"...Есть люди, для кого время подобно земле: оно кажется им одновременно текучим и неизменным. Им принадлежит честь изобретения песочных часов; на их совести тысячи поэтических опытов, авторы которых пытаются сравнить ход времени с неслышным уху шелестом песчаных дюн. Среди них много таких, кто в юности выглядит старше своих лет, а в старости - моложе; часто они умирают с выражением наивного удивления на лице, поскольку им с детства казалось, будто в последний момент песочные часы можно будет перевернуть.
Есть и такие, для кого время - огонь, беспощадная стихия, которая сжигает все живое, чтобы прокормить себя. Никто из них не станет утруждать себя изобретением часов, зато именно среди них вербуются мистики, алхимики, чародеи и прочие охотники за бессмертием. Поскольку время для таких людей - убийца, чей танец завораживает, а прикосновение - отрезвляет, продолжительность жизни каждого из них зависит от его воинственности и сопротивляемости." просроченный новый год
Я зарастаю памятью,
[показать]
Как лесом зарастает пустошь.
И птицы-память по утрам поют,
И ветер-память по ночам гудит,
Деревья-память целый день лепечут.
И там, в пернатой памяти моей,
Все сказки начинаются с "однажды".
И в этом однократность бытия
И однократность утоленья жажды.
Но в памяти такая скрыта мощь,
Что возвращает образы и множит...
Шумит, не умолкая, память-дождь,
И память-снег летит и пасть не может.
Давид Самойлов.
"Междунамие - такое слово у меня придумалось однажды. Им я обозначаю взаимопритяжение двух людей, независимо от пола, возраста, степени родства. Сущность междунамия непознаваема, его можно только чувствовать применительно к себе, насчет же других остается только догадываться. Это то, что чувствуешь всеми молекулами своего тела, то о чём не напишешь и не расскажешь. Посему данное существительное у меня не только склоняется, но и изменяется по лицам:
1. Междунамие; 2. Междувамие; 3. Междунимие.
Новиков В. Роман с языком.
[300x536]
"Насколько удивлены и испуганы были бы люди, если те, кто стоит над нами в духовной иерархии, великие учителя, помазанники Божии, в ответ на наши мольбы о помощи вместо того, чтобы проявить любовь и содействие, стали бы использовать нас в каком-нибудь жестоком спортивном состязании или эксперименте ради их собственного интереса! К кому и чему человек смог бы тогда стремиться? К какой стороне святости, имеющей или не имеющей форму, человек смог бы обратиться ради успокоения, руководства, понимания, продвижения, и выше всего, любви? А ведь Человек – Христос среди животных..."
Шри Сатья Саи Баба
http://sai.org.ua/ru/41.html
Когда в детстве или в подростковом возрасте думаешь о своем будущем, при всей расплывчатости этого представления и твоем незнании, что вообще такое взрослая жизнь, тем не менее у тебя в голове есть некая внутренняя картинка. Вполне конкретная.
Условно говоря "я - в будущем".
Чаще всего она сладостно-неприличная.
Так как не имеет отношения ни к их вопросу "кем ты хочешь быть, мальчик", ни к твоему ответу: "кто? я? я - космонавтом".
Но ее неприличность здесь понимается не в половом смысле (хотя и об этом ты тоже все время думаешь) , а в том задыхающемся ощущении некой удивительной судьбы, которая впереди и которая может быть только у тебя.
О таких вещах тем, кто старше тебя, как правило, не рассказывают.
А потом проходит какое-то время (5, 10, 15 лет) и ты наконец можешь эту самую картинку "я - в будущем" внимательно рассмотреть.
Так вот - интересно, если ваши эти две картинки (стекляшки), реальную и воображаемую, положить друг на друга, насколько они совпадут?
"... - Слушайте, я устала, я больна, - не все ли равно? Ведь мы, вообще, всю жизнь выдумываем. Разве мы людей не выдумываем? Разве они в действительности все такие, какими нам представляются, или, вернее, мы себе представляем? Вот был у меня когда-то сон. Я пришла в дом к человеку, которого любила. И там встретили меня его мать и сестра, очень холодно встретили и все повторяли, что он занят, и не пускали меня к нему. И я решила уйти. И, уходя, увидела себя в зеркале и застонала. У меня оказалось толстое, затекшее лицо, крошечные косые глазки, а на голове шляпка со стеклярусом, как носили у нас когда-то старые мещанки, на плечах бурая пелеринка, на короткой шее гарусный замызганный шарфик.
- Боже мой! Отчего же я такая?
И тут я поняла. В этом доме меня видят такой. И теперь я знаю: не найдется двух людей на свете, которые видели бы третьего одинаково. "
(тэффи, "и времени не стало")
А.М.
Бывают такие протяженные периоды, когда живешь на горе.
Жить на горе - не значит: задыхаться (ни от счастья, ни от значимости: ни своей, ни горы - ни от чего). Просто живешь там - и всё.
И всё тогда вокруг - как в ярком тумане. То есть все вроде есть, а вроде - "умрете, ну и да ладно".
Это - защита.
Она так сильна, как бывает сильна охранность в первые месяцы любви (большой влюбленности). Тогда можешь и в ночь в город пойти, и в машину к хмырям сесть - всё тебя минует. Не затронет.
Ибо - охраняет.
Потом туман начинает меркнуть.
Постепенно.
Он не то что бы пропал совсем, но уже видны очертания вокруг: лес, парк, скотобойня, дорога, лесопилка...
Потом совсем расслаивается. Уходит.
И защита спадает.
ну в общем как-то так.
примерно
... Помню, как-то я лежал на животе под обстрелом, в траве, и сначала жался крепко к земле, потому что как-то неуютно было, а потом надоело жаться, и я стал смотреть: трава была зеленая, небо голубое, и два муравья ползли и тащили соломинку, и так было ясно, что вот я лежу и боюсь обстрела, а жизнь течет, трава зеленеет, муравьи ползают, судьба целого мира длится, продолжается, как будто человек тут ни при чем; и на самом деле он ни при чем, кроме того, что портит все.
Антоний Блум
Все, наверное, помнят, как в 5–6 лет человек вдруг просыпается с похолодевшим от ужаса животом и понимает, что когда-нибудь он умрет. До этого он никогда не думал об этом. И пришло это понимание внезапно, без всяких свидетельств. Не обязательно было видеть, как хоронят кого-то или как убили птицу. Это просто являлось. Как данность.
Страх был так огромен, а бездна в животе так бездонна, что человек 5–6 лет начинал кричать.
Кричал он страшно и долго, успокоить его можно было только какой-то откровенной чушью, через пень-колоду и, в общем-то, не навсегда. Приступ через некоторое время повторялся. И человек понимал, что рано или поздно его тело погибнет.
То есть, иными словами, смерть в мире есть.
И она жила с этого дня в животе как иголка.
Но я ни разу не просыпалась среди ночи в 5–6 лет – с криком, что Бога нет.
И с радостно бьющимся сердцем, что Он есть, – тоже не просыпалась.
Счастье можно найти и в темные времена..
если не забывать обращаться к свету.
Проф. Дамболдор.
В большинстве регионов цены на коммунальные услуги поднимаются в среднем на 20-25 процентов, — и это ввергает уволенных и сокращенных в панику. Недавно прозвучало уточнение, что обещанное президентом пособие по безработице в 4 900 рублей — не минимум, а максимум; минимальной же остается сумма в 850 рублей. Немолодая женщина в троллейбусе говорит о грядущем отключении света и газа как о чем-то вполне решенном, но на вопрос: «Не выселят ли?» твердо отвечает: «Нет. Государство не допустит».
Невыносимый блеск на подоконнике кафе. На минуту думаю, что это зеркало, оказывается — глянцевый журнал. Называется «НедвижЕмость в Италии». Официантка понимающе улыбается: «Да, все почему-то смеются. Но знаете, у нас каждый второй пишет „приемлимый“ вместо „приемлемый“, а мы хотим грамотности от риелтеров. Да пусть себе пишут». — «Где вы учились?» — спрашиваю. — Отвечает: «В Томске. Но я простой инженер».
*прямо по Линор Горалик: "Соседка в лифте кормит держит на руках собачку и кормит ее шоколадом. Собачка отворачивает, закатывает глаза, вырывается, но хозяйка настойчива, приходится есть.
- Вот же какая красавица у нас, хорошая наша девочка, - приговаривает хозяйка, - как ей не дать шоколадку? Даем! Плохо ей, нашей красавице, а мы все равно даем!"
а хочешь - я повешу себя на шею дорожный знак,
такой, на котором инвалидная коляска нарисована.
чтобы было сразу понятно:
за рулем данного тела
находится
душа-инвалид.
Мы все мечтаем о взаимной любви. О симметрии в любви. Мы хотим, чтобы нас любили так же, как мы любим. Чтобы к нам испытывали ту же силу любви, какую испытывает наше любящее сердце. Чтобы на любовь-страсть нам отвечали любовью-страстью, а на любовь-дружбу — любовью-дружбой, на любовь-уважение — любовью-уважением. Но любовь всегда асимметрична. Вы испытываете страсть, а с вами дружат. Вы дружите, а к вам горят страстью. И даже если все правильно — страсть с одной стороны и страсть с другой — все равно, что-то чуть-чуть неправильно. Не та сила. Не та вера. Не та глубина. Не та правда чувства. Все люди разные. И любимый мною человек никогда не будет любить меня так же, как люблю его я. Просто потому что мы — разные. Даже если он любит меня по-настоящему, он будет любить меня как-то по-своему. Это хорошо. Но...
|
Когда нам больно, нам кажется, что каша боль «самая» невыносимая. Когда мы разочаровываемся в ком-то иди в чем-то, нам кажется, что нас постигло «самое» большое разочарование. А когда мы влюбляемся, у нас «самая» великая любовь, Это мания величия. |
Был холодный зимний вечер. Я шел по небольшой, темной улице в свое общежитие. Неприятный, пронизывающий ветер. Скверно. И вдруг какой-то шум. Сбоку, со стороны двора. Несколько пьяных молодых людей кричат и машут палками. Потасовка. Мне стало не по себе, боязно. Я ускорил шаг. Но вдруг понимаю, что слышу плач. Да, сквозь крики, брань, нервный хохот — я слышу плач. Не мужской, не женский, не детский... Я понимаю, что они бьют собаку. Останавливаюсь. Я стою спиной. Там, вдали, в темноте двора бьют собаку. Она кричит, молит о помощи. Истошно, бессильно.
Я разворачиваюсь и иду туда, к этим людям. Им весело. Злое веселье, Я прошу их остановиться. На меня нападают — от слов быстро к делу — хватают за куртку, ударяют в живот. А я вижу краем глаза эту собаку. Дворняга, совсем мелкая. У нее, видимо, что-то с позвоночником. Перебили позвоночник. Она бессильно волочит задние ноги, в глазах — ужас. Она кричит, плачет. Я слышу — это плач. И повторяю, как дурак, повторяю: «Остановитесь! Прекратите это, пожалуйста! Не надо!» Меня бьют. Все продолжается. Эти люди словно озверели. Я разозлил их. Они держат меня, бьют собаку.
Все продолжается. Я получаю палкой по затылку, оседаю на ноги и ползу. Зачем? Что я делаю? Я не понимаю. В голове — туман. Ничего не соображаю. Тяну руки и заталкиваю собаку под себя. Она кричит. Кусает меня. А сверху удары. Все продолжается. И вдруг, сквозь гул этого ора, я разбираю слова: «Да ты говно! Ты понимаешь, что ты говно?! Что ты вообразил о себе?! Ты — говно?! Понял?! Ты — говно?!» Раньше, я бы, наверное, разозлился. Взбесился бы, может быть. Бросился бы на обидчика. Но сейчас нет. Я слышал эти слова и понимал, что это правда.
Я поднялся. Не полностью, только на колени. Больше не смог. Стою на снегу на коленях, прижимаю к себе собачонку. И говорю этим парням: «Да, я говно. Я понял» Я понимаю. Да. Я говно». И я не врал тогда. Я понял это. Почувствовал. Только что я осуждал весь мир, только что я был «самым несчастным», страдал манией величия, жаждал понимания, хотел быть услышанным. А теперь, в какую-то считанную долю секунды, мне стало вдруг, все равно. Абсолютно. И я подумал: «Да, я — говно». Просто, спокойно. Я понял это, принял. Да, я говно. Они побросали палки и ушли.
В общежитие с собакой меня не пустили. Ночь. Податься некуда. Я забрался в подвал соседнего дома. Там были трубы
Если боишься попасть в ловушку,
проверь: может, ты уже в ней живешь?
Спрошу и совсем прямо: в какой ловушке ТЫ живёшь?