превращения людей в носорогов: вместо того, чтобы корчиться в конвульсиях и ползать на четвереньках, Жан сначала облачается в тёмно-зелёный костюм, а затем из земли из горшков с растениями и воды из аквариума устраивает болото и вываливается в грязи. Но самым приятным отличием стало то, что упора на комизм, совершенно избыточный и бессмысленный в данной пьесе, у Фоменко, в отличие от театра у Никитских ворот, делать не стали, чередуя забавные моменты с напряжёнными. Беранже из «Носорога», простой, обаятельный человек, способный на адекватные проявления дружбы и любви, выгодно отличается от Беранже из «Носорогов» - карикатурного непросыхающего пьяницы, тупого, грубого и вульгарного. Остальные персонажи в исполнении труппы Фоменко также практически не допускают шаблонности, плоскостности шаржа и наигрыша, хотя назвать их интересными и запоминающимися тоже не поворачивается язык. Метафорические находки Поповски лишь немногим изящнее лобовой прямолинейности милитаристского маскарада Розовского: «первых носорогов» он выводит в первом действии рычащими в микрофоны слугами просцениума в чёрном, с белыми бинтами на лицах, как пародии на героев знаменитой картины «Поцелуй» Магритта, вынесенной на обложку программки. И там, и здесь атмосферу безуспешно нагнетают резкими контрастами освещения, и носорожьи рога в обоих постановках лезут в дыры – хотя если Розовский рогами ограничился, то Поповски не пожалел средств на костюм антропоморфного носорога и движущуюся репродукцию также небезызвестной гравюры Дюрера с носорогом. Однако главный недостаток интерпретации театра Фоменко – не сценография, а затянутость, эмоциональная пересушенность долгих статичных мизансцен, без сокращений пересказывающих авторский текст, от которых за три с половиной часа продолжительности спектакля постепенно становится скучно. Нетрудно теми или иными выразительными средствами передать угрозу «оносороживания», происходящую от пустопорожней демагогии и распространяющуюся по множеству причин, трудно заставить зрителя сочувствовать Беранже – последнему человеку среди бездумной агрессивной скотины. А этого не удалось ни той, ни другой постановке: не видно в Беранже той силы воли, независимости и решимости, которые требуются героям любого психологического склада, выбирающим в одиночестве противостоять всему миру. Создаётся впечатление, словно Беранже-Голубцов спасается от эпидемии алкоголем, а Беранже-Пирогов… джазом. По крайней мере, он очень оптимистично его напевает и пританцовывает в самые критические моменты.
Спектакль подошёл к концу, я доехала до дома. Завтра, кажется, у меня снова театр. Вот и прощаюсь до новой рецензии)
[307x177]

Минула ещё одна ночь и наступило ещё одно не шибко позднее утро, когда свет в окошко да проснувшиеся мухи подняли меня с постели. Фигни, которой мне надлежало страдать, сегодня было не слишком много, посему я успела перед обедом прогуляться до лавочки в тенистом сквере и почитать там Веру Викторовну, после обеда немного посидеть с томиком Клюева, а в дорогу снова захватить Тайбера. Нет, Кэртиана, Белая Индия и Вудсток ещё не смешались у меня в голове (хотя у них есть общие черты Оо). Дорога же на сей раз лежала недалеко, до Арбатской, откуда по прокалённым немилосердным светилом бульвару мне предстояло раненько добраться до театра у Никитских ворот, дождаться, пока меня туда впустят, купить программку и устроиться с книжкой на кушетке. Завалившись с первым звонком в маленький и, как всегда, умопомрачительно душный зал, я выяснила, что моё место – в самой что ни на есть жопе, в последнем одиннадцатом ряду, состоящем из двух кресел в тёмном закутке, точнее, одного кресла и одного, моего, стула. Сидеть там мне резко не захотелось, и я осела в крайнем кресле девятого ряда, полноценного ряда партера, достаточно освещённого, чтобы почитать, глядя, не останется ли ближе свободных мест; их не осталось, зато и меня никто не согнал. В антракте выяснилось, что два кондиционера на стенах – не бутафория, однако, чтобы их включить, из зала всех решительно выгнали, а когда все вернулись, особых перемен в климате заметно не было; впрочем, в течение второго действия и впрямь стало чуток прохладней, чем во время второго. А теперь о том, что я смотрела.
Сюжет пьесы Андреева «Дни нашей жизни» начинается ничем и ничем не заканчивается. Практически всё первое действие живописует жизнь современных автору студентов начала прошлого века, пьянствующих, веселящихся, поющих, не находящих работы и задирающих более сытых сограждан. Именно такие жизнелюбивые типажи «анархиста Серебряного века», чьи рассказы я очень люблю, а до драматургии и крупной прозы ещё не добиралась, мне наиболее симпатичны. Но на сей раз среди них появились кондовые «мещане» - юноша Глуховцев с замашками романтического героя и его пассия Ольга, Оль-Оль, настолько тихая и скромная, что ею торговала собственная мать, благо дочурка «больше ничего не умела». Впрочем, умела она ломать дешёвую трагедию, чуть что норовя бухнуться перед возлюбленным на колени, поцеловать ручку и клятвенно заверить, что «будет работать», но стоило разжалобившемуся студенту её простить, как появлялась вездесущая мамаша и тащила Ольгу к новому клиенту. Эротизм ситуации ограничивается снятием перчаток и пиджака, а признание «подлеца» фон Ранкена, который заплатит за всю ночь одну десятку (брать деньги вперёд никто не догадался), что он «любит, когда ему в это время поют», особенно «немецкую музыку», вызвал у галёрки, включая меня, приступ здорового ржания (не, а слабо под «Полёт валькирий»?). Бедняга Глуховцев дойдёт до того, что прилюдно обзовёт предмет своего воздыхания проституткой, напившись для храбрости, а его товарищ Онуфрий, возвышаясь над очередной сценой покаяния заблудшей девы, философски заявит, что «тихого семейства» из них не выйдет. Занавес. В итоге проблема, ради раскрытия которой стоило растянуть вышеописанное на целый спектакль, такова: она – вялая идиотка, он – принципиальный идиот, и никакого разрешения эта проблема не получает. Непонятно, хотел ли режиссёр Аркадий Кац обличить упадок нравственности или доказать, как среда пожирает интеллигентов – в любом случае, у него получился лишь бессмысленный, хоть и нескучный лубок, путём нехитрых перестановок декораций переносящийся с Воробьёвых гор в меблированные апартаменты. Актёры стараются, но занятая на главных ролях молодёжь время от времени срывается в наигрыш, а самые колоритные персонажи остаются в эпизодических сценах. Зритель же радуется самому факту «нереализованной любви» - похоже, любимой темы современной публики.
После спектакля я прошлась пешком сначала по Арбату до Смоленки, потом от Молодёги дворами до дома, хоть уже и не было так уж светло. Завтра мне светит не только театр, но и перетаскивание в ГИТИС забранных из РГГУ документов. До завтра, родные)
[416x204]

Предыстория Премьера сезона «Мата Хари: "Глаза дня"» оказалась на поверку банальной бульварной мелодрамой, имеющей мало общего с реальной биографией танцовщицы и двойного тайного агента: режиссёра Попову больше интересовал её романтический образ, созданный кинематографом, нежели историческая действительность. Главной героиней спектакля оказалась Ханна Виттиг, некогда прославившаяся как актриса немого кино Клод Франс, а с появлением звука отказавшаяся от ролей и впавшая в «чёрную меланхолию». В кокаиновых снах ей является подруга далёкой юности, Мата Хари, а муж, бывший граф, наряжается её старым слугой, которого она упоённо гоняет вокруг кровати. Семейную идиллию нарушает загадочный «поклонник», притворяющийся то журналистом, то копом и, наконец, представляющийся «фильмовым режиссёром», снимающим новую «фильму» о Мате Хари. Кадры будущего творения начинают мелькать, сопровождаемые подробными комментариями и заголовками: «фильма первая, вторая»… Сюжет повествует о том, как молодая вдова Гертруда Целле приехала с Явы в Париж и там встретила реинкарнацию своего покойного супруга, ирландского капитана Маклеода, в лице капитана французской контрразведки Леду, который перенесёт из прошлого воплощения убеждение, что в его жене засел чёрт, и будет мучительно вспоминать название реки, у которой они жили. И о том, как Гертруда, сначала проститутка, потом мистификаторша с псевдонимом Мата Хари («Глаз Дня», то бишь Солнце), отвергла влюблённого в неё графа, а его невеста, та самая Ханна, втёрлась к сопернице в доверие и сдала её властям. А шпионажем Гертруда занялась, по версии Поповой, чтобы накопить на операцию слепому русскому солдату, хоть и окружала её такая роскошь, что хватило бы на всю русскую эмиграцию. Естественно, этим солдатом, чудом прозревшим, и оказался лже-режиссёр, заявившейся отомстить «предательнице», хотя о каком предательстве может идти речь в шпионских играх, непонятно: Мата как нефиг делать предавала и Германию, и Францию одновременно, чем губила сотни людей, но с этим фактом не заморачиваются. Обрадовавшись, что возмездие наконец настигло его благоверную, муж-слуга торопливо сделал ноги, пока мститель не вспомнил и о нём, а солдатик стрелять не стал: работая тапёром в немых кинотеатрах, он втрескался в Клод Франс и теперь вместо убийства завалился с ней на койку. Однако стоило ему под финал отвернуться, Ханна заявила, что «по национальной русской традиции» оружие в спектакле должно выстрелить, и выстрелила себе в висок – не то и впрямь убилась от проснувшейся совести, не то шутки у неё такие. На заднике появляется изображение кирпичной стены с пятнами крови (хотя известно, что Мату Хари расстреливали у столба), а Ханна-молодая выходит на поклон в длинной окровавленной фате, что как бы намекает нам: бедняжка, захотевшая во всём «быть Матой Хари», решила умереть так же. Весь этот бред оформлен как пародия на болливудские фильмы: все регулярно танцуют на розовых лепестках, вот только о драматической игре как-то забывают. О психологии образов и говорить не приходится – каждый актёр отчаянно переигрывает, скатываясь в комические, пародийные приёмы, причём наиболее шаблонные и нелепые, а в итоге над грубыми, плоскими карикатурами ни плакать, ни смеяться никто не станет. Текста постановщикам сильно не хватало, поэтому одни и те же реплики повторяются по множеству раз, заставляя зрителя буквально выучивать их наизусть, хотя никакого особого смысла они в себе не несут. В итоге за какие-то без малого два часа спектакль успел наскучить до чёртиков и умудрился решительно никакого впечатления, ни положительного, ни отрицательного, по себе не оставить.
Опосля спектакля я доехала до своей Молодёги, прошлась пешком до дома, и вот теперь собираюсь баиньки валить. Стоит ли добавлять, что завтра меня снова ждёт театр? Вот, и я говорю, что не стоит, задолбала всех уже. А попрощаться всяко надо, поэтому, дорогие мои, хороших вам ночи, утра, дня и вечера…)
[312x198]

[194x349]
Тыкать Абсурд в России – больше, чем абсурд. Корни рассказов Юрия Буйды – лауреата Букеровской премии, редактора «Коммерсанта» - в той народной мифологии, которая беспрестанно меняется вместе с человеком, расцвечивая его серый быт пряными ароматами страхов и надежд. Если раньше медленно погружающиеся в нечто среднее между маразмом и мудростью рассказывали друг другу на завалинках небывальщины о бесах за печкой и русалках в пруду, то сейчас – о жутких маньяках и чудесных исцелениях у колдунов из газетных объявлений. Мир рассказов Буйды – сказки гипотетической провинции, где время остановилось, а пространство сжалось, очень похожей на город из пьесы «Мурлин Мурло» другого нашего современника, Коляды. Сказки, заменившие реальность, утверждающие старый как мир постулат о том, что любовь возможна только после смерти, а жизнь возможна, только если сойти с ума. Их пишет старуха по прозвищу Три кошки в письмах к убитому на войне «Колясику», последнему романтику, мальчику Николасу, который её любил, когда она была ещё девушкой Катенькой. А он, в белом солдатском исподнем, дожидаясь воссоединения с любимой, эти письма читает – и рассказывает нам, даже не пытаясь отделить действительность от вымысла. Сказка первая: Витька по прозвищу Фашист, набивший подвал пфеннингами со свастикой из раскопанного клада, покойную жену заменил сначала тёщей, потом падчерицей, отдав тёще сына, а когда падчерица умерла, спился. Сказка вторая: самая сильная женщина Ванда Банда кастрировала своего кота и привязала в гостиной на шёлковой ленте, а тот убил её жениха, 30-сантиметрового Мыню с другой планеты, и она умерла от горя. Сказка третья: Миша Полоротов впал в летаргический сон на свадьбе, а когда спустя несколько лет проснулся, выловил из реки свою жену, сохранившей ему верность – и они полетели над всеми проплывающими. И сказка четвёртая: парковый смотритель Хитрый Мух сумел отогреть гипсовую Девушку с веслом – и погибнуть в её объятиях. Девушку без весла, одну из многочисленных обломанных статуй, обступающих сцену, похоронят в вырытой посреди сцены могиле, забросают досками… но тяжесть, безысходность, тягучая и муторная, как во сне, неторопливость спектакля взорвётся оптимистичным, жизнеутверждающим и оттого наиболее абсурдным финалом. Всё – и живые, и мёртвые – надуют воздушный шар, и он унесёт ввысь Витьку-Фашиста, чьих грехов, видимо, уже не держит земля, унесёт в сказочную новую жизнь, светлое будущее, чёрт знает куда ещё. Морок этой безумной легенды, нарочито разудалые ритмы перебивающих её песен, череда архетипических миражей, стихийно непредсказуемое чередование и взаимопроникновение реального и ирреального, натуралистического и фантастического всего за примерно полтора часа глубоко влезают в мозги и долго не отпускают. Спасибо актёрам, с непринуждённой лёгкостью перевоплощающимся из молодых в стариков, из детей во взрослых, искренне и с полной самоотдачей играющим психологически и эмоционально сложные роли, даже в эпизодах создающим живые, яркие, колоритные и самодостаточные образы. Такой спектакль надо посмотреть, пережить, прочувствовать, понять и принять его отчаянное стремление к жизни наперекор смерти. «Смертью смерть поправший – непобедим»…©
Спектакль закончился, я, ещё в сомнамбулическом, слегка пришибленном состоянии, дождалась лифта, спустилась вниз, доехала до родной Молодёги и как-то незаметно для самой себя пешком дворами дошла до дома, постирала волосы, села писать. Тараканы с шуршанием гоняются друг за другом по всему столу – не то брачные игрища, не то раздел территории. А теперь я скоро спать пойду, ибо завтра я, в последний день принятия документов, свои документы из РГГУ заберу, потому что сегодня днём мне позвонила Пивоварова и сказала перетаскивать их в ГИТИС, так как по всем её расчётам меня туда примут. Забирать, наверное, буду сразу перед театром, пообедаю в какой-нибудь кафешке… прощаюсь, дамы и господа, до завтрашней рецензии)

Кат «Ночь нежна» - для Фитцджеральда роман автобиографический, мучительный, нервный, исповедальный, искренний до интимности. Поэтому я очень боялась, что Проханов надругается над ним так же грубо, как и над «Камерой обскурой» Набокова. Однако этого не произошло: сложная, во многих местах тяжёлая история пересказана лёгкими, но точными штрихами, с кинематографической условностью перемешивая эпизоды в пространстве и времени, открывая причины позже следствий. Здесь всё строится, если хрупкость бытия в фитцджеральдовской прозе можно назвать строением, на сексе, табу и смелом, почти отчаянном опровержении всех запретов. Это так по-прохановски – оправдать любую страсть самим фактом её жизнеутверждающего существования! Секс первый: вдовец, сблизившийся с собственной дочерью настолько, что стал её первым любовником – и первой потерей, которую не вынесла юная психика и наградила девушку шизофренией (приступами оной страдала супруга Фитцджеральда). Секс второй: успешный врач-психиатр Роберт, изо всех сил открещивающийся от женитьбы на богатой пациентке, не устоял перед её чарами – и неизбежно связал с ней свою жизнь. Секс третий: за долгие годы Роберт не смог забыть встреченную на Ривьере молодую актрису, когда-то изо всех сил сбежавший от её любви, но вернувшийся – и разрушивший брак, который, как выяснилось, значил для него гораздо больше, чем он предполагал. Фитцджеральд закончил бы на сексе четвёртом: выздоровевшая Николь нашла замену изменнику-мужу… но не таков Проханов. Он даёт своей героине исцеление от соблазна только старым добрым уайльдовским методом – поддаться ему. Спивающийся в одиночестве отец не умрёт, а сбежит, и дочь бросится прочь со сцены – без сомнения, к нему, к единственной любви, которой она так долго была лишена. Дожидавшийся счастливого момента брутальный наёмник, влюблённый в жену и пациентку своего друга, останется с носом, а сам доктор… сойдёт с ума. В финальной мизансцене он будет читать сбивчивый монолог о неистребимости инцеста, как болезненно-патологический ответ всем возвышенно-пафосным лирическим высказываниям о «чистой» любви. Волна тёмной, опасной, непредсказуемой чувственности всё выше поднимается со сцены, чтобы обрушиться на зал – эмоционально напряжённой актёрской игрой на натянутых нервах, прекрасно подобранной музыкой, бьющими по глазам вспышками света, хлопками выстрелов, пугающим натурализмом криков и изломанной пластики. Искренность актёров – определяющий фактор из всех: они проживают жизни своих персонажей так, что видны все внутренние перемены, происходящие в них, открытия и свершения, вызванные в них требовательным голосом плоти, заглушающим голос разума. Харизматичен Дик (Виноградов), из обаятельного увальня вырастающий в уверенного и пылкого сердцееда, впечатляет Николь (Анна Терехова), на глазах превращающаяся из хрупкого, наивного создания, мотылька, обжёгшегося у свечи, в роковую красавицу, способную привлекать и отталкивать, уже не гибнуть, а губить. И уже неважен её выбор – очевидно, что она обречена страдать, как растение, надломленное у корня, выросшее не таким, как все прочие. Её страданиями Фитцджеральд, а потом Проханов вырисовали росчерк декаданса поверх декораций гламурного курорта, где, как напоминает анонс в программке, «царит атмосфера лёгкого флирта» - на него, любимого, и шёл зритель, не готовый к психологическим метаниям и бежавший из зала, как от чумы. Чтобы не знать, что помимо флирта существует любовь. Порочная, грязная – настоящая.
Три с лишком часа спектакля пролетели незаметно, я вышла из театра, приехала домой. Сейчас по всей комнате жужжит из угла в угол сонная заблудившаяся оса, погода больше не собирается бороться с жарой, значит – будем спать как получится. Завтра у меня снова театр, да-да. Поэтому прощаюсь – не далее чем на сутки.)
[440x164]

Сегодня до меня наконец дошло, почему я, ложась спать так поздно, просыпаюсь так рано. Мухи, мать их! Исчезли ночные комары – появились утренние мухи, которые начинают ненавязчиво так на тебя приземляться, пока ты не встанешь. Я уже особо не спала, когда утром с работы пришёл папа, но, уступив ему законное место, я у себя на диване провалялась под пледом примерно до двенадцати, а потом меня ждала ерунда. Надеюсь, последняя ерунда из особо крупной, так что не завтра-послезавтра можно будет заняться генеральной уборкой, а также наконец вспомнить о фотках с выпускного и начать их выкладывать. Уже традиционно закопавшись дома, я после обеда выскочила наконец на свет Божий, раскалённый до совершенно безбожных температур – скоро начну вязнуть в асфальте. Общественный транспорт довёз меня до Чистых прудов, в чистоте которых я уже сомневаюсь – зацвели под солнышком до насыщенно-зелёного цвета, коему позавидует под корень выжженная травка. В театр Современник я прибрела уже после первого звонка, судя по открытому залу, приобрела программку и журнал Театрал, получила журнал Театральной кассы в довесок и ввалилась в зал, занявшись поиском подходящего места в партере. Заполнялся партер неохотно, и я заняла удобное местечко в середине второго ряда, ибо первый был слишком близко; в антракте на это место объявились опоздавшие, мне пришлось отступить ряд эдак на шестой, а они взяли да и сбежали на середине действия, высидев максимум полчаса. Впрочем, видно и слышно отовсюду было хорошо, а смотрела я очередной старый добрый спектакль Волчек – «Три товарища».
Сценография постановки великого романа – почти кинематографически, избыточно подробна. Тут вам и овчарку с прижатыми ушами время от времени протаскивают по сцене, и аквариум с золотыми рыбками, и настоящий паяльник, искрящий и воняющий, и кабанья голова на стенке, и золотые колье в витрине, и, конечно же, во всей своей красе – автомобиль «Карл» в роли рояля из кустов под занавес. Сюжет пересказан, конечно, кратко, но толково – с сохранением ключевых моментов, крылатых фраз, основных персонажей, на фоне всё увеличивающегося количества угрюмых личностей в длинных чёрных плащах, которые к финалу с факелами выйдут отрядом к авансцене. Окончилась одна война, её следы остались на улицах – нищие дети, инвалиды, попрошайки – и в головах всех, кто её пережил, от завсегдатаев трактиров до пожилых проституток. И вот-вот начнётся другая: так легко оказалось одурачить потерянное поколение, умеющее только драться, привыкшее к жёсткой дисциплине, лозунгам и маршам. Война отняла у Роберта любовь, но подарила друзей, готовых ради него на всё. Ничего нового к общеизвестным мотивам романа постановка не добавила, однако смотреть на то, как полюбившиеся герои оживают, действуют, не фальшивя, не выбиваясь из пространства и времени, приятно и нескучно, почти четыре часа пролетают незаметно. Каждый индивидуален, естественен, запоминается, хотя таких понятий, как яркость, энергетика, динамика, эмоциональный накал, в действии практически нет – оно достаточно ровно течёт, при том что внутреннее напряжение межвоенного быта ощущается в воздухе. За всё время существования спектакля в нём играли многие, но сравнивать мне не с кем – я лишь с удовольствием понаблюдала и за ветеранами, и за новым поколением «современников», особенно за Стебуновым, неожиданно серьёзным и привлекательным в главной роли, в паре со своей супругой Александровой, играющей очень трепетную и одновременно очень сильную Патрицию. Помолодевший и при этом мнооопытный спектакль, качественно сложенный и крепко сшитый, местами ироничный, кое-где слегка сентиментальный, звучит современно, остро и горько, и при этом просто и ясно – быть может, кого-нибудь в зале он заставит прочитать роман, чтобы больше понять и почувствовать.
Спектакль закончился. Я дома. За окном свирепствует долгожданный ливень. Пора спать. Завтра – снова в театр. Всем доброй ночи)
[354x199]

[212x327]
Немного до К обеду билет был у меня в лапах, после обеда я отправилась в путь до Добрынинской, там вспомнила первую половину маршрута и уверенно забурилась в подземный переход. Кажется, раньше там были указатели, теперь их не было… поплутав в этом лабиринте, я сперва вышла не на ту сторону, хотела было пройти к дороге по проложенному вдоль стройки коридорчику, ан хренушки – он загибался глухим углом, пришлось возвращаться. Наконец, я вышла там, где нужно и пошагала вперёд, до замечательного шоу-рума Лаборатория сновидений, облазила его и двинулась дальше, не помня, в какой переулок сворачивать – но таки свернула в нужный и Луну нашла. Второй день подряд я смотрела спектакль в малом зале, для чего мне снова предложили воспользоваться лифтом; я вошла в него (лифт)) с каким-то мужиком, лифт постоял, подумал и слегка завибрировал – кажется, поехал. Пока это происходило, у нас состоялся следующий диалог: «А недавно в Москве лифт упал»… - «Знаю». – «И в нём люди были»… - «Ага». – «Вы боитесь?» - «Да нет»… - «А я боюсь». Когда лифт наконец доехал и мы вышли, боящийся падений дядя с облегчением выдохнул, что ему повезло с попутчиком, словно я держала его за руку во время операции. Купив программку, я уселась в холле хомячить свою шоколадку; первый звонок прозвучал минут за 15 до начала спектакля, затем администраторша начала активно загонять в зал ближайшую публику, ибо там, дескать, прохладнее; со вторым звонком спустя пять минут вошла и я. Моё место было в предпоследнем пятом ряду и не совсем в середине, но зал заполнился достаточно плотно, чтобы я не стала задумываться о перемещении поближе.
Своё произведение «вне жанра» под названием «Я... скрываю» скромный эротоман Проханов написал с изрядной долей плагиата на небезызвестное «Тюремное танго», чего, однако же, отнюдь не скрывает. Оставив музыку припева, он только изменил для него текст, а вместо танцевальных композиций между припевами поставил восемь рассказов в лёгкой инсценировке и сопровождении слайдами. «Канон» вышеупомянутой арии из мюзикла «Чикаго» лёг в основу только двух таких историй из восьми: про «нечаянно» напоровшегося на нож супруга и особенности семейной гимнастики. Остальные выполнены в тех же добрых традициях: один ревновал, второй изменил, другие остыли, кто-то обманул, или обрюхатил, или отказался делать детей… поводов множество, в итоге труп – зарезанный, зашибленный, задушенный, утопленный, отравленный и чёрт знает что ещё. И слёзы: дескать, хоть и убила, но всё равно любила. Совсем не страшно, нифига не грустно и практически не смешно: гордо названное в анонсе «чёрным юмором» вызывает максимум усмешку; и явный перебор бесхитростных описаний преступлений, в возможность осуществления которых хрупкими впечатлительными барышнями верится с большим скрипом. Самый, пожалуй, удачный эпизод (осторожно, далее спойлер) – с «девушкой из зала» (Барышникова): она немного «опаздывает» на спектакль, сидит с букетиком цветов, на «поклонах» выходит дарить его актрисе и просит слова – дескать, на спектакль она попала случайно, ошибившись залом, но с ней тоже произошла однажды криминальная история. Пока кого-то посылают за администратором, а девушку устраивают в центре сцены и подбадривают, часть зала ещё верит в реальность происходящего, но вскоре «обман» делается очевиден: больно складно заговорила «зрительница», больно абсурдна её история о брате-близнеце, подменявшем её бойфренда на свиданиях. Финал, в котором заключённые сбегают, бросив в одиночестве свою чертовски славную начальницу (Савицкая), чем неожиданно нанесли ей неслабую душевную травму, притянут за уши, но благодаря искренней эмоциональности актрисы таки вносит в общий балаган с переодеваниями и приплясываниями трагическую ноту – вот только зачем так поздно?..
По окончании спектакля было объявлено, что лифт сломался, и спускаться пришлось пешком. Длился он всего полтора часа, поэтому на улице было ещё светло и уже прохладно, и я, как назло, вспомнила о книжном, а о том, что был он на Сухаревской, а не Серпуховской (вечно путаю эти станции), забыла, хоть уже и была в нём однажды, когда ездила в ШДИ. И стала я его искать – вернулась на Добрынинскую, перешла на Сухаревку, обшарила все окрестности, зашла в «Республику», опросила всех встречных, была послана в сторону МакДака, дошла обратно к Добрынинской, пропалила тамошний универмаг… металась около часа, ничего похожего на Новый книжный не обнаружила и поехала домой. Завтра у меня снова театр, посему прощаюсь ненадолго)

Когда я появилась на Dragcave, там было чуть больше двадцати видов драконов. Сейчас их уже раза в три больше. Себе на радость и новичкам на пользу от нефиг делать я перевела их описания. По мере появления (у меня, в первую очередь) новых видов пост будет обновляться. Он предназначен, вообще-то, для Дайри, но висеть будет здесь, на ЛиРу.) Зомби, неглектов, динозавров, кур и деревья (пока?) не учитываю. Копировать пост можно как угодно и куда угодно, только, пожалуйста, со ссылкой на него или на автора (Black-and-Red_Phoenix, есличо).

Чёрные драконы
Основная форма: ♂ ♀
Альтернативная: ♂ ♀
Чёрные драконы – воины. Они сильны и искусны в ближнем бою, но также широко пользуются магией и способны измотать врага своими заклятиями. Их яркие глаза позволяют им прекрасно видеть в темноте, вот почему они обычно охотятся по ночам.
Читать дальше
Я буду признательна за поправки, дополнения, пожелания и вообще конструктивную критику.)

[197x266]
До Пьеса с мудрёным названием «Газета "Русский инвалидъ" за 18 июля» писана идеологом современной «новой драмы» Михаилом Угаровым. Газета существует и доныне, однако пьеса повествует о веке эдак позапрошлом, что, впрочем, ни к чему не обязывает постановку самого Угарова, звучащую весьма современно, хоть сценография и костюмы кропотливо учли описанные автором детали быта: чёрное кожаное кресло, старинные напольные часы, скульптуру девушки со светильником, узкие сапоги, наушники на резинке. На первый взгляд композиция пьесы очень постмодернистски-чеховская, и в главной роли – свой собственный дядя Ваня, а именно – Иван Павлович. Он два года кряду не выходит из дома, перебирает воспоминания о детских играх и складывает в китайскую вазу письма от чужой жены. Чтобы развлечь добровольного затворника, его племянники Алёша и Сашенька сочиняют историю о том, как первый отказался от женитьбы на молодой, но небогатой девушке и ради большого состояния решил сочетаться браком со старухой. Но дядя быстро раскусывает обман, а историй «с сюжетом» он вообще не любит: создатели новелл, повестей, романов для всего найдут начало и конец, причину и следствие, точность и стиль, тогда как ничто ни конца, ни начала не имеет, события не взаимосвязаны, «жизнь бесстильна». И пусть он сам – прекрасный рассказчик, способный бесконечно описывать шалаш с гусеницами, немецкие окна с поднимающимися рамами, изразцы на печке, его рассказы ограничиваются этими мельчайшими подробностями и деталями, а события и действия его память удерживает плохо, он даже не уверен, происходили ли они на самом деле или он сам их выдумал. Его можно понять: пока молодые, грезя о приключениях и интригах, врут о несуществующих историях, у него своя история уже была – и он мучительно ограждается от любой возможности её повторения и пытается предостеречь окружающих от гибельного соблазна. Он уже уезжал с той самой чужой женой за границу – но та вернулась к мужу, и вот она снова зовёт его в побег, клянётся в любви… Что хотел сказать автор пьесы, по-чеховски бессюжетной, в которой всё действие происходит в реальном времени в одном помещении, а за разговорами, внешне «ни о чём», кроется внутреннее эмоциональное напряжение? Высмеять ли эту «чеховщину», сведя её до описания интерьера, или же пропеть ей гимн как единственно приближенной к реальной жизни альтернативе «сюжетной» литературе? Каждый решит для себя по-своему. Пьеса начинается «ничем» и так же заканчивается, но постановка приписывает к ней свой финал: едва получив последнее письмо с предложением вторично уехать вместе, Иван Павлович меняет исторический костюм на походный, закидывает рюкзак за плечи и ждёт, когда пробьёт назначенный час, поставив кресло перед часами. И когда увлёкшегося разговором корреспондента «Русского инвалида» (какие такие путевые заметки, интересно, пишет в газету домосед?) один за другим покинут домочадцы, он выйдет на тёмную, морозную улицу, перекрестится и исчезнет в грохочущих клубах дыма. Что он понял, проведя целый день с врунами с благими намерениями? То, что хуже всего врать самому себе – и, осознав ущербность своего образа жизни, согласился на продолжение своего «сюжета»? Или – бросился под поезд, потому что это – хороший конец, а плохой конец – это когда конца нет вовсе? Скорее, второе, ведь тот самый «инвалид» - видимо, и есть Иван Павлович, пассивный ностальгик, мечтающий о пасторальной картине «вечером – простоквашу, на ночь – Майн Рида» изо дня в день. Но, глядя на живчика-дядю в исполнении Владимира Скворцова, больше верится в первое: какими бы циниками под стать нынешнему поколению ни были племяннички, а он кажется позубастее, опаснее их. Много двойственностей, аллюзий, вопросов без ответов… поневоле включаешься в обдумывание предложенных тем. Если пищу для ума Вы способны приготовить сами из авторской россыпи ингредиентов, то это спектакль для Вас.
После

День не задался с самого начала ©. Проще говоря, с ночи. Когда незапланированно отрубленное электричество таки врубили и я поспешно дописала предыдущий пост, я легла вроде как спать, но снова заснуть у меня не получалось ни в какую. Экзамен на сей раз был явно ни при чём – я по-прежнему упорно не верила в факт его неотвратимости, поэтому думала о чём угодно, только не о рецензиях. Видимо, дело в настроившихся на лето внутренних часах, уже привыкших, что ложусь я к рассвету, а просыпаюсь к обеду. Проворочавшись чёрт знает сколько времени и убедившись, что заснуть не удастся, я включила настольную лампу и устроилась читать свой толстый лиловый томик Клюева, дочитала до первых светлых квадратов от окон на потолке, снова легла и с тем же успехом. Поднялась опять, почитала до щебета первых пташек, и только после этого успокоенный организм, словно услышав сигнал отбоя, заснул как миленький до утреннего звонка будильника; удивительно, но я даже выспалась. Где-то в груди привычно ворочалось желание хоть что-нибудь повторить, запомнить, записать, но было не до него – надо было позавтракать… ан хренушки! Почти первой же макарониной я подавилась так, что пока откашлялась и залила соком, завтраку пришёл хронологический конец. Я покидала в торбу паспорт, пенал и минералку и отправилась до Арбатской, в ГИТИС, где по дороге в театральной кассе заранее приобрела себе билет на вечер грядущий. Прибыла за час, в холле кучковался неразговорчивый народ, вскоре, расписавшись о прибытии, разошлись по четырём аудиториям – я выбрала ту, в которой был кондиционер; Пивоварова заявила, что, оказывается, можно будет смотреть в программки – но их, естественно, никто не взял, ибо раньше об этом не объявляли. Вообще с организацией было весело – люди спорили, будем ли мы писать три часа или четыре, надо ли исписать две страницы или два листа с обеих сторон; выяснилось, что таки три часа и два листа с одной стороны – минимум. Но веселее всего стало, когда объявили, что писать рецензию можно только одинаковыми чернилами, не меняя ручки, а когда кто-то спросил, что делать, если ручка закончится, ответили: иметь две одинаковые ручки. Поскольку подобную информацию мы слышали впервые (когда я раньше звонила в ГИТИС и спрашивала, какие требования к ручке, говорили, что писать можно любыми чернилами), нам, видимо, предлагалось запасную ручку клонировать или родить. Раздали скреплённые скрепкой бланк регистрации и штампованные листы для чистовика и черновика, объяснили, как подписать бланк и загнуть поля на чистовике, строго наказали в чистовике свои данные не указывать, дескать, проверять работы будут анонимно (это как, если чистовик прикреплён к бланку – с закрытыми глазами перевернуть первый лист и начать проверять?). Торжественно огласили три темы: классика на современной русской сцене; новое слово в режиссуре; любимый актёр. Я выбрала первую и стала писать про «Тайные записки тайного советника» в Эрмитаже, сначала на черновик, а когда сказали, что уже час прошёл, начала переписывать уже накатанное на чистовик. Стоит ли добавлять, что выбранная мною любимая чёрная шариковая ручка перестала писать – может, и просто от потных пальцев – и мне пришлось перейти на чужую чёрную гелевую?.. Старалась я писать покрупнее, расширяя как только можно свою былую рецензию подробностями и додумками, досочинила целый абзац про кульминационную мизансцену, но на две страницы целиком меня не хватило – осталось немножко свободного пространства. Досидев впритык, до момента сбора работ, я испросила у Пивоваровой благосклонности к моему некрупному почерку и смене чернил, на что та безапелляционно заявила, что работу, написанную разными ручками, снимут с конкурса. Потом нас всех погнали из холла и с крыльца, чтобы не шумели и не мешали сдаче экзаменов на других факультетах, и мы, толком не успев обсудить отмученное, разошлись. Слабонервным не рекомендуется, да
[309x242]

Сегодня меня снова сподобило проснуться без посторонней помощи в районе двенадцати, не переставая удивляться собственному рецидиву дисциплинированности. Пострадала ерундой, потом перечитывала старые рецензии, всё больше осознавая, что выучить все наизусть не получится от слова «вообще», пока не надоело, почитала стихи, пообедала да и отправилась на долгожданную прогулку отмечать коллоквиум вместе с результатами оного. Дошла пешком до магазина Винни дворами потенистей, там пропалила оскудевший ассортимент пластмассовых лошадей, зашла в отдел плюшевых игрушек, кем-то изрядно разворошенный, и нырнула в закуток, где всё ломилось от старых и новых LPS-зверей. С грехом пополам там покопавшись, я пришла к выводу, что чау-чау в реале не так симпатичен, как на фотках, покупать пару медведь-пчела или эксклюзивного бархатистого бобра меня пока жаба душит, а упаковки по три пета (так мне удобнее называть LPS, сказывается общение на забугорном форуме коллекционеров) я покупать таки не буду, наверное, ибо глупо ради двух симпатичных платить ещё и за третьего не очень. В итоге я выбрала бобтейла, бросившегося мне в глаза своей белизной ещё тогда, когда я быстро проходила мимо отдела LPS в отдел мягких игрушек, отдала за него на кассе 240 червонцев и, пройдясь по периметру магазина, вышла на свежий воздух. Дабы обмыть покупку (мой шестой зверь! Теперь у меня шесть наклеек, и когда начнётся новая акция, я их смогу обменять на бесплатного эксклюзивного пета), я забрела в соседнюю Шоколадницу, устроилась на открытой веранде с краю и заказала маленький чайник пуэра, которого хватило на две чашки. Попивая любимый крепкий чай (Шиповская, я за рекомендацию буду любить тебя вечно), почитывая любимую газетёнку F5, я ловила кайф вовсю, мешали только муравьи – они, видимо, жили в ближайшем цветочном горшке и быстро просекли, где что-то съестное, начав ползать по столу и по мне, в том числе под рубахой и в штанинах. Прикончив вторую чашку и расплатившись, я вернулась домой таким же маршрутом и первым делом сфотографировала мохнатого:
[298x206]
А ещё я пару дней назад нарыла в инете нижерасположенную фотку и подписала как следует, сегодня же ежак Павсаний проник и в стрит-арт. Фотодоказательства, собранные мною сегодня на обратном пути до дома, прилагаются под катом!
[442x307]
Под катом - это здесь
Хвала Леворукому - этот пост я клепала через черновик, чтобы ЖЖшники тоже всё увидели, поэтому когда в доме погас свет, всё сохранилось. Я успела почистить зубы и, обломившись с планами почитать, лечь спать, но вот он снова погас, и я заканчиваю пост. Завтра экзамен, мне покуда в это не верится вообще и совершенно на всё пофиг, я ничего не знаю, не помню и тэдэ. Материть/молиться/прочее - с 11 утра, пишем три часа. До новостей)

[185x274]
Ранее «Ричард III» - сосед «Короля Лира» в шекспировской дилогии Бутусова. Константин Райкин снова в роли короля, только на сей раз король променял не корону на рубище нищего, а шутовской колпак – на корону. Не трагедия, а трагифарс – гротескный и мрачный, не смешной и не грустный. Ричард Райкина, горбатый, хромоногий, повадками похож на шимпанзе: передвигается прыжками, пляшет, скалится, хихикает, кричит от страха, а на самом деле – ловок, хитёр, коварен и жесток. Урод и телом, и душой, Ричард признаёт лишь одно счастье – править всеми «красивыми» людьми, лишь к этому стремится, сметая всех на своём пути. Он молит о любви, держа жертву за горло, и талантливо юродствует, надеясь расположить к себе доверчивых подданных. Весь сюжет пьесы составлен из его интриг и заказных убийств, поэтому трупы выносят со сцены один за другим, а каждое новое преступление не похоже на предыдущее и словно претендует на изъявление любви к искусству, проходя под бодрую музыку с яркой, пряной энергетикой театра жестокости. Плещется вино, волнами ходит белое полотно, безумная королевская вдова выкликает проклятия-пророчества, трёхногий стул с крестом вместо спинки – одновременно и трон, и могила, мелькают лопаты гробовщиков, белые траурные букеты… Англия при Ричарде – загробное царство, где мёртвые и живые ходят бок о бок, смертей так много, что от них уже не страшно, к ним начинаешь привыкать. Ричард правит миром теней с самого начала, ещё до коронации – птицы и звери вокруг него картонные, плоские, мебель – огромная, а люди – маленькие. Ну и что, что они выше его ростом – зато тени у них незаметные, тоже плоские, тогда как тень самого короля, когда он подходит к авансцене, вырастает на стене задника под самые колосники, превращая ничтожество в исполина: там, где зло торжествует над добром, всё должно быть наоборот. Финал этой инфернальной истории известен: в кровавом Ричарде проснётся совесть, покойные соперники – братья, племянники, женщины, друзья – явятся в ночном кошмаре, закружив убийцу в хоровод. Перепуганный король в беседе с самим собой поймёт, что его по-прежнему никто не любит, да и сам себе он опротивел, и встретит гибель на поле боя, к вящей радости врагов и холопов. Не от рыцарского меча: двое детей, и после смерти не прекративших игру, словно в шутку забьют «любимого дядю» подушками. Титан низвергнут, он снова – ребёнок-калека, нелюбимый сын, нелюбимый брат, которого можно обижать, его даже жалко в конце, как Крошку Цахеса жалко в начале. Но никакой поучительной морали Бутусов провести не стремится: психологический кризис не делает из злодея праведника, невинно убиенные отмщены по воле чистой случайности, и торжества добродетели не предвидится. Ничего не попишешь – такова пьеса, и всё равно смысл существования спектакля оправдывается преимущественно одной игрой Райкина, колоритной в своём извечном натурализме, впечатляюще динамичной, эмоционально и физически напряжённой, неизменно естественной, живой и запоминающейся. Второй интересный персонаж – Бэкингем Суханова, обиженный фаворит, обернувшийся против своего господина, прирождённый актёр и такой же убийца, как и он, только более хладнокровный, и если бы в нём жила ещё и смелость к самостоятельным решениям, он бы больше преуспел в борьбе за шаткий престол, нежели по-животному агрессивный Ричард. У остальных актёров сценического времени мало, многие из них играют по нескольку ролей, и раскрыть полноценный характер персонажа они попросту не успевают – и их герои неизбежно обезличиваются, становятся похожими друг на друга: обобщённый тип «жертвы Ричарда». Невозможно сочувствовать этому «пушечному мясу», и за три часа беспрестанных расправ в двух действиях с одним антрактом медленно, но верно начинает подкрадываться скука. Видимо, эстетика криминальной хроники хороша лишь в умеренных дозах. Потом

До «Евгений Онегин» Любимова повстречался мне сразу после его «Доктора Живаго». Обоих преимущественно поют – благо пение стихов будет поблагозвучней пения прозы, хоть знаменитый четырёхстопный ямб чаще всего ложился на мотив, сильно напоминающий «Тюремное танго» из «Чикаго». Вместо актёров, играющих роли, на сцене снова – исполнители, читающие текст, что заведомо обрекает произведение на краткий пересказ сюжета с минимальной передачей смыслового содержания. Они одеты либо аутентично, либо в майки с надписями вроде «Мой Пушкин», «Наш Пушкин», «I love Пушкин»; на сцене – близко придвинутые коробочки в два этажа, зашториваемые ширмами, из двух углов сурово пырятся огромные мраморные головы Пушкина, белый шар для эквилибра изображает луну. Помимо пения, присутствуют ещё два излюбленных Любимовым мотива: тени и разбрасываемые «чтецами» белые листки бумаги, постепенно усыпающие сцену. И неизбежный винегрет из жанров, стилей, стилистик – Ленский впервые появляется в действии «лунной походкой» под частушки на пушкинский текст; неприкрытая иллюстративность – для изображения медведя потребовалась шкура несчастного животного вместе с мордой; навязчивые символы – пустые рамки от картин, перетаскиваемые с места на место, летающие перья. Поначалу всё кажется бодрым и весёлым, родители старательно громко смеются и пихают в бок детей, шёпотом повторяя им отдельные фразы в безуспешной надежде пробудить в чадах интерес к классике, но постепенно стухают и они: когда на сцене – только пение и ничего кроме пения, всё предсказуемо и утомительно повторяется круг за кругом, рано или поздно становится скучно. Спектакль длится всего пару часов, а я к финалу уже начала отчаянно бороться со сном, и не спасло его несколько вполне изобретательных деталей: фрагменты арий из оперы «Евгений Онегин» Собинова и Козловского, записи декламации стихов из поэмы знаменитостями прошлого вроде Яблочкиной, создающие контраст с современными сценическими веяниями, вставочные комические эпизоды, действительно забавные, включение черновых вариантов строф из «писем», остроумных комментариев Набокова и Лотмана. Были и вещи, которые коробили: хрестоматийный текст, безусловно, переживёт любое обращение, но пассажам вроде «Таганку долго я терпел, но и Любимов надоел» и упоминаниям о чемпионате в ЮАР (такими «выпрыгиваниями» из контекста спектакля особенно грешат у Никитских ворот) место на театральном капустнике, а не в спектакле. Критика радуется постановке как насмешке над пафосом, патетикой и пиететом, окружающими «солнце русской поэзии» плотным коконом – однако перегиб в сторону попсового балагана едва ли лучше перегиба в сторону музейной академичности. И, говорят, раньше в спектакле звучали пушкинские стихи с матерком – но их убрали… хороша же насмешка, идущая на компромисс с ханжеской общественностью!
На аплодисментах актёр Баладбейли с микрофоном в лучших традициях эстрады, той, уходящей в лету, для домохозяек и пенсионеров, спросил, кто читал «Евгения Онегина», и, ориентируясь по поднятым рукам, пошёл по залу с микрофоном – выспрашивать строчки. Зрители мямлили заезженные: «Мой дядя самых честных правил», «Я к Вам пишу – чего же боле», известные и тем, кто романа не читал, актёры на сцене повторяли их бойким речитативом под тамтамы. Спутницы вышеупомянутого мальчугана, сидевшего впереди меня, замахали руками, указуя на него, актёр пробрался к ребёнку, сунул ему микрофон, тот испуганно вжался в угол кресла, долго мялся и тихо отнекивался, но под ободряющие тычки с обеих боков выдал отрепетированную «редкость»: «Судьба Евгения хранила». Актёры ещё немного поразвлекали публику, подвергнув читке ещё несколько банальностей от себя лично, и под бурные овации последний «Онегин» сезона подошёл к концу. После
[309x215]

Хорошие новости На случай, если зритель знает другого Живаго, название спектакля уточняет: «Живаго (доктор)». Жанр – «музыкальная притча». Это подразумевает, что под несмолкаемую эклектику Шнитке актёры нестройным хором или соло, преимущественно в подражание оперным ариям, пытаются петь стихи как самого Пастернака, так и других современных ему поэтов, а так же прозаические куски романа, что звучит совсем уж дико. Пытаются они и танцевать, сбиваясь в бестолковую толпу и изображая нечто вроде кукольной пластики, но назвать эти любительские экзерсисы хореографией не поворачивается язык. Изредка звучат и монологи, и декламация стихов, но, как правило, произносятся они с одинаковой отчуждённостью в худшем смысле этого слова либо с патетикой, портящей любой текст, а в своеобразном тексте Пастернака с особенной отчётливостью выпячивающей его «искусственность». Открывается спектакль самым фальшивым из его аккордов – закадровым прочтением мандельштамовской нетленки «Мы живём, под собою не чуя страны…» со «сталинским» акцентом, и после этого в нём можно одну за другой считать грубо иллюстративные приметы и символы. Вот Комаровский проводит по сцене живого дога, дабы обозначить, будто поджимающая хвост псина действительно укусила Лару, а вот проносит флаг – почему-то современный триколор; вот, когда Живаго говорит о марионетках, Комаровский на полном серьёзе берёт в руки скрещенные палочки и «манипулирует» Ларой и её матерью, а когда – о смёрзшихся в красные шарики каплях крови Стрельникова, из его ладони катится красный бисер. Нагнетается атмосфера пессимизма, безысходности, обречённости, опять-таки избитыми средствами: чёрные костюмы массовки, инфернальные тени и отблески за полотнищем задника, зловещие серые маски с нарисованными улыбками, водящие макабрический хоровод вокруг ёлки. Самый навязчивый образ – лопата: мирное орудие огородника используется и как атрибут могильщиков, и как «оружие пролетариата», то бишь штык или пулемёт. Большинство актёров и не задумываются о создании сколько-нибудь живых характеров, норовя скатиться в наигрыш вплоть до карикатуры – особенно кошмарно смотрятся эпизодические роли дворника Маркела и извозчика Вакха, нарочито отталкивающие, словно пастернаковская интеллигенция противопоставлена не фанатикам революции, а простому народу. Золотухин, безусловно, - колоритный, фактурный актёр, с интересным тембром голоса, выразительной читкой, но он – кто угодно, только не Юрий Живаго, и в этой роли остаётся самим собой. Единственная маленькая радость из актёрских работ – Трофимов в роли Стрельникова; конечно, «книжный» комиссар, о чьём прозвище «Расстрельников» напоминается с явным расчётом на зрительский склероз, не мог выглядеть высоким стариком с повадками аристократа, бесконечно усталым взглядом и насмешливо-грустной полуулыбкой, это совсем другой персонаж, зато запоминающийся! Он приковывает к себе взгляд, даже просто оказавшись в задних рядах массовки, он может молчать и не двигаться, но каждый его жест, мимика, статичная поза говорят о глубоко переживаемой трагедии. А единственная маленькая радость в оформлении спектакля в принципе – тот факт, что «Двенадцать» Блока стали вполне удачной и бодрой песней, и исполнявший её кордебалет в разноцветных чулках (видимо, сей факт эмансипации намекал на идентичность коммунизма и разврата) был мне куда более симпатичен своей энергичностью, нежели пассивные, сами себя хоронящие герои Пастернака – впрочем, это уже вопрос отношения к произведению, а не к постановке. Остальные же «песни» повторялись, затягивались, сменяли друг друга с частотой, достойной мюзикла – и в первом действии я уже боролась со сном, хотя назвать действием, то бишь связной картиной, череду разрозненных эпизодов можно лишь с большой натяжкой. Режиссёр напрочь забыл о передаче смысла, увлёкшись втискиванием увесистого романа в два с половиной часа, превратив его в краткий пересказ а-ля «последняя ночь перед экзаменом» внешнего, а не внутреннего, содержания: одна за другой мелькают вехи биографии Живаго – похороны матери, гибель отца, выстрел Лары, одна свадьба, вторая, обе – под «Горько», рождение первенца, отъезд из Москвы… Не читавшие романа зрители в антракте радуются: теперь они «хотя бы в курсе». Второе действие, как это всегда бывает, спокойней, размеренней, в нём появляются какие-то еле уловимые ноты, способные мимолётом зацепить, но поздно: Любимовым уже раскручена любимая шарманка балаганного зрелища. Не знающим русского языка (с 1993 года первыми зрителями спектакля были именно они) ещё могут проникнуться экзотической эстетикой, соотечественникам же я бы его не рекомендовала: за классика обидно. Ещё чуток
[317x191]

Весь вчерашний день можно было наблюдать редкое зрелище «Феникс повторяет». С вечера пораньше почитав и отправившись спать, я утром встала до полудня и засела перечитывать статью Пушкина, потом, с интернета, - трилогию Сухово-Кобылина. Я заканчивала вторую пьесу, когда вернулась мама, ездившая в театральную библиотеку мне за Смелянским, заскочившая за едой в Джаганат и заехавшая в школу за сертификатом о результатах ЕГЭ, гласившим, что я обнаружила (внезапно!) такие-то и такие-то знания. Домучив Кобылина, я ухватилась за Смелянского с его «Булгаковым в Художественном театре» - Пивоварова говорила, что там про «Дни Турбиных» страниц пятнадцать, их оказалось сорок, но я мужественно засела читать, благо было интересно. Затем принялась отчаянно дышать перед смертью, повторяя действующих лиц, истории создания и постановок подзабытых зарубежных пьес с мазохизмом трудоголика, уповая только, чтобы запал сохранился до следующего дня. На отечественные уже решила забить – отдохнуть вечерком, послушать музыку, почитать, лечь спать… но сон не шёл, обилие информации и тяжкий гнёт несделанной ерунды ворочались и перемешивались в мозгу. Время шло, я перекатывалась с боку на бок, садилась, вставала, всё без толку – только когда посветлело, подразумевая четыре часа утра или пять, я отрубилась, а утром будильник и мама возжелали меня поднять. Из ГИТИСа уже сообщили, что я, в порядке подачи документов, сдаваться пойду четвёртым номером, а следовательно – в первой пятёрке, так что опаздывать было нельзя, пришлось просыпаться и вставать. На щеке, неподалёку от правого угла губ, нарисовалось влажное, липкое, перманентно болящее пятнышко – непонятно откуда взявшаяся лихорадка, видимо, на нервной почве; надо полагать, по тем же причинам вермишель на завтрак показалась мне отвратной, и всю дорогу до Арбатской меня от неё тошнило. Голове на всё было пофиг, она хотела спать и только, но организму она диктовать не могла, и где-то под ложечкой что-то паниковало, посему в маршрутке меня вдруг переклинило: Семёновой ли была та актриса, которую хвалил Пушкин, или у неё была другая фамилия – мало ли актрис на букву С? Дошло до того, что я, пользуясь свободным временем, поднялась на второй этаж Трамплина, где раньше был книжный – но меня встретили запертые двери и табличка, что он переехал на третий. Новый книжный был уже открыт, я окинула взором скупую полку русской классики, спросила консультантшу, нет ли полного собрания сочинений Пушкина; та встретила меня в штыки, заявила, что они только что открылись и ещё не всё разложили – видимо, сочла за провокатора, надеющегося затянуть «Ах, так у вас даже Пушкина нет». В метро – новый глюк: я взяла с собой книжку «Спектакли XX века», чтобы хоть немного ознакомиться с ней, но по привычке задремала и вспомнила о ней только на Киевской. Делать нечего – пришла в ГИТИС несолоно хлебавши; трое наших девушек уже сидели на лавочке, Алису для успокоения нервов окружающих заставляли говорить по-французски. Потом подошли к факультету, постепенно собиралась комиссия, кое-какой наш народ; я читала книжку сначала на улице на горячем подоконнике, потом в пустой аудитории, куда пустили первую пятёрку, и в процессе чтения постепенно проснулась и успокоилась окончательно. Девушка под третьим номером не пришла, поэтому третьей пошла я; комиссия состояла человек из пяти-шести – Пивоварова, Степанова, какой-то мужик вместо обещанного ранее Любимова, ещё неизвестные люди, Бартошевича не было. Мужик спросил ФИО, когда закончила школу, не нужно ли мне общежитие, потом Пивоварова спросила про постановку «Дней Турбиных»; нагло оставляю под катом самое интересное
[311x197]

28.06.2010 Постаравшись пораньше завалиться спать после театра, я с грехом пополам подняла себя по будильнику до обеда, успела пострадать ерундой и отправилась до Новослободской, подавать документы в РГГУ. Первый же бок сего храма науки, попавшийся мне на пути, сиял указателем, свидетельствовавшим, что приёмные комиссии расположены где-то с заднего входа. Добравшись до этого самого входа и вычитав в расписании, что нужная мне комиссия располагается в таком-то кабинете второго корпуса, я посчитала, что это второй корпус и есть, и, выяснив у охранника, на каком искомый кабинет этаже, потелепала вверх по лестнице. Однако этаж был занят издательским центром, и, спросив дорогу у уборщицы, я напоролась на гневную отповедь на тему того, что надо сначала смотреть, а потом уже лезть, ибо это не второй корпус. Спустившись на первый этаж, я обнаружила из холла второй выход, противоположный тому, в который вошла, и, выйдя через него, оказалась во внутреннем дворе напротив другого здания, украшенного указателем, что это второй корпус и есть. У входа было другое расписание, гласящее, что на четыре бюджетных места моего отделения уже подали документы 11 человек… в прошлом году бюджетных было хотя бы десять, а в этом МинОбраз сократил места на всех факультетах, плавно превращая РГГУ в фактически платный ВУЗ. Чтобы достичь четвёртого этажа, я воспользовалась лифтом; там перед каждым кабинетом выстроилась очередь, и только перед нужным мне стояла пока что одна девушка. Кому скажи, что я, со своей возможностью поступить вне конкурса на факультеты, например, международных отношений или журналистики, где дохрена человек на место и неподъёмная плата на платном, упёрто совалась только на своё театроведение, - не поверят. Итак, я стала ждать, за мной кто-то постоянно занимал, исчезал, возвращался или не возвращался, но вот, наконец, меня пригласили, усадили писать заявление, отобрали все документы, даже подлинник диплома олимпиады, и потребовали, чтобы при первой же возможности я поднесла подлинник или копию свидетельства о ЕГЭ, ибо справки из школы им мало. У принимавших документы голодных студентов, девушки и парня, я поинтересовалась, точно ли мне не придётся больше ничего сдавать для зачисления, но те были не в курсе и направили меня в кабинет к некой тетёньке, которая должна знать наверняка. Тётенька меня заверила, что как сказано на сайте, так и будет, то есть меня зачислят по олимпиаде, и я отправилась этажом ниже ставить штамп на выданный мне студентами пропуск абитуриента с наклеенной моей фотографией и справку о сданных документах. Девушка, проставлявшая штампы, показалась мне смутно знакомой, но прежде, чем я перебрала в уме все места, где могла её видеть, она спросила, не из Крутиц ли я; выяснилось, что она из соседнего садоводческого товарищества, из Луча, и уже выпускается с социологического факультета. Когда я покидала РГГУ, очереди и общая сгущённость абитуров только возросли, и после всего этого дурдома мне ещё больше захотелось поступить в ГИТИС. Вернувшись домой, я первым делом засела за составление списка покупок на июль и заказала себе билеты в театр практически на каждый день, замучив тётеньку на том конце провода, у которой уже кончался рабочий день и которая наверняка справедливо решила, что я чокнутая. Затем я вспомнила про консультацию и перечитала «Живой труп», потом до полуночи страдала ерундой, успев сделать всё, кроме поста о минувшем дне, которым пришлось заняться на следующее утро.
29.06.2010 Когда с работы вернулся папа, я привычно уступила ему территорию и поспала ещё немного у себя на диване под пледом. Разбудил меня звонок из РГГУ: на 4 бюджетных места уже подали документы 6 победителей олимпиады, и это ещё явно не предел. Что делать, они сами не знают, но надеются «решить проблему положительно» - это всё, чего я от них добилась, и теперь пребываю в неведении, что меня ждёт: попытка поступления на общих основаниях, с внутренним экзаменом, или специальный конкурс между победителями. Они «обрадовали», что уж на платный-то они меня точно возьмут по одной только олимпиаде, но подавать на платный документы и упрощать им жизнь я покуда не собираюсь. Тем временем в ГИТИСе…
[320x240]

[205x310]
Сегодня мне таки удалось поднять себя даже раньше обеда, успеть полноценно пострадать кой-какой неотложной ерундой, а ближе к вечеру неспешно выпинать себя же в уже почти привычную жару, больше похожую на финскую сауну, чем на город средней полосы России. Третий день подряд мой путь лежал до славной станции Маяковская, и как бы я ни тормозила, прибыла я туда традиционно за полчаса, ввалилась в театр Моссовета, приобрела программку и стала ждать звонка. Когда он, первый, соизволил прозвенеть, я отправилась в партер, но поскольку занесло меня на сей раз на премьеру сезона, свободное место мне удалось приискать только с краю ряда эдак седьмого, впрочем, не жалуясь на обозрение – только на жару и духоту.
«Царство отца и сына» - пересказ нескольких эпизодов из русской истории стихами пьес Алексея Толстого, старательно имитирующий серьёзный разговор со зрителем. Декорации предельно лаконичны, звуковое сопровождение не выделяется, видеозадник живописно демонстрирует то грозовое небо, то кровавый закат, то водную гладь, костюмы исполнены на беспроигрышном контрасте чёрного и белого, из-за чего персонажи напоминают шахматные фигуры, которые сравнивал со своими боярами Иван Грозный во время игры за секунды до смерти – лишь иногда яркий красный свет врывается третьей цветовой составляющей в этот монохром. Впрочем, бояре эти, исполняющие роль массовки, действительно просты, как деревянные болванчики – выходят в рядок, выстраиваются полукругом, у каждого своё неизменное бесхитростное предназначение, никакими характерами и не пахнет. Ничто не должно отвлекать публику от чёткой и строгой читки актёрами своих временами громоздких реплик, которые, впрочем, достаточно уравновешиваются действием, чтобы никому не позволить заснуть. Сюжет знаком каждому школьнику, отчего не менее интересно за ним следить: бояре, боясь перемен в непростое время, отказываются выбрать из своих рядов преемника слабеющему рассудком Грозному царю, и тот назначает его сам – своего блаженного сына Фёдора. Наивный и доверчивый, как дитя, отрок-богомолец восходит на трон после смерти отца против своей воли, оказавшись в центре жестокой непримиримой борьбы между кланами Шуйских и Годуновых, жертвой которой, как известно, пал его младший брат Дмитрий. Наиболее преуспел в теремных интригах Борис Годунов – втёрся в доверие к отцу, заделался опекуном сына, фактически управляя государством вместо него, ловко убрал соперников и недоброжелателей; спектакль заканчивается на смерти царевича Дмитрия, и впереди у хитрого боярина – царствование, голод, восстания, самозванцы, таинственная смерть. При желании можно связать контекст эпохи последних Рюриковичей с современностью множеством параллелей и ассоциаций, как рациональных, так и мистических, разглядеть в полулегендарных фактах и предположениях суровые предупреждения. Однако всё это можно осуществить и за пределами театра – постановка же воздержалась от какой бы то ни было оценочности, только повторяя вслед за Толстым его симпатии к преимущественно беззлобному и стремящемуся всех помирить Фёдору. Его и впрямь по-человечески жалко – вот только его беспомощность, «абсолютное добро», оказывается не менее губительной, нежели жестокость его отца, «абсолютное зло», и оба не вызывают ни малейшей симпатии, тогда как брутальный подлец-Годунов проводил достаточно грамотную внешнюю и внутреннюю политику. Единственный приходящий на ум повод к сценическому воплощению малопопулярной трилогии – растущая актуальность обращения к фигурам власть имущих тиранов, попыток заново нарисовать их портреты, пользуясь лишь вышеупомянутыми чёрными и белыми красками. Покуда портреты получаются уклончивыми, и понять, какой вектор избрала тенденция – доказать преимущество демократии перед самодержавием или же, напротив, необходимость сильной неограниченной власти, – не представляется возможным.
Спектакль закончился, я вернулась к метро, доехала до родной Молодёги, пришла домой. Не помню, есть ли у меня завтра театр, но встать определённо надо пораньше и документы в РГГУ подать, да и начать о составлении репертуара на июль думать. Засим доброй ночи всем)

Добиралово Новое время требует новых рождественских сказок – мир опасных, но прекрасных соблазнов рождает собственные мифы, пугающие и притягательные одновременно. Сказка Линор Горалик «Агата возвращается домой» лишь на первый взгляд проста, как любая другая поучительная история о том, как чревато бывает не слушаться родителей. Скучающая восьмилетняя девочка поймала в зимнем лесу бесёнка, а тот хитростью привёл её к своему отцу – и взрослый демон затеял с ней игру в ладушки, во время которой она чувствовала себя самой умной, сильной и смелой, а все дурные поступки казались ей хорошими. Оставшись незавершённой, не раскрыв главного секрета – как навсегда остаться самой лучшей, игра будет преследовать её и повторится снова… но, узнав, что эта игра ведёт к гибели, Агата прекратит её, и сразу же секрет раскроется. И заключается он даже не в обманчивом обаянии зла и необходимости отказа от него – матёрый бес не желает девочке ничего плохого, скорее, наоборот, однако и помочь ей не в силах. Секрет в том, чтобы совершить самостоятельный выбор, отринув всё навязанное извне, и осознать свою ответственность за свою же жизнь – жизнь, которую никто не вправе изменить, в которую никто не вправе вмешаться, которая не будет полноценной без трудностей и испытаний, боли и разочарований. В такой ситуации не только бес, но и родители не могут оставаться авторитетами – а это весьма сложное экзистенциальное решение для ребёнка, не правда ли?.. Но Горалик привычно сурова к своей героине: не променяешь сказку на жестокую реальность – умрёшь. Вот такая недесткая, хоть и с хорошим финалом, история – история, рассказанная в театре Практика как впечатляющая световая инсталляция, в которой актриса кажется если не необязательным, то уж точно не главным элементом: перелистываются цветные иллюстрации, простое белое платье превращается в калейдоскоп, гипнотизирующе вращающий спирали, столбы оживают текучими переливами, солнечные лучи пронизывают воздух, потрясающая атмосферная музыка довершает полноту впечатления. Воображение само дорисовывает фантастические детали: лес стеклянный и лес оловянный, тишину ночного неба и холод снежных сугробов, пёстрые «картинки» в сознании девочки и её же горячечный бред, смешных бесенят и добродушного человека в косматой серой шубе. Впрочем, игра Алисы Хазановой также достойна похвал – её пластика и интонации делают из неё не рассказчика, чем нередко грешат моноспектакли, а полноценного исполнителя роли, участника всех тех непростых для передачи событий, которые происходят с Агатой. Такое произведение всех искусств, необычное для театра вообще, интересное во всех отношениях, однозначно стоит ознакомления вне зависимости от чьего-либо отношения к мрачноватой сюрреалистической прозе Линор Горалик. Но, конечно, ознакомления совершеннолетней аудиторией – со всеми её предполагаемыми ассоциациями и рефлексиями, способностью (в идеале) воспринять сказку во всей её философской и психологической глубине, а не только на поверхности сюжета. Меньше чем за час (!) сценического времени эстетическое наслаждение и пища для ума обеспечены в предостаточном количестве.
Спектакль закончился, я вышла на свет Божий, ещё не обратившийся в не менее Божьи сумерки, зато уже несколько более прохладный. Решив, как все цивилизованные люди, выйти с территории театра не задним двором, а главной аркой, я в итоге совершила лишний крюк по переулкам, в итоге всё равно оказавшись там, куда быстро вышла бы, если бы выбрала прежний маршрут, и уже оттуда пошагав к метро. Времени до вечера оставалось до фига и больше, посему по дороге я зарулила на летнюю веранду ближайшей Шоколадницы и отметила получение аттестата и подачу документов в ГИТИС стаканом мохито с Bakardi, лицезрея прогуливающихся по Тверской персонажей и запалив среди них актёра РАМТа Петра Красилова. С трудом допив немаленькую порцию (пить во время танца во время выпускного было в разы проще), расщедрившись на полтинник чаевых, я дошагала, наконец, до Маяковской и доехала до дома, где теперь готовлюсь отойти ко сну. Завтра мне снова предстоит театр, посему прощаюсь ненадолго)
[333x221]

[208x303]
До Спектакль «В пространстве Теннесси У.» живёт в репертуаре уже пять лет. Немудрено: самая известная пьеса упомянутого драматурга, «Трамвай "Желание"», играется практически сама, а сумасшедший вагоновожатый из романа «Город без времён года» Сюгуро Ямамото и его сестра идеально вписались в её пересказанный сюжет, несмотря на свои японские имена. Именно он, Року, будет водить тот самый трамвай – такой же воображаемый, как и миллионер, которого будет ждать Бланш. Несмотря на долгую жизнь спектакля, автоматизма в игре актёров не чувствуется – эмоционально насыщенные эпизоды отыгрываются с полной самоотдачей, никто не скатывается в патетику и переигрывание, каждый персонаж смотрится живо, выпукло и достоверно: и простодушное обаяние домохозяйки Стеллы, и обманчивая брутальная харизма звероподобного Стенли, и неуклюжесть недалёкого Митча. А в исполнении Евгении Крюковой можно во всех подробностях проследить медленное, но неотвратимое движение Бланш к порогу безумия, каллиграфически выписанное тонким психологом Теннесси: первая стадия – приезд в дом сестры после смертей родственников и потери родного имения, столкновение с недоверием и агрессией её мужа, почуявшего в хрупкой аристократке полную противоположность и чужеродность привычному ему миру. Вторая – отчаянная и наивная попытка начать новую жизнь с человеком, показавшимся родственной душой, чистой и светлой, забыть погубленного по собственной неосторожности мужа и последующую череду беспорядочных связей, и жестокое разочарование в нём. Третья и заключительная – изнасилование, в которое не может поверить и считает его признаком помешательства самый близкий человек – Стелла, потому что эта вера разрушит её семейное счастье. Теннесси неумолим в вынесении приговора так горячо ненавидимой им обывательской философии: Бланш пала жертвой предубеждений, которые и её саму некогда толкнули на смертельные для любимого слова – «дурная репутация» выглядит в глазах законопослушного гражданина несмываемым клеймом, а однажды зарекомендовавшая себя «шлюхой» обречена навсегда остаться вещью, которой никто не преминёт воспользоваться. Нет, к состраданию он не взывает – но и не осуждает свою героиню: человеческие типажи, как обычно, служат для него не целью, а средством построения сложных и многогранных композиций. «Трамвай» по концепции похож на «Прекрасное воскресенье»: в финале Бланш от отчаяния следует за санитаром психбольницы, как Дотти от отчаяния отправлялась на пикник навстречу признанию заурядного Бадди, а Стелла уверена в правильности и полезности такого исхода для подруги, как в том же была уверена и Боди. Но, как мы помним, постановка «Воскресенья» в Новом театре окрасила концовку в позитивные жизнеутверждающие тона – а «Пространство» Ерёмина так и вовсе концовку изменило: вместо того, чтобы уехать на белой карете, Бланш вырвется из рук мучителей, и Року увезёт её на своём трамвае. Два не нужных обществу человека оказались нужны друг другу, две безнадёжно сломанные жизни нашли единственную альтернативу смерти – уход в собственный мир, в который достаточно просто поверить, чтобы он стал не менее реальным, чем тот, в котором живут отвергнувшие их. Так истеричка Бланш, избалованная, легкомысленная, не приспособленная к отражению ударов судьбы, ищущая спасение во лжи, похожая на своего создателя, по признаниям самого Теннесси, сочетанием чувственного эротизма со стремлением к пуританским добродетелям, превратилась едва ли не в блаженную, в снискавшую просветления раскаявшуюся блудницу. Сужает ли это или же расширяет её образ, решать каждому зрителю. «Пространство» получилось не только интересным с точки зрения интерпретации, но и красивым: изломанная сцена, на которой две «пропасти» образуют угол, отрезающий дом от улицы, а улицу от настоящего пианиста – и только Року наиболее свободно перемещается сквозь все эти условные измерения. Один минус, который я в последний раз часто стала улавливать в спектаклях: прямолинейность. Слишком часто раздаётся имитируемый Року сигнал трамвая, слишком часто Бланш меняет наряды, слишком нелепо смотрятся на Стелле надетые под платьем бутафорские грудь, живот и зад, обозначающие мещанскую сытость и беременность одновременно. Впрочем, столь малая ложка дёгтя не должна стать поводом к воздержанию от просмотра спектакля.
После

[236x314]
Сначала И вот перед нами предстал пресловутый Екатерининский дворец, что напротив театра Российской армии, с бюстом Фрунзе посреди двора; во дворе народу было негусто, посему мы решили зайти внутрь, где кучковались выпускники других школ в разноцветных лентах через плечо, покупавшие у столов в холле «Адреналин Раш». Куда-то вверх вела помпезная лестница, но мы подниматься не рискнули, а исследовали ближайшее боковое помещение, ничем не примечательное, и вернулись на улицу, где постепенно темнело, а наших людей прибывало. Наконец, мы сбились в какую-никакую отару, постояли и дождались, пока нас не стали вызывать внутрь по номерам столиков – и первым был наш, пятый столик, представленный мной, Асей, Линой, Аней, Валей, Наташей и, кажется, ещё Машей. Через вышеупомянутое боковое помещение и ещё парочку таких же нас привели в причитающийся нам зал, я попросила Асю сфотать меня в полный рост, пока ещё не набежало народу и я ещё не сняла пиджак – впрочем, жарко не было, скорее наоборот, и снимать его я не торопилась. Мы распределились вокруг круглого стола, не хватало только Лины, но вскоре прибыла и она; играла музыка, столы ломились яствами, и делать больше было нечего – только начинать трапезу: разлили по бокалам соки и газировки, стали осторожно таскать с блюда клубнику и черешню. Вообще, веганской моей душеньке было чем разжиться: помимо ягод – виноград, ананасы, огурцы и редиска (правда, круто – редиску клубникой заедать?). Долго ли, коротко ли, а объявился наш массовик-затейник и принялся дефилировать между столиками, приставая к людям с микрофоном, задавая тупые вопросы "из школьной программы", получая тупые ответы, а затем решил устроить психологический тест на выявление различий между медалистом (Ася), простым смертным (Миша) и преподом (Усатый, как был прозван на весь вечер ОБЖшник). Конкурсантам были розданы листы бумаги и ручки с непонятно зачем вытягивающимися верёвками; Ася пыталась включить свою ручку методом вращения и не преуспела бы, если бы я не нажала этой ручке на, простите, конец, а Мише, оказавшемуся в аналогичной затруднительной ситуации, помогать было некому – пришлось вмешаться массовику. Пока троица выполняла задание – перечисляла десять животных – состоялось первое из двух выступлений танцевального коллектива с незапомнившимся названием, приведённого с собой Мадиной, сестрой Макса нашего Тасоева, исполнявшего национальные танцы народов Кавказа. Затем конкурс закончился зачтением списка фауны в качестве ответов на вопросы из серии «кто ты в школе/дома/личной жизни» и тэпэ, так что Ася опрометчиво начала свой перечень с грызунов (крыса, мышь, морская свинка), а закончила экзотическими тварями, тогда как Миша упомянул нескольких насекомых, а ОБЖшник предпочёл домашнюю птицу (гусь, утка, курица, индейка). Когда массовик закончил приставать к собравшимся, добившись речей от всех присутствовавших учителей, а народ предположительно наелся (официанты норовили подкладывать какие-то блюда, но я решительно заслоняла тарелку скрещенными пальцами), стартовала долгожданная дискотека – как и полагается, со светомузыкой и сценическим дымом, с современными музыкальными композициями, классикой диско и каверами на русский рок, которым можно было подпевать. Гарик и Полина спели уже всем полюбившуюся песню, мы подпевали выученные припевы, танцевать начали сперва с традиционного круга, в который выходили мастера, потом смешались; конечно же, я тоже оставила пиджак на спинке стула и отправилась на танцпол. Вопреки опасениям туфли сидели на мне как влитые и танцевать не мешали; некоторые девчонки для танцев переоделись, некоторые танцевали в платьях, но на танцполе побывали, кажется, решительно все. Тем временем толпа в противоположном углу зала начала привлекать внимание, и при первом же медляке я отправилась туда, выяснила, что там расположилась маленькая барная стойка с раздачей мохито, и потащила Асю с собой в очередь. Получив вожделенный стакан освежающего пойла – недаром мохито снилось мне дважды за последнее время! – я вышла с ним прямо на танцпол и в процессе танца быстро высосала его через соломинку практически весь. Потом