В шесть утра я не поднималась по будильнику со времён пятничных уроков алгебры в родной школе. Сегодня пришлось – причём проснулась я даже раньше будильника… от вкуса и запаха валерьянки во рту, который возвращался приступами ещё дважды за утро. Заведён был будильник с таким расчётом, чтобы быть на ВДНХ в половине десятого, а мне, когда я поехала, казалось, что надо подъехать к девяти – я не торопилась, конечно, но к девяти и успела. Там была одна Лиза; с разной степенью опоздания прибыло ещё несколько человек, и к 15-ти минутам десятого нас было пятеро. Мы позвонили нескольким однокурсникам, выяснили, что те благополучно спят, и пошли ко главному входу на ВДНХ в имеющемся составе. Нашего препода по БЖД нельзя было не узнать: дядя был в форме полковника МЧС. Вскоре нас стало семеро театроведов, куча режиссёров и несколько актёров, БЖДшник раздал нам пригласительные билеты на международную выставку «Пожарная безопасность XXI века», и мы пошли к дальнему 57-му павильону. Напротив павильона выстроился целый батальон оранжевых беретов, а мы устроились поодаль, и наш полковник стал подзывать нас к себе пофакультетно. Мы были последними, и нам он сообщил, как важно театроведам знать о пожарной безопасности, ибо мы якобы должны критиковать не что-нибудь, а нарушения правил безопасности в театрах. Затем он сфотографировал нас на ступенях павильона, и мы отправились на регистрацию, где заполнили какие-то анкеты и получили по бейджику. Далее препод предоставил нас самим себе, и мы всей кучей начали бродить по выставке, но постепенно рассеялись, и остались вдвоём только мы с Лизой. Экспонаты вроде огнетушителей (вы когда-нибудь видели «сувенирный огнетушитель»? Он настоящий, только очень маленький), рукавов и униформы нас интересовали мало, зато там была витрина антикварных касок и орденов, детские поделки и рисунки (один уродливо сплагиатил картину Хонтора), несколько прилавков с ножами (в основном кизлярка и керамические ножи), кое-какие сувениры (жаль, солдатики-пожарные стоили почти по тысяче). Откуда-то затесались прилавки с мёдом (дегустировать только не давали) и бижутерией (камеи под винтаж – красиво, но дорого). Полностью со всех пар сегодня сняли только нас, остальных ждали в инсте, и они свалили, а с ними под шумок и некоторые наши, остались только Алина и Саша, с которыми мы столкнулись, и те потащили нас смотреть массажные кресла. Плечи эти кресла расслабляли прекрасно – быстро и надолго, а вот массаж поясницы напоминал джакузи, и одна «волна» проходила по какому-то позвонку достаточно сильно, так что после непродолжительного сидения он ещё долго побаливал. Задрав голову, можно было увидеть курсантов и пожарных, спускающихся по канату с галереи-балкона на уровне второго этажа, и оказавшийся поблизости наш полковник предложил нам прокатиться оттуда вниз на «самоспасе» - сие чудо техники состояло из лебёдки и каната, который без посторонней помощи может опустить эвакуирующегося обладателя чуда, например, из окна на землю обетованную. Алина была в юбке, Лиза боялась высоты, а мы с Сашей согласились, и какой-то мужик повёл нас по узкой винтовой лестнице наверх; вся сбруя «самоспаса» состояла из так называемой «косынки», в которую продевались ноги, и лямок, надевавшихся на плечи – получались большие трусы на лямках. В этой сбруе, пристёгнутой к канату, надлежало взобраться на перила балкона, ухватившись за канат и подтянувшись, сесть, чтобы упереться задом в «косынку», и – сделать шаг в пропасть спиной вперёд. А бабочка крылушками…

Вчера и сегодня я читала перед сном, но упорно просыпалась раньше будильника и долго ворочалась, стараясь заснуть и поспать ещё чуток, пока не дожидалась его звонка. Столь необычное рвение организма к учёбе объясняется легко – первая полноценная неделя началась интересно и насыщенно. В понедельник первая пара начиналась аж в 12 – это была история русского театра Пивоваровой, и сразу за ней шло её же введение в театроведение. Она начала со списка литературы на первый курс вообще (Богатырёв, Лихачёв, Лотман, Ключевский, о.Григорий Флоровский и прочие замечательные люди) и пьес на первый семестр (до Облесимова и Матинского). Потом прочла лекцию об особенностях русской культуры, регулярно сбиваясь на современную политическую обстановку в стране, и внезапно объявила семинар на ранее заявленную, без дат, тему «Театр современный, модный и любимый». Зачинщики робко начали с любимых театров, а когда высказалось два весьма спорных мнения относительно понятия моды и в аудитории вырос лес рук, пара закончилась, и дискуссию как таковую перенесли на четверг. Далее у нас, без обеденного перерыва, полагались ИТ, но выяснилось, что препод до 17-го в отпуске, и перерыв у нас оказался на полчаса длиннее обычного. Кто-то пошёл за кофе, кто-то – записываться в библиотеку и брать имеющиеся там книжки, а я осталась в тепле родного факультета со своими соевым йогуртом и ноутбуком. Поев и пострадав ерундой, я скоротала время до последней пары инглиша, на которой выяснилось, что мы – первый курс, набранный без экзамена по английскому и поэтому оный не знающий. Из спецшколы нас оказалось только три человека, плюс оба наших пацана – из каких-то гимназий, остальные с трудом переводили предложения на уровне первого класса. Бедной Людмиле Иванне пришлось объяснять всё с нуля, с Present Simple, я рисовала в тетради, чтобы не заснуть. После пар я подбила Лизу прогуляться со мной по Арбату до Смоленки с корыстной целью – купить стеклянную лошадь, на которую у меня не оставалось денег в воскресенье, но кто-то уже успел приобрести её до меня. Сегодня же первые две пары были тремя часами всеобщей истории с Харитоновичем – замечательным дядей, полностью соответствующим стереотипу учёного: седая грива, борода, гордая осанка, солидное брюшко, костюм и мокрый рык простуженного льва (и всё-таки все историки не выговаривают букву «р». Все! Если выговариваете, Вы не историк). Он рассказал о генеральной и антропологической исторических концепциях, живописно иллюстрируясь байками из мировой истории. Проведя перерыв на свежем воздухе и в аудитории, обнаружив, что у моей фляги с трёхмесячным стажем слетела резьба, я имела удовольствие лицезреть нашего препода по зарубежной литературе Ильина. Он, также бородатый, но менее энергичный дядя, начал аж с памятников письменности шумеро-аккадской эпохи, жаль только, говорил слишком тихо, так что имена междуреченских богов, похожие друг на друга, сложно было расслышать (и Мардук наше всё, да). Затем мы вернулись на свой факультет и добрый час ждали Пивоварову, участвовавшую в праздновании дня рождения Силюнаса, чтобы на последней паре театральной критики получить очередной список литературы (все свои, плюс Хёйзинг, Ортега-и-Гассет, Зедельмайер etc). Тут пора сообщить, что поелику мы первый курс театроведческого, мы автоматически становимся помощниками в организации международного молодёжного театрального фестиваля «Территория», а потом смотрим тамошние спектакли нахаляву. Давеча несколько человек уже поработали там курьерами, сегодня многие отправлялись к Женовачу на «Три года», которые я уже смотрела, а на «Территорию» отправили нас с Варей, нарисовав подробное добиралово. О том, о чём собственно пост

До Должна сразу предупредить тех, кто этого ещё не понял: к таким шедеврам, как «Paris, je t’aime» и «New York, I love you» первая кинопремьера сезона «Москва, я люблю тебя» не имеет никакого отношения: над альманахом работали только русские режиссёры, и если забугорных мастеров сразу узнаёшь по стилю, то вся «Москва» кажется снятой одним мелкобюджетным экспериментатором. Скетчей в полной режиссёрской версии целых 18, но ни один из них не цепляет, не создаёт собственной атмосферы, не задаёт собственного ритма, не кажется самостоятельным произведением кинематографа. Это именно что этюды – сырые, недоработанные, да к тому же бесперспективные: снимать по их сценариям полнометражные фильмы – только смешить народ. Вот итальянский футболист прячется от иммиграционной полиции на подоконнике, а вот двух обманутых «невест» выкидывают со свадьбы – это истории вроде как юмористические. Про любовь водителя поливальной машины и продавщицы мороженого в ГУМе – вроде как романтические. Про парочку ангелов, творящих добрые дела в обличие людей с домашними животными, и деда, бегавшего с внуком по парку после смерти – вроде как мистические. Про ритуальное самосожжение марионетки перед машиной с мигалкой и работницу метрополитена, пишущую по ночам на станции картины – вроде как «на задуматься». В двух историях кого-то спасают: бездельник с телескопом – Бондарчука от самоубийства, снайпер – цыганскую девочку от похитителей. Ещё две – про то, что «совы не то, чем кажутся»: роскошная дива оказывается кухаркой в ресторане, таксист – героем дурно нарисованных на компьютере дрифт-гонок на выживание. Две – позитивистские: одна девушка, приехавшая в Москву «счастья искать», встретила добрых байкеров и стала играть им на скрипке, другая, снятая в дурной сепии, – добрых милиционеров, которые ей помогли, когда у неё украли мобильник. Были и три вообще непонятно о чём: кастинг на должность «хот-дога», бандитская разборка перед цветочным киоском да мужик, надававший горячей сковородкой по заднице любовника сестры своей благоверной. А завершился фильм так и вовсе феерическим бредом: отвратным мультиком про чёрно-белых промышленных альпинистов, низвергающих красный флаг. Вообще, в «Москве» много топорных «мультяшных» элементов вроде «пузырей» с мыслями персонажей, что, видимо, должно компенсировать безыскусную операторскую работу: регулярная размытость заднего плана, крупные планы памятников или рассветы-закаты в рапиде над сталинскими высотками в качестве зачина, лица набивших оскомину известных актёров во весь экран… Действие происходит либо ночью, либо в замкнутом пространстве (квартире), либо в безлюдном месте (парк), что способствует ощущению оторванности происходящего от реальности – но способствуют этому и сюжеты. В них много приезжих, явно больше, чем в «Нью-Йорке» и «Париже», хотя эти города принимают больше эмигрантов – но всё бы ничего, если бы так назойливо-часто не звучал дружеский совет «ехать домой». И много клубной, тусовочной, гламурной жизни – громкая музыка, танцы, Рублёвка. У иностранца, который ни разу не бывал в России и посмотрит этот фильм, создастся впечатление, что в Москве обитают только олигархи, «братки» с пушками и неумытый пролетариат, сиречь преимущественно гастарбайтеры. В этой «Москве» нет старых домов и храмов исторического центра, нет двориков и типовых многоэтажек спальных районов, любви и секса тоже нет (целомудренно торчащие из-под одеяла пары ног не в счёт). За державу обидно. Скучно, хоть каждый режиссёр и совершал отчаянные потуги сыграть на непредсказуемости финала. Диалоги писаны под копирку и вызывают только дежа вю: «будь моей женой», «я совершил ошибку», «я её слишком любил», и далее в том же духе. Не смешно, не грустно, не цепляет, не открывает глаза на любимый город под новым углом. Вы скажете, что москвича сложно чем-то удивить, что у каждого своё видение столицы и свои любимые места, и будете правы, и всё же, всё же… где бульвары и Арбат, Красная площадь, Чистые и Патриаршие, ВДНХ, музеи, театры? Не получилось путеводителя ни по достопримечательностям, ни по человеческим взаимоотношениям.
После
[406x150]

Страничка о покупке книг После «Бабьих сплетен» Гольдони галибинская труппа силами «канадца» Григория Зискина (театр имени Варпаховского, Монреаль) взялась веселить публику комедией «Бабье лето» современного драматурга Айвана Митчелла (впрочем, больше он известен как сценарист телесериалов). Её главные героини – три дамочки, половину первого действия согласно избитым клише о слабом поле обсуждающие цену на новую шубу, свидания и глянцевые журналы, а затем отправляющиеся… на кладбище. Оказывается, подруги – вдовы и каждый выходной встречаются под предлогом посещения могил своих покойных супругов, словно на воскресный пикник. Одна, Люсиль (Варпаховская), выступает за то, что жизнь ещё не кончена и надо «изучать рынок» новых мужчин, другая, Дорис (Розанова), хранит верность мужу, а Ида (Лушина) колеблется между этими двумя бытовыми философиями. Колебания можно было бы понять, если бы режиссёр вспомнил, что в пьесе все дамы – еврейки, сиречь люди консервативные, но никакого национально-культурного колорита замечено не было. На кладбище они встречают вдовца-мясника Сэма (Сажин), с которым у Иды начинается роман, а её товарки – Люсиль из зависти, Дорис из соображений спасения высокой морали – эту идиллию пытаются разрушить. Разумеется, для нашей великовозрастной парочки (актёры среднего возраста вынуждены играть разменявших полвека) всё заканчивается благополучно, а вот Дорис… умирает – легко и беспричинно, как всегда умирают лишние персонажи в комедиях. Видимо, зря переела фруктов, да ещё и запила вином и молоком. Душеспасительная мораль этой истории повторяет большинство просмотренных мною за лето комедий: дескать, даже если ты уже немолод, тебя могут полюбить. Бесконечные эпизоды то на кладбище (стулья на сцене повёрнуты спинками к зрителю и изображают надгробия), то в доме (стулья повёрнуты сиденьями, сдвинуты в ряд и изображают диван) разграничиваются простым затемнением, мизансцены фактически статичны, и очень быстро становится скучно. Глупые несмешные шутки, частью довольно-таки кощунственные по отношению к усопшим (я циник, но я хоронила родных и близких, поэтому меня немного покоробило) повторяются в среднем по три раза, но зрители готовы смеяться снова и снова: они заплатили за то, чтобы им сделали хорошо, и зря терять время, которое деньги, не намерены. Подбор музыки прямолинеен до топорности: если момент лирический – врубят на всю громкость «О соле мио», если юмористический – станцуют ча-ча-ча под «Хани-хани кисс ми». Актрисы, конечно, не виноваты в выборе материала и его оформлении – они стараются, не переигрывают и не халтурят, их героини настолько естественны и индивидуальны, насколько возможно в предложенных обстоятельствах, и не превращаются в традиционные для комедий картонные вешалки для меняющихся нарядов. Но на них плюсы заканчиваются, а я считаю одну ложку мёда недостаточной для того, чтобы эту премьеру рекомендовать.
После двух с половиной часов таращанья в бинокль (свой меня угораздило забыть дома, пришлось разориться на прокат, зато в очереди в гардероб не стояла) я вышла на свежий воздух, прошлась до метро по белой полосе в центре проезжей части Тверской, приехала домой. А теперь я тороплюсь баиньки, ибо завтра меня ещё ждёт кино. Я с удовольствием посмотрела бы «Скотта Пилигрима», но он остался только на периферии, или даже «Трезора», но он идёт только в дорогих кинотеатрах. Придётся рано встать по будильнику и поехать в «Художественный» - втыкать, сцепив зубы, в свежую попсу «Москва, я люблю тебя». А потом уже, осчастливив вас рецензией, домашку делать. Пожелайте мне творческих сил и спокойной ночи, я, в свою очередь, кастую вам того же)
[298x200]

Почитав давеча перед сном и отрубившись, я с грехом пополам проснулась утром по будильнику, положила наконец настроенный ноут в идеально подошедший для него отдельный отсек портфеля и поехала в ГИТИС. Народ постепенно собирался, только староста Аня, как обычно, где-то пропадала, поэтому мы ничего не знали и узнать не могли, а только караулили препода сначала у входа в подвал, потом во дворе. Русичка Марина Геннадьевна, наконец появившись, повела нас в свободную аудиторию в главном здании и, рассказав о том, как будут организованы наши пары, устроила знакомство. Каждый по кругу называл своё имя, год окончания школы, наличие братьев-сестёр и домашних животных, умение играть на музыкальном инструменте, последнюю прочитанную книжку. Оказавшись ярой собачницей, она после того, как я помянула своего такса, принялась рассказывать о своём лабрадоре и перешла к Алине, которая щенка лабрадора только что завела, так что я не успела даже и о книжках отчитаться. Потом русичка нас повеселила, почитав перлы из студенческих сочинений, а на следующую пару философии/религии мы остались в той же аудитории. Препод по оным, Георгий Борисович, прочитал потрясающую лекцию, затронув концепции Платона и Пифагора – я была в восторге, впервые услышав о философии не как о наборе абстрактных понятий, к которым подобраны конкретные определения, а как о стремлении к постижению мира бытия (истины, если хотите), тесно связанном с религией, наукой и, конечно же, мифологией как основой всего миропознания. Может, я когда-нибудь и законспектирую своё видение мироустройства, которое мне сегодняшняя лекция помогла систематизировать лучше прежнего, но, скорее всего, поленюсь. С этим замечательным дядей мы как-то позабыли, что в два мы должны были уйти с лекции на общий сбор, где нам будут толкать речи, и когда пришли к нужной аудитории, она уже была забита битком. Стоять в дверях, откуда всё равно были слышны только аплодисменты и радостные вопли, было влом, и я устроилась с ноутом сначала на подоконнике, потом на полу, страдая давно откладываемой ерундой. Я ещё не успела дописать, когда вылившаяся из аудитории толпа вынесла нас на улицу; там был дубак, начинало моросить, и мы пришли коротать остаток обеденного перерыва в свой факультет, где желающим скормили остатки вчерашнего торта, а я дописала. На две пары истории зарубежного театра мы пришли в институтский музей, где вкусно пахло, как всегда в музеях, но столов не было, только стулья, писать пришлось на коленях. Некто Трубочкин (имя-отчество записать запамятовала) дефилировал перед нами, аппетитно поскрипывая половицами, и интересно рассказывал об античной комедии и трагедии; по большому экрану, подцепив к своему ноуту, показал нам отрывки из «Вакханок» Теодоруса Терзопулоса и «Филоктета» Николая Рощина (см. ютуб, не пожалеете). После десятиминутного перерыва, в котором я добила батарейку ноута, он полностью (!) показал легендарный музыкальный спектакль Ли Бруера «Госпел в Колоне» - постановку «Эдипа в Колоне» в виде богослужения американских чёрных церквей. Потрясающая вещь: лучший спиричуэлс-хор в национальных одеждах, живая музыка и пение оригинального софокловского текста в английском переводе в стиле джаз и ритм’н’блюз, в роли Эдипа – пятёрка настоящих слепых певцов Blind Boys of Alabama, в роли проповедника – тогда ещё мало кому известный Морган Фримен, изумительно эмоциональная актёрская игра, смесь веселья и трагизма в общей атмосфере торжественности и сакральности. В общем, это надо видеть и слышать, и мы, наотрез отказавшись что-то проматывать, задержались на добрые полчаса. Досмотрев, мы разошлись и разъехались; на обратном пути я дважды видела радугу – из окна метро на Кунцевской двойную, из окна маршрутки обычную. Завтра – не забыть перед театром заехать на книжный базар в саду Эрмитаж, к понедельнику – не забыть заполнить анкету и сделать домашку для Пивоваровой. А ещё у нас на носу капустник «Знакомьтесь – первый курс», будем придумывать и репетировать номер, и это при том, что от каждого предметника нам на мыла скоро свалятся объёмные списки литературы. Зато субботняя физра у нас чисто теоретически – в расписании есть, а ходить на неё не надо, зачёт поставят и так. Живём ^__^
[640x204]

Почитав давеча перед сном, я умудрилась выспаться до звонка будильника сегодня утром, ибо когда первая пара начинается в 11, это всё-таки приятно. Покидав всё необходимое в торбу, ибо ноут ещё сопротивляется пиратскому Офису, я отправилась в путь и минут за 15 доехала до Арбатской и дошла до ГИТИСа, где во дворе уже стояло около четырёх наших девчонок. Рассказывали о вчерашней афтерпати – в общаге актёрский бухал до шести утра и был пьян в ноль, а кто-то ездил на хату к Васе, живущему без родни, и сам Вася, шатаясь, куда-то ушёл в ночь «погулять» и не вернулся. Ждали старосту Аню с цветами; она стормозила, но приволокла букет белых орхидей. Мы пришли в нашу аудиторию, где постепенно собрались все – кроме Васи: тот проспался только ко второй паре. Пивоварова, получив букет, всю пару гнала «пафос и сантименты», по собственному выражению, а на вторую пару русской литературы мы пошли в крошечную аудиторию в подвале основного здания со школьными партами и пианином. Наша литераторша Ольга Альбертовна провела чертовски интересную пару о мифах и сказках, в первую очередь – древних славян; наконец-то я встретила человека, который рассматривает мифологию не как часть религии и/или литературы, а как первичное проявление архетипов коллективного бессознательного через абстрактный взгляд на окружающий мир! После лекции народ, выйдя с ней на перекур, ещё некоторое время донимал её вопросами. Настал обеденный перерыв, а буфет оставался пока закрытым, и мы расположились во дворе; мы скооперировались с Лизой, которая оказалась лакто-вегом, я просветила её насчёт сычужного сыра, который то же что и мясо, протрепались о всякой ерунде до следующей пары. В ту же аудиторию к нам пришла Пивоварова и от пафоса постепенно перешла к разговору о сути культурологии в целом и театроведения в частности, чего ради долго читала нам лучшие стихи Пастернака, чтобы мы поняли: культурой рулит его «всесильный бог деталей». По окончании лекции она попросила нас подождать минут 15 на крыльце – в нашей аудитории нам накрывалась поляна от второго, частично третьего и, возможно, частично четвёртого курса. Парты сдвинули буквой О, стулья поставили внутри и снаружи круга, столы без всяких ложек-тарелок ломились от фруктов, булочек, торта. Мы с Лизой сели поближе к фруктам и питались арбузом, дыней, персиками и виноградом. На торжественном фуршете присутствовали Пивоварова, Степанова, Бартошевич, Карась, ещё какие-то люди; профессора и старшие студенты пили водку, младшим не наливали – кроме Васи. Мы пили вино – белое, красное, розовое; белого я, как известно, не любитель, но красное было хорошим, а розовое так и вовсе отменным (да-да, с марта в ГИТИСе введён сухой закон!^^). Звучали тосты, шутки, аплодисменты, крики «ура», бессодержательные восторженные вопли, театроведы от мала до велика чокались пластиковыми стаканчиками, пытались запомнить друг друга по именам. Макс притащил гитару, были спеты неофициальные гимны факультета – переделки чужих песен – и пара общеизвестных шлягеров вроде песни про Васю, стилягу из Москвы. Местная знаменитость Коля, который «никогда не садится дальше первого ряда», щеголял в майке с надписью «Сергей Женовач – мирового театра главный врач». Про самого Женовача, точнее о том, что вчера и сегодня в его СТИ проходили предпремьерные прогоны его новой чеховщины по «Запискам сумасшедшего», вспомнила только Женя, остальные оставались в аудитории, пока всё не было выпито и съедено. Когда народ начал постепенно разбредаться, я вышла из аудитории и обнаружила во дворе на трубах курящих девчонок, к которым попала гитара; Настя сыграла кое-что из Макаревича, Аня – из СашБаша, актёры поблизости травили смешные байки. В половине седьмого я ушла, ибо заранее собралась отметить начало учебного года, и заехала на Киевскую, в Европарк. More
[333x198]

[200x256]
Меня как-то угораздило лечь спать после «Вассы» всего-то в четвёртом часу, но быстро заснуть и даже выспаться, пока утром, то есть скорее днём, не разбудил будильник. Сбор первокурсников-театроведов ГИТИСа был назначен на половину третьего; когда я пришла, аудиторию уже заполняли люди, на 2/3 знакомые, появился с опозданием даже мифический Поспелов, наш второй юнош, которого я раньше ни разу не видела. Хвала Мелькору, что старосту выбрали до моего прибытия, и Пивоварова одобрила кандидатуру, заявив, что сама собиралась её предложить. Затем Пивоварова толкнула перед нами речь, нам раздали бланки заявки на студенческую соцкарту и… текст «Гаудеамуса» в русской транскрипции, три куплета. Нам предстояло его выучить – и придумать свою речёвку до общего сбора в четыре часа. Мы собрались в кружок, начали мучительно соображать, пока меня не угораздило пошутить: «Поступили мы в РАТИ, От нас театр не спасти». Народу неожиданно понравилось, и даже когда я, также не всерьёз, срифмовала «Спасибо, ГИТИС, и прости», эту строчку тоже решили оставить. В итоге получилось более причёсанное: «Теперь мы учимся в РАТИ, От нас театр не спасти, Спасибо, ГИТИС, (пауза) и прости». Записав сию бессмыслицу для пущей верности, мы обнаружили, что до сбора 15 минут, и поспешили в основное здание, в указанную аудиторию, судя по сцене – актовый зал средних размеров (в школах и то больше). Количество мест было ограничено, и мы быстренько заняли второй ряд, а опоздавшим пришлось стоять плотной толпой позади и по бокам. Славный усатый дядя провёл перекличку по факультетам, а славная упитанная тётя села за пианино, и мы стали репетировать «Гаудеамус», оставив только два куплета. Сначала спел только факультет музтеатра, показав, «как надо», потом пели хором, тётя сокрушалась, что у нас грустно получается. Когда закончили, мы собрались во дворе и порепетировали свою речёвку, а прежде чем разойтись, условились на следующий день перед торжественной церемонией встретиться в половине четвёртого на платформе Тверской, ибо не все (например, я) знают, где находится наш учебный театр. Уже в районе половины седьмого я была дома, отдохнула в своё удовольствие заполночь и пошла спать; утром пришёл с работы папа, я передислоцировалась к себе, доспала, пока не разбудили, избавив от очередного утомительно бредового сновидения (ну хули они всё лето снились и опять продолжают?). Поев и уладив с ерундой первой необходимости, я задумалась над словами усатого «одеться прилично, но старомодно, умеренный эпатаж допускается» и обрядилась в как-будто-кожаные штаны и осеннюю фоторубаху. На улице перманентно моросил спорый мелкий дождик; я загодя приехала на Тверскую, но три человека там уже было. Мы прождали остальных до сорока минут четвёртого и пошли наверх, по дороге прихватив Антона; народ нашёлся у входа в театр, ждали только старосту Аню и особенно Васю, который говорил, что не знает дорогу. Но вот он появился, и мы пошли внутрь, ибо замёрзли, похоже, все, кроме меня; внутри оказалась толпа, заполнившая лестницу и гардероб, вешалки в гардеробе кончились, а дальше никого не пускали. Было не столько жарко, сколько душно; то там, то здесь лопались шарики в виде красных жоп сердечек, что сопровождалось всё более вялым визгом. Наконец, позволили подняться в холл второго этажа, там толпиться было попросторней, и мы, оккупировав угол у камина, даже нашли Пивоварову и сфотографировались с ней для истории. Спустя некоторое время некий дядя сообщил порядок выдачи студаков и свалил; прозвучало несколько звонков, в холле потемнело, началась церемония – для преподов, заполнивших партер, и студентов, забивших балкон, к которым мы не присоединялись. Факультеты по очереди спускались на сцену; мы вышли четвёртыми, Пивоварова в алфавитном порядке вызвала нас за студенческим, затем мы гаркнули свою речёвку, вполне порадовавшую публику. More

[183x291]
Выехала я, в общем, сегодня опосля обеда из дому, да и поехала до Театральной, сиречь во МХАТ имени Чехова, сто лет там не была, особенно на основной сцене – со времён «Вишнёвого сада» с Литвиновой. Ввалилась с первым звонком, сдала куртку, поднялась к партеру, купила программку и ввалилась в зал – деревянные ряды, на которых я ещё ни разу прежде не сидела, потому что на «Вишнёвом» была ещё скромной и сидела на своём законном месте в бельэтаже. Народу предостаточно, заполнены оба верхних яруса, а я внаглую восседаю в середине второго ряда… согнали, конечно, в самый последний момент, пришлось отползать куда-то к задним рядам и потом не отлипать от бинокля. Аншлаг неудивителен – премьера была только в апреле сего года, но удивительно было пренебрежение публики к тому, что она смотрела: телефонные звонки звучали едва ли не каждые пять минут, тётя справа от меня после того, как ей позвонили, начала невозмутимо набирать sms, пикая каждой кнопкой, люди слева от меня тупо ушли спустя минут пятнадцать после начала спектакля. Да и вообще на протяжении всего первого действия позади слышалось какое-то постоянное хождение, словно я попала в кино и кого-то посылали за попкорном.
То, что Горький написал «Вассу Железнову» как пьесу «о матери», можно понимать по-разному. Во МХАТе Горького матерью стала Васса Дорониной – она господствует на сцене как добрая хранительница семейного очага, защищающая его от вторжения чужеродного элемента в лице Рашель. Во МХАТе Чехова вспомнили, что сама Рашель – тоже мать, имеющая больше прав на своего ребёнка, нежели деспотичная бабушка, и мать страдающая, задыхающаяся в гнезде, в котором вынуждена находиться. Васса Марины Голуб – не мать, а, скорее, матриарх, купчиха-Кабаниха, которую муж бивал, а сама она привычно раздаёт оплеухи и приказания что слугам, что детям. Паучиха, рассевшаяся в центре паутины, по которой ползает её выводок, на который ей наплевать: главное – делать деньги, на семью у неё времени не остаётся, и та в итоге постепенно разрушается у нас на глазах. И, конечно же, в этой гибели, на которую обречено молодое поколение, виноваты не сами девушки и юноши и уж тем более не Рашель, а закосневшие порядки и привычки их родителей, негласный закон о том, что безнаказанно можно совершать преступления, можно бездумно и бессмысленно кутить, не думая ни о ком и ни о чём. Чтобы показать это духовное оскудение и умирание, Эренбург, во-первых, отодвигает образ Вассы на второй план, а во-вторых, расширяет событийную и эмоциональную насыщенность действия, сохраняя в целости тонкую материю произведения, но честно предупреждая в программке, что спектакль «по мотивам». Неожиданностей, натуралистичных и страшных, вполне в горьковском духе, здесь хватает: Железнов (Колесников), так и не приняв порошок, неуклюже пытается повеситься на люстре и всё равно умирает, видно, решив не дожидаться, пока отравят; Храпов (Чекмазов) страдает эпилептическими припадками; дочери Вассы (Люда – Теплова, Наташа – Шарикова) и Анна (Колесниченко) отдаются в добровольное рабство похотливому холопу Пятёркину (Миллер), пристающему и к самой Вассе, а импотент-Храпов домогается до Рашели; после Крещения все парятся вместе и напиваются водки, пьяные сёстры дерутся, как зверьки, катаясь по полу, едва не утонувший в проруби Онегин (Медведев) впадает в детство. Такая интерпретация, по-чеховски пронзительная, тяжело смотрится в психологическом плане – режиссёр не щадит зрителя, насыщая сцены из пошлой до омерзения жизни домочадцев Вассы истошными воплями, истерическими рыданиями и хохотом, агоническими конвульсиями, унижениями, которым подвергаются практически все женщины, бессмысленными разговорами ни о чём, из которых важно лишь одно: старая Железнова не хочет отдавать Колю, единственного наследника пароходства. Читать рецензию дальше

Хоть и лечь я постаралась вчера пораньше, в третьем часу, не спалось всё равно досветла, часа эдак, наверное, до пятого, судя по рассветной арии мусоровоза, и попытка послушать Наше радио не помогла. Под утро приснился странный бред – будто я уже проснулась, стою у окна, а на балконе соседнего дома стоит семья – мужчина, женщина, старушка и, кажется, всё. Я отвлеклась, а когда посмотрела в окно снова, мужчина уже был один; вскоре к нему снова вышли остальные, кажется, с чашками кофе в руках, а он залез на невысокую стенку балкона, немного побалансировал и прыгнул, расставив руки. Разумеется, не полетел, а рухнул вниз и пропал из поля моего зрения, потому что во сне соседний дом стоял ближе, чем в реале; я инстинктивно подошла вплотную к окну и посмотрела на асфальт – прыгун лежал на нём в неестественной позе, в луже крови. Меня замутило, я отошла от окна и проснулась; сонник утешает, что самоубийцы – это к добру. Потом меня разбудил будильник, я с грехом пополам поднялась, позавтракала и отправилась на автобусную остановку, где прождала автобуса, пока не замёрзла как собака. В итоге на Цветной бульвар я опоздала минут на десять, но Ася на крыльце родной школы не скучала – навестить её пришёл также Гоша. Мы немного подождали Марусю, которая тоже должна была присоединиться, ибо у Аси не было с собой мобилы, а на моей мобиле нет номеров, а потом решили, что у неё хватит ума нас не дожидаться, а найти нас в школе, и пошли к нашей бывшей классной Ольге Алексеевне. Она вышла из кабинета, который мыла уборщица, поговорить с нами у подоконника, потом привела нас к Вите Викторовне; поотнимав их свободное время в общей сложности минут сорок, мы пошагали прочь от школы… и столкнулись во дворе с Марусей, честно полагавшей, что встречаться мы должны были не в 11.30, а в 12.30. Мы притащили Марусю к Ольге Алексеевне, затем к физичке (кажется), которая меня не учила, заходила наша химичка, потом Маруся ушла трепаться с русистом (кажется), который тоже меня не учил и с которым Ася успела уже пообщаться, пока ждала меня. А потом втроём потопали бродить по любимым переулкам, а именно – по Последнему переулку от конца до конца, и от второго конца – до станции, кажется, Комсомольской, где был Новый книжный, который мне когда-то обещал наличие «Клуба Везувий» Марка Гэтисса. Зашли – окошко справки было закрыто; я прочесала все возможные отделы, ничего не нашла, пошла туда, где копались девчонки, и в итоге мы добрые минут десять ржали с разнообразных «Камасутр» и прочих книжек сходной тематики, из которых особенно повеселили «Особенности еврейского секса» или вроде того. Когда мы закончили радоваться жизни и я спросила о вышеупомянутой книжке у какой-то консультантши (судя по её стремительно округлявшимся глазам, она впервые слышала такое название), выяснилось, что мы потратили уже слишком много времени, так что в Библио-Глобус ехать мне одной. С пересадкой на Чистых доехав до Лубянки, я сунулась в книжный, убедилась, что поисковой терминал тоже ничего не знает про Гэтисса, и отправилась закупаться вымирающими томами Камши. Взяла обе части «Яда минувшего» и первую часть «Сердца зверя», которые ни в каких других книжных не видела (один из томов «ЯМ» вообще был последним), дальше жаба задушила, ибо там книги дорогие, по 210 рублей. Отойдя от кассы, чтобы положить книги в торбу, я обнаружила, что её хвост завязан множеством узлов: Маруся постаралась… пришлось долго и упорно ломать ногти о каждый, чтобы открыть торбу. Я доехала до дома, пообедала, и теперь мне уже пора в театр. Прощаюсь до вечера)
[320x240]

[170x267]
До Имею мнение, хоть оно и вырывается, что вытаскивать на сцену театральный материал многовековой давности, особенно если это комедии, должны только те режиссёры, которым по плечу сохранить их колорит и при этом учитывать, что публика изменилась со времён авторов этих пьес. Грубое и неприкрытое осовременивание – самый неблагодарный способ адаптации, но именно к нему прибег Галибин в постановке «Бабьих сплетен» Гольдони. Непонятно, почему выбор пал именно на этот сюжет, приемлемый для карнавального зрелища в стиле дель арте, но вопиюще примитивный для драматического произведения. В нём речь идёт о классической влюблённой паре невинных молодых ангелочков, для которых честное имя дороже взаимных чувств, а перед суровым внешним миром они совершенно беспомощны. Эти куколки в белом, Кеккина и Беппо, уже обручены и ждут свадьбы, но «проклятые бабищи», тётки и знакомые невесты, со скуки распустили слух, что-де она – незаконнорожденная дочь своего отца, и жених, боясь за свою репутацию, отказывает «бастарду». Всё первое действие занято тем, как сплетня передаётся по цепочке из пяти женщин, а затем разгневанная Кеккина проходит всю эту цепочку в обратном направлении, пытаясь докопаться до автора компромата. Во втором действии в «настоящие отцы» бедной девушки приглашают богатого купца, но кумушки снова всё переврали и принялись называть её дочерью старого торговца мочёными маслинами. Теперь уже за свою репутацию пугается Кеккина и падает в обморок посреди улицы, а спасшего её «приезжего» сплетницы незамедлительно записали к ней в любовники. В финале, естественно, все герои оказываются в одном месте в один час, и всё заканчивается благополучно. От юмора Гольдони никому не весело, зал сидит без единого смешка, и, видимо, понимая это, режиссёр с таким же успехом вводит в действо, и без того вырванное из временного и пространственного контекста, упоминания сомалийских пиратов и итальянской мафии. Время от времени герои начинают бойко лопотать по-итальянски, с переводом или без, или по-русски, но хором, и взбираться на стремянки; присутствуют и два тяжеловесных Арлекина, комментирующих происходящее и вмешивающихся в него, свистящих, когда становится слишком шумно, и заигрывающих с публикой методом выхода из роли, выпрашивая аплодисменты. Тоже, конечно, безуспешно, ибо у всей актёрской труппы нет ни малейших навыков к фарсовой игре – ни должных интонаций, ни мимики, ни пластики и жестов. Между эпизодами вставлены танцы под Мамбо и другие мелодии на любительском уровне, иногда более продолжительные, нежели сами эпизоды, и вообще создаётся впечатление, что до солидных двух часов хронометраж спектакля отчаянно растягивали едва ли не за уши. Однако следить за событиями и персонажами перманентно неинтересно – многочисленные женские героини, не считая главной, различаются только костюмами и при этом занимают добрые 90% сценического времени своими кривляниями, в которых быстро становится непонятно, кто тут плохой, кто хороший, или все действительно одинаковые. Это режиссёр, надо полагать, тоже понял и потому решил развлечь публику рассевшейся во всю сцену гигантской марионеткой-Арлекином, который моргает, машет руками, кивает головой, шлёпает губами и сгибает колени, а промеж ног у него какой-то ящичек, в котором бесследно исчез букет. Совершенно бесполезная получилась затрата, равно как и афиша и занавес с рисунками Сафронова, не стоящими доброго слова. Когда этот занавес, наконец, опускается, Арлекины ещё долго будут пытаться рассмешить зал шутками на тему Гамлета, но не получают отклика. Единственное оправдание для подобных безвкусных постановок – тот неоспоримый факт, что жанр «комедия» привлекает зрителей, исправно устраивающих овацию каждому мало-мальски пёстрому зрелищу, и кормит кассу, чтобы менее популярные «трагедии» не разорили театр.
После

Засиделась я вчера до половины пятого отнюдь не зря: всё равно, когда я уже собиралась идти спать, бабушке, весь день твердившей, что она простудилась, таки вызвали скорую, и просидеть пришлось ещё полчаса, спасаясь прослушиванием клипов с ютуба от лая запертой со мной собаки, отражающегося от стен в мою голову. Потом я достаточно быстро отрубилась, но утром кто-то снова запер у меня собаку, что меня и разбудило, а когда я решила наконец вставать в районе часа, в дверях столкнулась с мамой, как раз собиравшейся его выпустить. Позавтракав-пообедав и ознакомившись с расписанием Художественного кинотеатра, я решила, что наиболее интересно будет посмотреть наконец чёрт знает сколько времени болтающегося в тамошнем прокате «Господина Никто»; сеанс был в без десяти пять, но я пораньше вышла из дому, и, опять-таки, не зря. С утра поливал сильный пасмурный дождь, заставивший меня переодеться в осеннюю куртку с капюшоном, и я оказалось не единственной, решившей провести не располагающий к прогулкам день в кино. Я приехала на Арбатскую за час, но к окошку кассы уже выстроилась очередь, и я взяла предпоследний 110-рублёвый билет в Синий зал, где вышеозначенный фильм крутили с DVD в режиссёрской версии, что на 20 минут длиннее прокатной. Чтобы потратить остаток времени, я привычно завалилась в ближайший Кофеин и, поелику всё тамошнее меню летних напитков я уже перепробовала и открытия мне не сулили, выбрала самое вкусное из знакомого – малиновый смузи. Взяла свежий номер F5, села за стойку у окна, дочитывая главу в своей книжке и медитируя на проплывающие мимо зонты по ту сторону стекла… но не учла, как долго смузи могут готовить. Короче говоря, на то, чтобы его выпить, у меня оставалось каких-то минут пятнадцать – пришлось хлебать ледяное пойло большими глотками, кривясь от кислятины, не обращая внимания на застревающие в зубах косточки, которыми обычно так приятно хрустеть. Еле успела в зал к вступительным титрам, протолкалась на своё крайнее у стены место в третьем ряду, и началось…
Конечно, Ван Дормаль – не учёный, и искать научные обоснования его новому фантастическому творению не стоит: лучше сразу признать, что «мы не можем познать всё, а значит, всё возможно». Однако «Господин Никто» построен сразу на нескольких популярных теориях, так или иначе относящихся к вопросу времени, занимавшему человечество на протяжении всей истории цивилизации. И в первую очередь этот фильм о том, как удачно теория эффекта бабочки сочетается с теорией вероятности Эверетта: если верить им до конца, получается, что каждая перемена, даже самая незначительная, разбивает одно бытие на два, в которых реализуется тот или иной вариант случайного или осознанного выбора – да или нет, орёл или решка, ноль или единица. Чем дольше мы живём, тем больше разных «нас» появляется в параллельных пространствах. Стоит хоть ненадолго задуматься: «а что, если…», и голова идёт кругом от разворачивающейся цепочки причинно-следственных связей. А 117-летний Немо, очнувшись от криогенного сна, благодаря какой-то «квантовой магии» теряет свою «стрелу времени», расширяет осознание за пределы одной личности и умудряется вспоминать обрывками все свои многочисленные жизни, в которых он кем только ни был: от ночующего на лавочке бомжа (заросшим и обросшим Джареду Лето особенно идёт) до космического туриста, от впавшего в кому подростка до… того, кем он стал – последнего смертного среди бессмертных. Они поддерживают вечную молодость за счёт донорских стволовых клеток от домашних хрюшек, не знают ни секса, ни любви и цинично голосуют за то, продолжать ли жизнь Немо или позволить ему умереть естественной смертью – с перевесом в пользу второго пункта. Читать рецензию дальше
[560x164]

Легла я давеча как обычно, добудились до меня сегодня к часу дня, и спасибо, что добудились, а то херня какая-то сниться начала про ночную войну с боевыми слонами и световыми пистолетами да горящие дома. Правда, встала я только через полчаса, постирала голову, не откладывая в долгий ящик, пообедала, закусила на десерт арбузом с нитратными прожилками, забила на ерунду, немного почитав ерунду не меньшую, и пораньше вышла из дому. К половине шестого маршрутка подвезла меня к кинотеатру «Брест», в парикмахерской над коим я обычно стригусь; за какие-то пять минут подошла моя очередь, и я положилась на вкус «мастера-универсала» Ильи. Мне быстро и качественно укоротили отросшую чёлку, проредили волосы на макушке, лохмато падавшие на уши, и пощадили загривок, предоставив тамошним волосам постепенно превращаться в небольшой хвостик. Обычно меня стригли короче, но так я хоть на пацана меньше смахиваю, так что я осталась довольна и, раскошелившись на положенные пару сотен плюс чаевые, отправилась свежепостриженной в театр. На сей раз, внезапно, - в Содружество актёров Таганки, сцену которого сегодня использовало театральное агентство «Арт-партнёр XXI». Я купила программку, прогулялась по просторному холлу, в котором не была целую вечность, и с первым звонком отправилась в зал; народу было не так уж и много, и, покочевав по первым рядам партера, я заняла свободное место в середине ряда эдак четвёртого или третьего.
Рэй Куни относится к тем немногочисленным авторам, который умудрялся писать не только небанальные, но и по-настоящему смешные комедии положений, в которых все перепутывались, громоздили невероятно сложные конструкции вранья, переодевались, выдавали себя друг за дружку, а потом распутывались и были счастливы. Так же и в рождественской истории «Клинический случай», в которой накануне важной речи на открытии конференции в больницу к врачу Дэвиду заявляется его бывшая любовница-медсестра и её совершеннолетний сын, внебрачный отпрыск нашего героя, желающий во что бы то ни стало отыскать отца. Поблизости маячат жена Дэвида и её отец, по совместительству главнюк больницы, и Дэвид перекладывает отцовские обязанности на своего коллегу, а также пытается избавиться от инспектора, который вознамерился затащить его сына в участок за вождение в пьяном виде. Осложнят ситуацию выпавшая из окна кастелянша с лошадиной дозой снотворного в крови, старый маразматик, вставший с коляски, и практикант, племянник инспектора, восходящая травести-звезда. Всё это сдобрено замечательным чёрным юмором, заканчивается хэппи-эндом, а под занавес выходит развесёлым карнавалом с хороводами вокруг ёлки, то есть, как несложно догадаться, способствует положительным эмоциям, позитивному настроению и благоприятному впечатлению. Конечно, другие пьесы Куни актёры театров на Юго-западе и «Сатирикон» разыгрывали талантливей и качественней, добавляя к достоинствам текста достоинства пластики, жестов, мимики и интонаций, так что смех становится непрерывным и до колик, но антрепризы всегда грешат меньшей сыгранностью коллектива и поверхностным вниманием к материалу. Хотя задействованные в «Клиническом случае» актёры – да простит мне читатель то, что я не указываю их имён, ибо в программке отметить состав галочками не удосужились, – в любом случае молодцы: они не переигрывали, их реакции в рамках жанра оставались адекватными, персонажи получились живыми, яркими, одновременно характерными и индивидуальными. Костюмы и декорации также не заслуживают дурного слова, так что отдыха ради этот спектакль вполне можно посетить.
Два часа и сорок минут спектакля прошли, я доехала до дома. Завтра у меня театра нет, есть кино, плюс погодка уже достаточно приятная, чтобы можно было погулять. До завтра, дорогие)
[351x181]
P.S. спасибо за юбилейную 70-ю антипаху! Я уж было подумала, что все давно позабыли про эти "отношения". А ведь круглое число и глаз радует :)

Почитать я вчера, конечно же, почитала под попеременно шумящие ветер и дождь; когда закончила, какой-то серебристый свет лился в комнату, отражаясь от каждой гладкой и особенно металлической поверхности, - не то лунный, не то уже рассветный. Я достаточно быстро вырубилась, и поднять меня снова смогли только к двум, хотя за ночь комната опять выморозилась и я начала замерзать. Перекусив и пострадав ерундой, я на час раньше обычного вышла из дому, чтобы доехать до Цветного и неспешно дотопать до театра Школа современной пьесы – однако, как обычно, не рассчитала времени верно. Когда я сунулась в кассу, сдала билет на отменённый 17-го спектакль, получила свои деньги и вышла, была ещё половина шестого при том, что в театр мне полагалось к семи. В Додо мне ничего не было нужно, и я решила пройтись пешком до Пушкинской – и преодолела два разделявших нас бульвара за полчаса, так что пришлось думать, где осесть ещё на полчаса. Выбор разнообразия ради пал на итальянское кафе «Болоньезе» по соседству с тамошним Кофеином, где, согласно выставленной наружу рекламе, выбор смузи был побогаче, а сами они дешевле. Я устроилась на веранде, где всё развевалось от ветра, заказала арбузный смузи и вскоре получила бокал, в котором, как мне поначалу показалось, тупо плавал кусок арбуза без косточек в собственном соку. Однако это оказался кусок арбузного пюре, настолько круто замороженного, что его было сложновато втягивать через соломинку, посему я оставила это занятие, когда смузи осталось на самом донышке. Таким образом порадовавшись жизни, я дошла до театра Эрмитаж, где сразу же при входе на моём билете седьмой ряд переправили на четвёртый, приобрела программку, съела шоколадку в буфете и стала ждать.
Прозвучал первый звонок, второй, третий… зрители столпились в коридоре, не входя в зал, потому что вход перегородила карета, ранее стоявшая в холле. Мимо них пронесутся, декламируя каждый своё, главные герои пьесы, созданной самим Михаилом Левитиным, во главе с развесёлым Пушкиным (Ковальский) – ему и принадлежит карета, через которую всё-таки придётся перелезать зрителям по очереди, чтобы попасть на свои места. Пушкин же, восседая внутри, будет деликатно облапывать дам помоложе, игнорируя пожилых к вящему неудовольствию последних. У троюродной сестры жены поэта Идалии Полетики (Левитина) тоже всё начнётся с обиды: любимец муз её оскорбил, забравшись рукой под юбку – другие бы радовались такому знаку внимания, но только не та, что надеялась на большее! Увлечение, которым пренебрегли, имеет свойство быстро превращаться в ненависть, и вот обида стала смертельной, а Идалия посвятила всю свою жизнь «восстановлению справедливости»: «изверг» должен умереть, а красавица Натали (Качуро) – воссоединиться с красавцем Жоржем (Олексяк) вне зависимости от того, что они сами думают по этому поводу. Сама же она останется бесполым монстром, лишённым стыда, не знающим покоя, дьявольски хитрым и безжалостным – в пьесе, конечно же, а не в действительности, знавшей её как привлекательную светскую даму. Спектакль и не претендует на историческую достоверность, его жанр обозначен как «шутка», но в каждой шутке есть доля правды: известно, что по одной из версий именно одержимая местью Полетика выступила автором интриги, погубившей Пушкина. Коварная кузена обратилась к одному из своих любовников-кавалергардов Дантесу с просьбой соблазнить Натали в её доме, а затем, несмотря на его брак с Екатериной Гончаровой, анонимными письмами спровоцировала роковую дуэль, немало подпортившую жизнь и самому Жоржу. Но даже после смерти Пушкина ненависть осталась проклятием Идалии до конца её дней (почти на полвека пережила она поэта) и требует себе в жертву уже её саму: в Одессе, где состарившаяся графиня доживала последние годы в доме своего брата, экс-губернатора Строганова (Романов), памятник поэту установили буквально у неё под окнами… Читать рецензию дальше
[238x162]

[193x244]
До Сама по себе пьеса передовика белорусского театра Николая Халезина «Я пришёл» (указанный программкой жанр «иронической» притчи волей некоторых рецензентов превратился в жанр «героической») и, вслед за ней, постановка Галибина и Китаева распадаются на несколько ничем особо не примечательных историй. Их условно связывает маловразумительный сюжет: некто Александр (Богданов), кажется, умер, и прежде чем отправиться на новую реинкарнацию, ему предстоит пройти ряд загадочных «комнат», в которых он встречается с близкими людьми и вторично проживает важные моменты в общении с ними. «Штирлицу предстояло вспомнить всё», от рождения до смерти рапидом… а помогать ему будет Ангел, которого играет почему-то Светлана Зельбет, а называют его всё равно в мужском роде. Ангел, отстёгивая крылья, является в самые острые моменты то соседкой снизу, то разносчиком пиццы, то почтальоном, изображает голосом дверные звонки, а заодно истошно пищит, когда героям полагается выругаться, а режиссёру хочется уберечь нежные уши зрителя от абсцессной лексики. «Комнат» всего пять: вот мать (Розанова), которая служила музой какому-то художнику и недостаточно внимания уделяла сыну. Друг (Милосердов), который всегда любил жену Александра, и сама жена (Павленкова), мечтавшая начать новую жизнь без мужа. Отец (Ремизов), которого наш герой обвиняет в том, что не состоялся как художник и стал рекламщиком, и дочь (Райкина), которая художницей стала. Бытовые разговоры всех этих персонажей, перемежающиеся надутыми пафосными сентенциями, глубокой смысловой нагрузки не несут и забываются в момент, психологии и ненаигранных эмоций ждать от актёров практически не приходится. Образ Александра не вызывает ни сочувствия, ни даже интереса – роль проста как тапочек и требует от актёра только внятного прочтения текста; впрочем, в последнем эпизоде ему полагается состариться, и Богданов перевоплощение в дедушку проваливает с треском. Зал смеётся, полагая размахивание руками и бессвязное бормотание комическими элементами, тем паче что внешние перемены выражаются только в добавлении зелёного шарфа. В общем, спектакль не стоил бы и гроша, если бы в нём, помимо блёклой драматической, не было ещё нескольких составляющих, значительно более ценных – не побоюсь этого слова, не оформление послужило фоном для действия, но действие отодвинулось на задний план перед оформлением. Убрать ненужных актёров – и получится всячески достойная внимания полуторачасовая инсталляция. Главная часть сценического произведения под названием «Я пришёл» - это, безусловно, музыка: она потрясающа, великолепна, её хочется просто слушать и слушать, ни на что не отвлекаясь, закрыв глаза, вот только абстрагироваться от визуальных впечатлений всё же не стоит – к ней подобран замечательный видеоряд. На близкий задник проецируются шедевры мировой живописи и – самый удачный выбор! – фрагменты фильма Naqoyqatsi. Life As War («Накойкацци. Жизнь как война»). Для тех, кто с кинотрилогией «Кацци» незнаком, сообщаю, что это невероятно атмосферная, медитативная вещь, и на таком большом экране, да под световые эффекты воздействует на ура. Какие уж там Александры да прочие смертные, когда можно лицезреть звёзды, крыши небоскрёбов, бегунов – все те символы, которые всегда будут ассоциироваться с гениальным Годфри Реджио!..
После

[224x261]
Сны Автора пьесы в программке не было указано, посему можно было предположить, что текст под названием «Шашни старого козла» (в некоторых вариантах оно пишется зачем-то с восклицательным знаком) принадлежит продюсерам и режиссёру театрального дома «Millenium». На самом деле, как выясняется уже из интернета, сюжетом спектакля мы обязаны творению некоего Анатолия Крыма «Квартет на двоих». Новое название для публики оказалось сложным: сидевшие рядом со мной зрители спросили у меня в антракте, что же такое «шашни». Впрочем, уже по первому действию об этом можно было и догадаться: другого материала, кроме супружеских измен, современные комедии не признают, а чтобы занять и молодых, и бывалых актёров и вселить в пожилую аудиторию оптимизм, они весьма часто прибегают к мезальянсам. На сей раз капризный шестидесятилетний композитор-бездарь Александр (Шалевич) запудрил мозги своей девятнадцатилетней ученице Саше (Яппарова), убедив девушку в том, что ему остался год жизни – и та из жалости согласилась провести с ним этот год. Жена фантазёра Ольга (Варлей), уверенная, что «после сорока жизнь не меняют», намерена сохранить брак, а заодно спасти юного «воробушка» от сладострастного хитреца, для чего нанимает на сутки мальчика по вызову Леонида (Панин) и объявляет его своим женихом. На том, что парочки обитают в соседних комнатах, и «старый козёл» возмущается поведением своей благоверной, пытается выстроиться комизм, зал встречает дружным смехом и бурными аплодисментами каждый выход Александра с колокольчиком, предупреждающим «соседей» о его приближении, каждый чмок Леонида в щёчку клиентки. На самом же деле то, что действительно можно считать юмором, состоит из нескольких озвученных к случаю анекдотов, бородатых настолько, что от них уже совсем не смешно. Естественно, к финалу короткого, меньше чем на два часа, спектакля справедливость торжествует: не сумев пронять мужа искусственно вызванной ревностью, Ольга тупо рассказывает Саше всю правду, та сбегает, Александр возвращается в семейное лоно с покаянием, но поздно – жена уходит к Леониду, бес в ребре остаётся наказан. Но под занавес нашему герою некто анонимный заказывает реквием, и он идёт в темноте к проявившемуся на стене портрету Моцарта, что как бы намекает нам: хотя бы в творческом плане для него ещё не всё потеряно. Конечно, никакого смысла из всей этой истории извлечь не получится при всём желании, улыбку вызывает только герой Панина своей лёгкой, напоминающей импровизацию манерой, практически без входа в роль, ибо там и погружаться-то особо некуда. Наши голубки Александр и Александра смотрятся кошмарно, переигрывая до крайней степени, превращая своих персонажей в независимо друг от друга существующих идиотов с неадекватными реакциями, совершенно плоских и карикатурных. Декорации убоги настолько, насколько это возможно – дверь и затянутые чехлами стулья найдутся в любом провинциальном доме культуры, возжелай он поставить нечто подобное. Случайно подобранная попса служит только для обозначения пауз между эпизодами, и когда практически полностью проигрывается эпический хит «Муси-пуси», начинаешь понимать, почему композитор, каким бы он ни был, не ужился со своей супругой, использующей недомузыку как главный раздражитель против мужа, а принялся периодически искать «музу» на стороне. Хороши «Шашни» лишь тем, что, быстро промелькнув перед глазами, не успели наскучить – но и запомниться им нечем. Проще говоря, не тратьте деньги зря.
Спектакль закончился, и я поехала обратно домой. Отвлекаясь на всякие всяки, неспешно накатала псто. Пойду почитаю немного (это ключевое слово, до утра лучше не засиживаться), посплю сколько дадут – и завтра вечером снова в театр. Да, внезапно.)

Легла я давеча уже в пятом часу утра; ноги горели после тесного знакомства с новыми туфлями, словно на каждой пятке у меня теперь по горчичнику, однако заснуть мне удалось относительно быстро. Вот только утром встать по будильнику не получилось – я тупо засыпала заново, сколько бы меня ни будили, и так примерно часов до десяти или одиннадцати. Когда я, наконец, позавтракала, собралась и вышла, заморосил приятный осенний дождь, частый, мелкий и прохладный, но когда я доехала на метро до Таганской, небо вновь было ясным. Я, как назло, оделась как можно теплее – водолазка, шерстяная безрукавка, старая кожанка – а тут парило. К тому же я давно не была в тех краях и чуть было не повернула на Солженицынскую, но вовремя догадалась спросить дорогу и вспомнила, в какую сторону идти до Покровского монастыря. Напротив него удачно (для своего владельца, в первую очередь) открылся цветочный магазинчик, где я приобрела три белые розочки и вступила в монастырскую территорию. Изменения сразу бросились в глаза: храм, на стене которого всегда висела большая икона, к которой стояла очередь, реставрировался, был окружён лесами, а икону убрали, и две очереди, одна длиннее, другая короче, стояли ко входам в оба храма. Люди в очередях сами не знали, какая очередь к иконе, какая к мощам, и я привычно заняла обе – благо они шли параллельно и было очень удобно следить за обеими, просто сидя на лавочке. Но, некоторое время пообщавшись со словоохотливыми старушками, я просветилась, что большую икону отвезли в Воскресенский собор, и если раньше очередь к иконе была длиннее очереди к мощам, то теперь наоборот, бо на людей влияет некий загадочный фактор «намоленности». Погода была лучше, чем только можно было желать – не жарко и не холодно, но, видимо, она слишком резко изменилась, давление упало, потому что я отчаянно зевала, всячески засыпала, в общем, чувствовала себя не лучшим образом. Несчастные розы, которые я мусолила в руках, пообломав все шипы, тоже дышали на ладан, у одной из них норовила оторваться голова, то бишь бутон. Но вот очередь к иконе начала подходить, вошла в храм, пришлось метаться между двумя очередями, и я вспомнила, что у меня есть с собой шоколадка – а съев её всю, быстро ожила и проснулась. Тем временем начала подходить и очередь к мощам, ибо шла быстрее, тоже вошла в храм, и пришлось выбирать, в какой оставаться; старушки, стоявшие в очереди вокруг меня, отправились к мощам, а я к иконе, и оказавшиеся позади меня стали возмущаться на весь храм, что меня тут не стояло, что я влезаю везде подряд, и почему на такую большую очередь нет охраны и ходят «непонятно кто». Уже шла вечерняя, и они же, когда очередь расступилась, пропуская обходящего храм священника с кадилом, стали кричать, почему все встали, «как у себя дома», и «быстрее проходите, быстрее!». Однако в итоге я благополучно подошла к иконе, а знакомые мне старушки прибежали, когда я уже отходила, и их с зубовным скрежетом, но пропустили; там я оставила розы, но на выходе мне вручили два оторванных бутона – от красной гвоздики и от белой розочки той же породы, что и мои. Позже я выяснила, что этот гербарий – цветы, приносимые смертными вроде меня, которые освящают, и что люди этими освящёнными бутонами пытаются лечиться – в частности, заваривают в чай (ладно гвоздики, но розы… они же крашеные!). Кончатся у старушки халявные бутончики – она за новыми придёт… меня почему-то покоробило, что в храм ходят, как в аптеку. Мне кажется, что все эти чудодейственные цветуёчки-корешочки, лампадное масло, которым где только ни мажутся, и прочая – из области не веры, но суеверий и возвращают людей куда-то в каменный век. Ещё чуток

До Будучи дипломатом, французский драматург «потерянного поколения» Жан Жироду в своей пьесе «Троянской войны не будет» пересматривает события Илиады с трезвомыслящей позиции современного человека, утверждая: войны не случаются из-за любви! А постановщик Александр Галибин подчёркивает это, и его Прекрасная Елена (Гринева), похищенная симпатягой Парисом (Рядинский is love, он сыграл главную роль в фильме «Дом Солнца»), аппетитно хрустящим яблоком (не иначе как раздора), – кумир не античной эпохи, а нынешнего общества: гламурная блондинка, обставившая свой выход сексапильным танцем и глупой песенкой, спетой слащавым голоском. Они не любят друг друга, готовы спокойно расстаться навсегда, и, казалось бы, нет ничего проще, чем вернуть украденную царицу грекам: четыре сотни шагов от дворца до корабля, и война не случится, но судьба располагает иначе. И Елена не виновата в том, что в её глупую голову боги вложили зеркало, отражающее неизбежную гибель Трои, заранее предрешённую до каждой мелочи… кем? Разгневанными небожителями, шутя стирающими города с лица земли в мифах и легендах, или хитроумным Улиссом, решившим избавиться от могущественного конкурента во славу Греции? Нет – самими же троянцами. Для царя Приама (Ремизов) и главы Сената, поэта Демокоса (Кинах), война видится развлечением, в котором главное – сочинить военную песню и оскорбительные «эпитеты» врагам, для них жизни тысяч воинов дешевле фантомного идеала «красоты». Они охотно поддаются на провокации, всегда готовые отстаивать не менее фантомные понятия «достоинства», «чести», «гордости», «патриотизма» любой ценой – ведь эту цену платить не им, а троянскому народу. Город, управляемый сытыми самовлюблёнными эгоистами, не нюхавшими настоящей жизни, обречён на смерть, но вместе с равнодушными к его участи царедворцами должен умереть и тот, кто любит свою родину, свою жену и будущих детей – Гектор. Он ненавидит войну так, как может её ненавидеть только солдат, всю жизнь проведший на войне и видевший умирающих товарищей. Он сражается за мир так, как может сражаться только солдат, привыкший не сдаваться до победного конца. И он проигрывает так, как может проиграть только солдат, прямой и честный, далёкий от политики и неспособный лицемерить, обманывать и предавать. Виктор Тереля в роли Гектора создаёт образ настолько живой, естественный и яркий, такой трагической глубины и силы, что вызывает сочувствие и неослабевающий интерес с первых же минут и вряд ли когда-нибудь забудется. Когда он идёт по центральному проходу между кресел, читая обращение к павшим воинам, и ты видишь настоящие слёзы, стекающие по его щекам, невозможно не понять, как важна для Гектора борьба со всем миром бессмысленного насилия, заклеймившим его «трусом» и отказывающим ему в праве на простое человеческое счастье. Его нарастающее эмоциональное напряжение ощущается физически и передаётся залу; он присутствует на сцене практически постоянно и никогда не пребывает в статике, острота и подлинность его реакций приковывают всё внимание к нему одному, сколько бы актёров ни участвовало в эпизоде. И это при том, что остальные также играют на высоком уровне, превратив спектакль в целую галерею объёмных, убедительных, узнаваемых типажей – чего стоит хотя бы, к примеру, Аякс (Кузьмин), неожиданно для знатоков Гомера ставший дерзким клоуном-панком, подвижным и в пластике, и в мимике! Каждый актёр на своём месте, в чём, безусловно, и режиссёрская заслуга, равно как и в том, что действие не провисает, не позволяет заскучать, а заставляет вместе с Гектором надеяться на каждую возможность изменить будущее, хотя всем заранее известно, что Троянская война будет. Читать рецензию дальше
[249x184]

До Программная пьеса Герхарда Гауптмана «Перед заходом солнца» была поставлена год назад в рамках проекта «Владимир Андреев и его ученики»: сам худрук-профессор исполнил главную роль, а режиссёр и остальные актёры – сплошь выпускники его мастерской ГИТИСа разных лет, от 1976 до 2008. «Разных» - ключевое слово: на сыгранный коллектив актёрская группа, собранная усилиями продюсерских агентств, тянет мало. Режиссура так же не блещет – откровенно говоря, первое действие Тепляков запорол, опрометчиво решив, что классический текст достаточно прочитать от доски до доски, чтобы он зазвучал интересно. Но чтение это порою затянуто, начинаешь скучать, пялясь на статичные мизансцены, а все возможности, предоставляемые сюжетом для эмоциональных подъёмов, были бездарно упущены. Каким пронзительным могло стать свидание Маттиаса Клаузена с Инкен (Попова), на котором уставший от жизни старик неожиданно узнаёт, что его чувства взаимны, и возрождается, молодеет, преисполняется сил, надежд и светлого взгляда в будущее! Каким острым и ярким мог стать момент его разрыва с детьми – а вместо этого зрители аплодируют раздвигающемуся на восемь частей столу, и сразу же дают занавес. Публика, не читавшая пьесы, воспринимает события первого действия как мелодраму о мезальянсе и осуждает пожилого Клаузена – отчётливо слышны оценки вроде «извращенец!», зал охотно встаёт на сторону противников романа богатого старика и бедной молодой няни, чей отец повесился в тюрьме. Когда читаешь Гауптмана, отчётливо осознаёшь идентичность семьи Клаузена с окружающими людьми, в чьём сознании личность других подменяется их социальным статусом, доходами и «репутацией», но при просмотре спектакля ощущение стало почти физическим. Среднестатистический обыватель не верит в возможность любви в возрасте за семьдесят и готов понять и поддержать персонажей, для которых оскорбительно сидеть за одним столом с «дочерью каторжника», а страх потерять наследство сильнее семейных уз; он смеётся над глупостью Клаузена, наивно доверяющего своим детям, ждущего от них преданности и сочувствия. Однако во втором действии зрительские приоритеты полярно переменились: методы младших Клаузенов справедливо кажутся залу «кошмарными», а к их отцу он начинает испытывать жалость. Вызвать более глубокие размышления спектакль не способен, хоть второе действие действительно проходит насыщенней и напряжённей первого – не видно гауптмановской горькой усмешки над патриархальными пасторалями, не видно боли от предательства, убившей Клаузена, видна только степень человеческой подлости, о которой можно узнать и из любого выпуска новостей. Маттиас принимает яд, потому что затравлен и загнан в угол, как добыча, не желающая доставаться врагу живой; в этом спектакле его гибель обставлена как проявление слабости и тела, и духа, буквально как естественная кончина по-настоящему недееспособного человека. Безусловно, Андреев – хороший актёр, хоть в нём и не хватает достоинства и гордости, возвышающих честного интеллигентного человека над сбродом золотопоклонников и снобов, превращающих Клаузена из жертвы в триумфатора. Читать рецензию дальше
[254x172]

[173x288]
More «Ивонна, принцесса Бургундская» Левинского – первая русская постановка пьесы польского классика Витольда Гомбровича. Её принято считать «сказкой о Золушке наоборот», хотя на самом деле она значительно глубже простой социальной сатиры, но и значительно проще абсурдистских гротесков – скорее, это психологический трагифарс, «Гамлет наоборот» (недаром некий Валентин по режиссёрской воле вполне уместно цитирует «Гамлета» время от времени). Эксцентричный во всех смыслах этого слова принц Филипп (Ковальский) со скуки да всем назло завёл себе новую игрушку – объявил своей невестой объект насмешек товарищей, нищенку Ивонну (Левитина), которая evttn весело распевать песенки с бродячими артистами, но не умеет общаться с царедворцами – и потому предпочитает молчать и замирать от страха, тем самым игнорируя всяческие предписания этикета. Она, может, и юродивая, но в хорошем христианском смысле – по-детски наивная, открытая, естественная и чистая, неспособная кланяться и угождать просто потому, что это не заложено природой. Он её не любит, но её «убожество» необходимо ему, чтобы чувствовать себя величественным и свободным: «с ней всё можно!». Можно, наигравшись, бросить, можно… убить. Ведь существо из другого мира только поначалу смешит, а затем пугает: принц почти суеверно боится оказаться «внутри неё», то есть в сердце полюбившей его девушки, ведь такая связь унижает его гордость. Остальным же она напоминает об их грехах: королю (Храпунков) – о немой белошвейке, когда-то им изнасилованной и утопившейся, королеве (Белоусова) – об её собственных стихах, в которых она наивно мечтает о молодости и чувственности. Воплощение их совести, свидетеля их слабостей, лакмусовую бумажку их лицемерия необходимо уничтожить – не отравить, не пристрелить, не зарезать, а просто подсунуть карася в сметане и строго посмотреть, чтобы скромная, безобидная и болезненная Ивонна насмерть подавилась острой косточкой. Автор не призывает нас пожалеть жертву заговора – убийцы гораздо больше интересуют его: насколько серьёзен повод, насколько сложно решиться, какими оправданиями прикрывается каждый. Но все они жалки – их слабая, малокровная душа либо спит, либо засыпает, либо обречена на сон, и в действительности не они правят народом, а ими правит серый кардинал – камергер (Заболотный). Так кто же здесь кукла, марионетка – несчастная принцесса, не сопротивлявшаяся своей участи, или её палачи, медленно тонущие в пороке, или все скопом?.. Как всегда в «Эрмитаже», здесь все актёры на своих местах, создавая именно такие образы, какие должны быть – яркие, выпуклые, живые, но при этом не по-эрмитажевски некомичные, хотя и от реализма далёкие… эдакие грустные и страшные клоуны-символы. Безупречны костюмы, замечательна сценография, удачно подобрана музыка, ничто не перегружает действие ненужными деталями, а только подчёркивает акценты, мизансцены выстроены каллиграфически. Сама же история в этом изящном обрамлении течёт плавно, но без простоев, вплетая в свой ритм эмоциональные всплески, как припевы между куплетами. Получился неожиданно лиричный, поэтичный по своей атмосфере спектакль, акварельный по рисунку, ненавязчиво тревожащий по настроению, остающемуся после просмотра. Всем по-прежнему считающим, будто труппа Левитина умеет только смешить, рекомендую «Зойкину квартиру» - и «Ивонну».
После спектакля замерзающая я добежала обратно до метро, доехала до дома, засела за рецензию, но она поначалу не писалась: ДА безбожно глючил, мне практически не на что было отвлекаться, а когда меня ничто не отвлекает, я не могу работать. Даже аппетит пропал, и я ничего не съела на ужин, только выпила две кружки соевого молока. Ожил он уже заполночь, меня постепенно начало переть всё больше и больше, и вот я заканчиваю пост уже в четвёртом часу, а ведь ещё и почитать хочется, и встать завтра надо бы пораньше, чтобы и оставшуюся ерунду доделать, и за туфлями успеть, и в театр вечером, само собой. В общем, родные, до скорого)

[165x321]
Не верится, но в многострадальной столице действительно стало прохладней. Особенно по ночам, так что сегодня я забиралась под простыню уже вовсе не от цикад и мух, а мама так и вовсе притащила одеяло. Когда я встала утром, ближе к полудню, прошёл очередной дождь, косо чиркающий по стеклу, бесшумный, но усердно поливающий молодую траву, серого, холодного цвета. Это было приятно и красиво, и умытый пейзаж после этого дождя, и голубые просветы в затянутом тучами небе – тоже. И приятно было выйти из дому, пройтись до остановки, доехать на автобусе до метро, а на метро до Чеховской. В вестибюле столкнулась с однокашницей Юлей, очень обрадовались, разбежались; мне показалось на обратном пути, будто я видела ещё и Лизу, но, наверное, это всё-таки глюк. Когда я дошла до сада Эрмитаж и сунулась поглазеть по традиции на хэндмейд, снова начало моросить, и я отправилась в одноимённый театр, где спектакль на сей раз шёл в Малом зале. Там было всего семь рядов, поэтому все билеты стоили одинаково и были без указания мест, так что рассаживаться предстояло согласно скорости реакции – и я, купив программку, заняла стратегически выгодную позицию под самой дверью зала. Когда с первым звонком его открыли и народ потёк внутрь, я успела обосноваться в первом ряду – в кои-то веки выбранное мною место было законно моим, такого, кажется, не было со времён моего последнего визита в «Человек».
Николай Шейко поставил всего одну главу автобиографического романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», к сожалению, более известного за рубежом, нежели у нас. «Последнее письмо» - практически моноспектакль: мать (Ислентьева) рассказывает своему сыну (Щепачёв) о том, как его родной украинский городок заняли нацисты и она, пожилой врач, оказалась в еврейском гетто. О том, как люди по разные стороны колючей проволоки обнаруживали своё истинное лицо – злорадствовали, безвольно поддакивали оккупантам, сочувствовали, надеялись, отчаивались, продолжали жить по-человечески в нечеловеческих условиях. Рассказывает без чрезмерного трагизма, просто и искренне, пытаясь разобраться в себе и окружающих, бесстрашно принять неизбежность гибели. «Последнее письмо» - очередное высказывание о необходимости сохранять достоинство перед лицом любой беды, короткое – всего на час, но цепляющее и запоминающееся. В нём нет ненависти, есть только любовь двух родных человек друг к другу, не ослабевающая от времени, расстояний и испытаний. Нет избитых героически-пафосных сентенций, сатирических укусов, жалостливых сантиментов – есть честное, живое свидетельство о кошмарной исторической эпохе в контексте быта одного человека из миллионов таких же людей, лишённых человеческих прав по обе стороны фронта. В спектакле всё безупречно: просвечивающий задник с толпой безликих шляп, запах свечей, бесхитростная убаюкивающая песенка – она на идиш, но в ней упорно слышится что-то о матерях, о солдатах. Великолепно играет Ислентьева главную героиню, скромную, интеллигентную женщину, спокойно ведущую своё повествование: эмоции не прорываются наружу, они внутри, в каждом слове, в таком естественном страхе поставить точку, прервать последнее письмо, единственное свидетельство непростой судьбы. На её лице улыбка, она успокаивает себя, сына, нас: всё не так плохо, и в день перед казнью можно прошивать ватой одежду к зиме, задавать ученику урок, обещать больному скорое выздоровление. «Этот мир так хорош за секунду до взрыва!»©
После короткого спектакля у меня оставалось время, чтобы, доехав до родной Молодёги, прогуляться в своё удовольствие дворами до дома пешком, неспешно накатать пост, отвлекаясь и ужиная, и сейчас ещё свободное время останется, прежде чем спать свалить пораньше. Завтра мне снова светит ясным светом театр, и надо бы улучить время купить себе туфли какие-нибудь на грядущий учебный год, пока народ с дач и заграниц не понаехал, а то свои красные выпускные я за лето уже истаскала в хлам. Ибо лето, однако же, кончается – не верится, что осталось меньше двух недель. Июль тянулся очень долго, август как-то быстро пролетел… До завтра, в общем, дорогие мои.)