Некто, нечто, кого называют Богом, положил тебя на свою ладонь. Теплу, мягкую. Сказал - вот тебе, идеальные условия для ума, для жизни, для отдыха. И теперь ты в ужасе невосполнимой утраты вопиешь "покой есть ад, порождение зла!".
Покой не то, чтобы развращает. Покой - это есть всякое отсутствие движения.

И вот я сижу у Бога не то, чтобы уже запазухой, но уже и не под подошвой его сапог. На ладони, почти у сердца. Смотрю на небо, на небе плывут облака. Смотрю вдаль. Вдали летят автомобили по шоссе. И мне хочется стать одним из них. Мне, великая сила, тяжело продолжать движение, когда ничего этому не способствует.

Кто бы объяснил мне, дорогой космический разум, вселенская любовь, созидательная сила и сотни твоих воплощений, что настоящая опасность не в тех, кто агрессивно настроен против самого твоего факта существования, не в том, что тебе на секунду показалось, что человек ушел и жизнь ушла. Настоящая опасность - это когда у тебя все хорошо и ты лежишь в этом "хорошо", свернувшись в калачик и думаешь - но вот могу же, чтобы было все "отлично". Но... лень.

Зачем тратить лишние пол силы, если у меня все хорошо. Все условия, мать вашу, для саморазвитие. Да в заднем кармане лазурных джинсов твоих, о небо, видела я это саморазвитие, когда у меня и работка ничего, и кушать всегда подано и друзья у меня со светлыми глазами и солнечным смехом, на сердце тепло и верно. И спасибо, конечно, спасибо от всей моей души.

Но я такой вредный материал... Я такое вещество, которое разрушается в состоянии покоя. Самоликвидируется. Исходит на нет. Застывает. Теряет свои ценные свойства. Я хочу продолжать движение.

Слышишь меня, мир, я хочу продолжать движение.

О, вдохновение, не покинь меня, я же живу тобой. Предприимчивость, почему мой страх всегда сильнее тебя? Почему ни одно мое желание не выживает после первой неудачи? Как же мне с этим справиться... Помоги мне, жизнь, только чуть чуть подскажи, я постараюсь понять, услышать.

Я неустойчивый, капризный материал. Я драгоценный камень, во мне заложены великие силы. И я хочу проявить их. Все. Я хочу, чтобы мой внутренний мир был полностью проявлен на материальном плане. Но как я могу быть способна на многое, если я не способна проникнуть внутрь себя и стереть темные пятна страха - самосохранения со своей души? Я хочу помощи и я жду помощи.

Я благодарна тебе, моя прекрасная жизнь за то, что у меня все хорошо. Я отдельно благодарю тебя и за своих любимых людей, и за относительный душевный покой и за теплый дом и за хлеб с маслом и сыром и за здоровое тело, за то, что дорогие мне тропинки всегда открыты для меня. За то что сны мне снятся цветные, и за то что я сама с собою уже не в бешеной войне. За то, что мое отражение в зеркале меня по большей части радуют, за то, что я никогда не пожалуюсь, что меня никто не понимает. За умение слогать слова в приятные уму цепочки благодарю тебя, моя жизнь. И за то, что поддерживаешь меня, подсказываешь, когда нужно.

Но я всегда готова двигаться дальше, выше, больше. И сейчас я жду следующего этапа. И нового провожатого. Я люблю тебя и себя за то, что у меня все хорошо. Но теперь я хочу, чтобы у меня все было отлично. Я знаю, это возможно. И я буду продолжать движение.

Что я за существо такое? Три дня я крутила тяжеленный обруч, качала пресс и бока, каждое утро измеряла свою талию и... не обнаружила никаких результатов. Расстроилась и с горя еще три дня жрала шоколад плитками и нихрена не делала.
Чтобы сегодня случайно выяснить, что похудела в талии на два сантиметра о_О Гребаные долгожданные два сантиметра.. о_О

*Выплюнула кусочек шоколада и затаилась*

Однажды тебе намекнут, что ты здесь всего лишь гость,
Ты резво отчалишь в свой светлый небесный город,
А я вдруг проснусь с осознанием: всё закончилось.
Не верится, что так скоро.

Я буду на радостях пить и плясать шесть дней,
Работать, как кроткий и очень способный пони.
Ты, в общем, порядком достал приходить во сне
И врать, что простил и понял.

Когда ты уйдёшь, я в момент задушу всех выдуманных
Чудовищ, сменяющихся с частотой в два герца,
И липкая благодать переполнит выбоины
И полости в сердце.

Я буду слюнявый дебил, брат напольных ваз,
Нелепейший и счастливейший Бобби Браун,
Довольненький, как молоденькая вдова,
И независимый, как лиса с виноградом....

Осталось ещё отучиться с тобой беседовать,
Когда никого нет рядом.

Что ж вдруг все так разом и хуево?
Будем надеяться, что это к лучшему XD

Настроение сейчас - Ощущение невероятного счастья.

Безумно хочется снега. Хлопьями. И уйти в небытие... Стоять под фонарем и смотреть, как он кружится миллионами звезд, падающих с черного бездонного неба. Взлетать к нему на встречу и снова падать вместе с ним. Хочется взять пару недель отпуска и с головой уйти в написание повести. Не думать о работе, о внутренних противоречиях, о проблемах, о деньгах, о будущем. Отпустить все это и жить вот так:
С утра просыпаться и делать пробежки. Снова. После - медитировать под любимые мелодии. Я не люблю менять медитационную музыку... Потом пить кофе или чай с молоком - и перечитывать написанное вчера. Слушать Бьорк и Кокту-Твинс, Аметистиум и Мари Бойн и писать продолжение. Общаться с окружающими по минимуму, иногда гулять по вечерам, иногда выбираться в парк и думать только о повести. Засыпать с чувством, что сегодня сказала все, а завтра скажешь еще больше. Засыпать так, чтобы перед глазами все еще крутились образы, выстраивались сюжетные линии, персонажи выдавали отличные шутки, попадали в невероятные приключения... Засыпать под утро. Просыпаться в пустой квартире с пустой головой, так, чтобы она могла служить отличным, бесперебойным каналом для творчества. Чтобы быть передатчиком. Чтобы выйти на улицу и пробежаться под белым небом по белой земле. Чтобы греться под горячим душем, пить кофе и снова перечитывать написанное вчера... Чтобы снова садиться за ноутбук и писать продолжение...

Да будет так.

Зима скоро. :)

Беги, беги, беги и не оборачивайся назад. Пока позади тебя не будут километры просто пустой дороги. Никто не будет тебя преследовать, кроме твоей паранойи... Не надейся даже.

Скоро камлать соберемся - Элдар, Женя, Вика и ко... Братья, как вас не хватает здесь... Чтобы вместе... Как было на Ладоге, помните?

У меня за окном летают две огромные светло-серые совы. Сначала я заметила две тени, плавно и лениво двигающиеся в свете фонаря. Потом пригляделась... Сейчас одна из них сидит на толстой ветке дерева и крутит головой.
Мне хочется рыдать от восхищения. А еще верить, что это они за мной.

У меня мания преследователя. Но я же всегда чувствую, когда ты проходишь рядом. Я знаю. И кот во мне навострил уши, поводил усами, выпустил когти, втянул когти. Громко вздохнул...

Есть у меня такие люди, которых я отлично знаю. Даже, если познакомилась с ними пару секунд назад. Я знаю, откуда они здесь взялись. Я знаю, чему они научат меня и что смогу отдать им взамен я. Я знаю, что у нас с ними будет и будем ли с ними Мы. Я знаю, как это будет. И я знаю, чем все закончится.

Но это не со всеми прокатывает.

А вообще-то я знаю слишком много о своем будущем. Но все равно всегда не верю до конца. Вот такая скептическая натура. Ошибалась, бывало...

Смотрю передачу про больших кошек в дикой природе и слышу с экрана:
"Майк подходит ко льву с голыми руками, у него нет с собой никакого оружия, только рулон туалетной бумаги...."

Дальше диктор продолжил, что исследователь должен будет в случае опасности бросить рулон льву в морду и тем самым сбить его с толку, но я уже дальше не слушала... %)

А вообще, конечно, сумасшедшие эти исследователи, потому что я бы рулон туалетной бумаги точно использовала по назначению, если бы ко мне вот так близко, безоружной, подошли бы два льва.

Тигров показывают *___*

Её боготворили, но ей, как правило, было на это плевать. Она никогда не возвращалась туда, откуда уходила (и это в конечном итоге не очень хорошо сказалась лично на моей нервной системе), она всегда говорила "давай смотреть на мир веселее", она умела быть сильной и тщательно это скрывать, она много говорила о смерти, но очевидно было - смерть за ней не угналась бы, она умела шутить так, что случайный собеседник становился преданным ее поклонником на веки вечные, она была абсолютно несчастным человеком и относилась к этому насмешливо-снисходительно. В ней жил Бог и в ней жил Дьявол, по вечерам пятницы они пили текилу, Тулуз Салтрек спускался к ним, приводил своих шлюх, призывал своих муз и демонов, Сальвадор Дали просился в компанию, но не был допущен по причине недостаточности крутизны. Она даже Феликса могла уделать одной - двумя репликами. Я пыталась рисовать так же круто, как она, но у меня не получалось. Я пыталась писать так же, как она, но если в ее руках брутальный черный юмор послушно складывался в замысловатые узлы и завораживающие композиции, то из моих рук все просыпалось между пальцев. И я никогда не умела смотреть так, чтобы все начинали смеяться, через пару секунд смотреть так, что всем становилось холодно и дико, смотреть так, что люди чувствовали себя любимыми. Так вообще невозможно - уметь быть так, как была она. Она умела любить жизнь так, как умеет человек, отлично знакомый со смертью. Познавший смерть, покоривший смерть, влюбивший в себя смерть. Вокруг нее хороводили черти, но не было мудрее и священней ее слов. И она умела быть утонченно, изящно, грациозно жестокой. С теми, кто назвался ее врагом, с теми, кто хотел получить ее внимание, с теми, кто ее любил.

А вот теперь я, королева своего мира, горделивый кот, собираю по крупицам все, что может так или иначе касаться ее, все, что было связано с ней, все, что имеет ее запах, память, след. Жадная до любой мелочи, до пары слов, до зарисовок на полях газеты. До воспоминаний... Так говорят об умерших детях - с такой отчаянной и ничего не требующей любовью, так вспоминают ушедших на фронт и погибших там. Так любят, как я думала - любить вообще невозможно гордым и эгоцентричным. Так любить намного легче таких, как она. Боевой товарищ, учитель, преданный воин, ангел хранитель, личный демон, незаживающая рана в моей памяти.

Я помню, на третий день нашего знакомства Киев залило водой по колено и мы сидели на маленькой кухне, пили яблочный чай и смотрели в окно. Ветки абрикосового дерева бились в стекло, судорожно и испуганно. Потоки воды стекали по стеклу не ручейками, а целой тяжелой массой. Мы думали, что конец света близок, но у нас есть рулет и несколько коробок фруктового чая. Интересно, о чем мы могли тогда говорить? Да вообще-то мне было плевать, о чем она говорит, потому что она могла и вовсе молчать. Не было важно. Важно было лишь смотреть на нее.
Женщины любят ушами, писатели любят красноречивых и внимательных, кошки любят игру.
Когда она говорила - музы включали диктофоны. Я перечитывала ее письма в острой нехватке вдохновения, могла пересказывать ее миниатюры, рассказы, зарисовки. Это был редкий дар - сплетать слова таким образом, чтобы из них рождалось чудо. Вот так бросать, невзначай фразы, которые становились эпиграфами, ходили по устам, вспоминались и пересказывались. Она умела быть культовой личностью и ей даже на это было плевать. Когда она оставляла своих поклонников - те умоляли ее вернуться. У нее не было самолюбия, поэтому несчастным не за что было ухватиться. Она просто всегда делала то, что считала нужным. Поэтому уходила всегда вовремя, так, чтобы остаться легендой, суметь. Редкий дар, ничего не скажешь.

Я бы с радостью втиснулась туда - в этот дождливый день, пила бы чай с яблоком, смотрела бы на мокрые ветки абрикосового дерева, села бы на тот стул, влилась бы так, чтобы ровно по краям, чтобы никто не заметил, что меня там быть не должно. И запустила бы все по второму кругу. И я бы включилась, я бы пропускала через себя все мгновения, которые прозевала, я бы слушала, внимала, смотрела, запоминала, пропитывала бы себя атмосферой, чтобы усвоить и никогда больше не забывать, чтобы не было такого, что я не могу вспомнить - о чем мы тогда говорили на третий день нашего знакомства. Я бы объяснила, что, кто ты для меня была. И, наверное, не смогла бы снять с тебя своей вины, не стерла бы всю причиненную мною боль. Но мы бы говорили и, клянусь, этого мне хватило бы. Мне вообще всегда нужно было от тебя, по сути, только одно - чтобы ты была так или иначе сопричастна с моей жизнью и говорила. Я дышала твоими словами, я пила их, я собирала всё электричество, вложенное тобою в них. Я была твоим творчествопотребителем, твоим литературозависимым, искусствофилом, бережливым хранителем твоих картин, комиксов и песен. Если бы я могла - я бы работала в твоем музее вредной и ворчливой женщиной - цербером, я бы била указкой по рукам любого, кто посягнул бы на святыню, стирала бы пыль с твоих рисунков, дисков, книг. А вообще Читать далее...

Гребаный самообман. Да, конечно, мне стало многим легче от того, что я наткнулась на Дневник Марьяны за две тысячи пятый год с пятью записями... Ни слова обо мне, кстати.

Ты будешь отпускать, наконец-то, когда-нибудь? Наверное тебе, Райан, польстило бы, если бы ты знала, что стала моей навязчивой идеей и продолжаешь быть ей вот уже пять лет. Хотя, о чем я, конечно же, ты знаешь.

Кто-нибудь знает - можно заархивировать на дневнике все записи и как бы "начать новую жизнь" с первой страницы. То есть, ничего не удаляя создать новые теги, рубрики... И как это сделать?

Нет, этого человека не победить - он сам себя уже давно победил.

Вот так начиналась весна. Некому было бы ему об этом сказать, но вода подо льдом шумела. Он приходил на берег, держась за ледовитые сталактиты, растущие прямо из земли, за мертвые деревья, покрытые вечным белым сиянием, за гигантскую скорлупу вздымающегося льда, кусками ощерившегося из щелей между камнями, спускался к самой кромке замерзшей воды, царапал ладони и пальцы и смотрел, как из под заснеженной плиты сочится влага. Река под метровым слоем льда оживала и кровоточила, она вырывалась из-под своего стылого щита, задыхалась и судорожно хваталась за землю, за камни, тянулась ручейками на поверхность.
Он уселся на камень, вытянул замерзшие ноги перед собой и носком ботинка поддел кусочек льда у самой кромки берега, наблюдая, как черная лужица накинулась на снег, разъедая его, уничтожая, как соляная кислота - белый порошок неизвестного химического содержания. Живая вода ненавидела этот холод, эту стылую землю, она хотела освободиться.
Он думал - почему именно сейчас, о чем она мечтала раньше, надеялась ли она просто умереть, постепенно превращаясь в систему кристаллизованного мира? А потом внезапно передумала и захотела жить? В принципе, он отлично ее понимал. Он вообще хорошо знал обо всем, что происходит вокруг него, но отчаянно спорил с самим собою, когда клял весь этот БЕЛЫЙ СВЕТ, отчаивался, проклинал его и самого себя, вынашивая планы мести и пытаясь докричаться, чтобы его поняли - он так больше не может.

Воздух двигался и в нем явственно можно было различить запах нового рождения. И Феликс краем сознания отметил, что ветер, как прежде не обжигал лицо замороженным огнем, а небо не осыпало эту землю снегом уже четвертый день. Как сомневался бы человек - он сомневался. Как Феликс, он был уверен, что весна все-таки пришла.
- Так давай сделаем это вместе - выйдем из комы. - Рассуждал он вслух, обращаясь к своему снежному царству.
Хотя и понимал, что ему понадобится куда больше времени.
Наблюдая за природой он в который раз замечал, как мало возможности у человека контролировать свою жизнь и все эти тонкие процессы, которые ежеминутно меняют ее. Возможно, понять это мог лишь человек, который долгое время учился слышать жизнь, говорить на одном с нею языке и даже пытался договориться со вселенной. Казалось, будто бы вселенная знала о нем куда больше, чем он сам и миллион холодных звезд, освещающих черное небо над его разрушенным домом каждый вечер смотрели на него осмысленно и таинственно. Время над замерзшим миром учило его терпению, холмы из снега, как старый седой шаман напоминали ему об утраченных знаниях.
И он послушно учился заново верить себе, небу над своей головой, и реке, которая обладала минимальным количеством тепла, позволяющим ей продолжать движения даже под сковывающим ее панцирем льда. Сердце реки билось едва слышно, но он слышал это биение и ждал, когда оно растопит фарфоровое ее тело.
Ему было смешно, когда он вспоминал, как тяжко тянется время в автомобильной пробке и как спокойно оно замирает, когда вместе с ним замирает весь мир. В обреченности была, несомненно, своя прелесть и своя ценность. Но вода подо льдом текла...
И он, повинуясь какому-то внутреннему порыву резко поднялся со своего облюбованного еще пару месяцев назад камня, оттолкнулся ногой от скалистого выступа, поскользнулся на хрупкой корке льда и по колено провалился в щель между гигантскими булыжниками из которых и состоял весь берег реки. Рассерженно зарычал и выбрался на поверхность.
Нет, здесь никогда нельзя было забывать о том, что любой шаг на этой земле мог привести в скрытую под снегом пропасть, где можно было превратиться в памятник самому себе на долгие, долгие годы.

Привычно отряхивая пальто от снега, он аккуратно прикрыл за собою дверь. Дверь была такой ветхой, что послушно пропускала через свои щели сквозняки и даже будто бы приглашала к себе все возможные ветра, каждый день обещая вообще слететь с петель. Он радовался тому, что у его дома все еще есть дверь и учился ценить такие мелочи.
- Отличный вечер, мистер Кэмпельфен. - Заметил он спящей на большом кресле-качалке фигуре, замотанной в старый клетчатый плед.
На столе лежала забытая пачка сигарет, чрезвычайно обрадовавшая продюсера в отставке. Он выудил сигарету, блаженно затянулся и устроился на своем большом плетенном кресле.
Утром их здесь не было - ни плетенного кресла из его прошлой жизни, ни кресла-качалки, ни самого, собственно, инквизитора тоже. Теперь светловолосый музыкант лежит, уткнувшись замерзшим носом в пушистый воротник куртки, намертво вцепившись пальцами в край его, Феликсовского законного пледа, посапывая и покряхтывая во сне, а это значит, что на кухне появилось кофе, пузатая бутылка с коньяком, кое-какая провизия и - о, чудо, дрова.
Гордон кашлянул, что-то пожевал во сне и проснулся. Пока он сонно пытался вывернуться из пледового кокона, Феликс быстро выудил еще одну сигарету из пачки и, не удержавшись, похвастался своим поумневшим миром.
- Весна наступила.
- Что, пока я спал? - Удивился инквизитор и Читать далее...

Что еще сменяется с каждым временем года? Пыль. Летом песчаная пыль покрывает асфальт и придает ему некоторый теплый бежевый оттенок и сладковато-густой запах. Осенью пыль взлетает вместе с ветром к самому небу, чтобы быть прибитой к земле дождем и смешаться с грязной водой. Зимой пыль особенная - домашняя. По причине обыденной человеческой лени она появляется в основном на столах и полках, а еще под кроватью. Весной пыли нет вовсе. Весной есть жизнь, свежесть и надежда.
Человек, который одну за другой уничтожал за эту ночь крепкие сигареты, мог позволить себе думать о пыли, так как известно - долгий монолог с самим собою обычно приводит вот к таким абстрактно-философским рассуждениям. Душевное самокопание быстро превращается во внутреннее самоедство. Есть же приходится то, что накопал...
Человек считал себя редкостным занудой. Окружающие считали его личностью с выдающейся формой ответственности. Диагноз был неизлечим и не поддавался ни крепкому темному пиву, ни горькому вкусу сигарет.
"...Жизнь, свежесть и надежда" - Подумал он. Поднялся с каменной пристани, на которой просидел весь вечер и половину этой ночи, в который раз потянулся, расправил плечи. - "Никакой жизни, никакой надежды. И свежесть сомнительная - пахнет мертвой рыбой и цветущей водой".
Эта весна выдалась на редкость отчаянной. Отчаянье копилось, складывалось в какую-то темную, специально отведенную под него нишу в глубине души, прессовалось, а затем, в результате какой-то легкой химической реакции, взорвалось. Буря была в его стиле - скромной и сдержанной. Он произнес торжественную речь, собрал небольшой ворох вещей и пришел на пристань. Курить и размышлять.
- Не воин, нет, не воин. Из выдающегося - только форма ответственности.
Человек - темнеющая фигура на фоне реки, вытащил из кармана еще одну пачку сигарет, распечатал и прикусил зубами спасительный бумажный сверток с табачной пылью. В таких моментах была своя великая ценность одиночества. Ее можно осознать, только, когда любишь кого-то так сильно, что в конце концов перестаешь разделять. "Мы", "мы", "мы". И когда кто-то пытается образумить, вырвать из этого сплетенного и горячего "мы" самоцельного человека - человек сопротивляется и хватается за это "мы" с безумием потерявшегося в ночном лесу грибника. С таким отчаяньем можно держать лишь то, что очевидно - ускользает. И вот, вырванный из уютного местоимения и теплой постели в сырость ночного воздуха, человек становится отдельным существом, закрывает огонек зажигалки от ветра, выдыхает сизый дым. Ветер колышет его отросшую челку, пряди ее сплетаются, путаются, падают на глаза и загибаются к виску, щекочут кожу. Силуэт кажется светло-серым пятном на фоне чернильной реки, в которой отражается свет фонарей соседнего берега. Кажется, будто кто-то взял обычную акварель и смешал все имеющиеся темные краски, чтобы воссоздать эту ночь.
Он делает глоток теплого пива, запрокинув голову назад, прикрывает глаза и объявляет свое невозвращение. Он человек ответственный и вообще-то достаточно жестокий, чтобы сдержать свое слово.

Город приоткрывает свой солнечный глаз, красный спросонья, закрывает лунный. Оглядывается и замечает фигуру над водой. Качает верхушками декорированных деревьев, антеннами на крышах домов. Еще одна совершенно незначительная история одного человека. Их около шести миллионов здесь и у каждого что-нибудь происходит. Ах, если бы они задумывались об этом, то, наверное, им могло бы стать легче. А то жалуются на свое одиночество все, как один, кричат над водой, как заклинание, о своей боли. Пьют... Оставляют после пустые бутылки и сморщенные бычки на его дорогах. "Тоже мне, герой мировой трагедии... Еще одна жертва сурового мира". - Подумал город, посмеиваясь. Он-то знал, как кардинально время, как оно стирает отжившее, как рисует на этом месте новое. Как на месте пепелища возводятся дома, как вырубают старые деревья, но затем засаживают целые площади молодыми побегами. Да, наверное стоит пожалеть то, что уходит. Но, обладая вечностью, начинаешь терять интерес к изменениям. Даже к ним. А этот еще один дурак не хочет ценить свою человеческую способность реагировать на перемены.

За одну ночь человек превратился из "мы" в "он", смирился с осознанием этой метаморфозы, прочувствовал ее и запил соответствующим количеством алкоголя. Выудил последнюю сигарету из пачки и вдруг увидел, как медленно растекается клюквенный сок над крышами домов - полосками, штрихами. Просачивается между облаков и роняет оранжево-золотые лучи на дороги, на утренние машины, на воду реки, мосты и здания. Заливает все, что видит, контрастами, бесстыдным освещением, живостью, выдыхает птиц и самолеты...
- Черт. - С чувством произносит человек и впервые за эти сутки улыбается.

Если бы я писала песни, они были бы о:

1. Жизненной философии неполучения желаемого и досады. (Жалобные и возмущенные)

2. Вселенской силе, древности и духе. (Искренние и полные воодушевления)

3. Мужчинах, которых я любила. (Истеричные)

4. Женщинах, которых я любила. (Истеричные)

Очевидно, паранойя не лечится. А если она еще совмещена с извечной жаждой постоянного внимания к своей персоне и дефицитом таковой - не внешней, внутренней. В общем, ты становишься маньяком-истеричкой. Нет, правда, есть такие вещи, которые очень тяжело проработать. А может быть...

А вот Самхейн прошел великолепно.

Я очень пассивный человек и вообще трус. -_-