https://www.svoboda.org/a/31203740.html
Подпольный человек Леонида Цыпкина
У книг, как и у людей, есть свои судьбы. Одни вспыхивают ярким метеором и пропадают, забываются. Другие терпеливо дожидаются своего часа. Иные рукописи эмигрируют и возвращаются на родину в ореоле заокеанской славы. Именно это произошло с книгой, о которой мы сегодня будем говорить в очередном, пятом эпизоде подкаста "Обратный адрес".
"Мне пятьдесят пять лет, и жизнь моя к концу своему намного ближе, чем к началу (это мягко выражаясь), а дело моей жизни, или то, что я считаю делом моей жизни, так и осталось в прежнем состоянии". Это фраза из письма Леонида Цыпкина к сыну Михаилу от 28 апреля 1981 года. Дело жизни – это его роман. Меньше чем через 11 месяцев он умер, так и не увидев опубликованной ни одной своей строчки, хотя и успел узнать, что эмигрантский еженедельник в Америке начал публикацию книги.
Его имя сегодня известно на Западе и во всем мире гораздо лучше, чем в России. В то время как американские критики называли роман Цыпкина "затерянным шедевром" и "самым неизвестным гениальным произведением, напечатанным в Америке за последние полвека", на родине автора его с превеликим трудом удалось издать тиражом 500 экземпляров.
Леонид Цыпкин – не профессиональный писатель. В том смысле, что он не учился в Литинституте и не имел удостоверения члена МАССОЛИТа, но такого удостоверения, как мы знаем, не было и у Достоевского, о котором написал свой роман Цыпкин.
Писатель родился в Минске в еврейской семье. Летом 41-го семья едва успела покинуть город перед его захватом немецкими войсками. Леониду было тогда 15 лет. Бабушка, тетя и двое её детей погибли в минском гетто. Цыпкин – потомственный врач по обеим линиям. Рассказывает кинокритик и эссеист из Нью-Йорка Борис Локшин, сыгравший не последнюю роль в издательской судьбе романа:
– Был такой врач советский, патологоанатом, доктор наук Леонид Цыпкин, вполне такой себе успешный советский человек, который увлекся литературой и стал писать. Писал он по преимуществу в стол, то, что писал, не показывал никому, кроме ближайших друзей и своей собственной семьи. Судьба на самом деле довольно страшная, хотя очень типичная советская. В 1976 году его сын эмигрировал в Соединенные Штаты Америки, у Цыпкина начались неприятности на работе. Его не выгнали, но отстранили от научной деятельности, в три раза сократили ему зарплату. И в это же время он начал писать свой роман "Лето в Бадене" о Достоевском: роман, который во многом базировался на его собственных исследованиях о Достоевском, а он был одержим Достоевским.
Патологоанатом. При желании здесь, конечно, можно найти ассоциацию между этой профессией и интересом к Достоевскому. Но важнее, по-моему, то, что роману "Лето в Бадене" предпослан двойной эпиграф из "Записок из подполья", а одна из американских рецензий на другой текст Цыпкина, автобиографическую повесть "Мост через Нерочь", называется "Триумф подпольного человека". В нашем разговоре участвует сын романиста Михаил Цыпкин. Он преподает в адъюнктуре Военно-морских сил США в Монтерее, Калифорния. Михаил, каким человеком был ваш отец? Почему-то кажется, что он, в отличие от своего героя, был лёгким по характеру, хотя и трудно сходился с людьми.
– У него был непростой характер, легким человеком его назвать было нельзя, потому что он очень ко всему серьёзно относился.
– В предисловии к русскому изданию вы пишете: "У нас в семье было принято без всяких споров, что советский режим – это воплощенное Зло". Можно поподробнее? Откуда такое отношение к советской власти?
– В данном случае это результат того, что дореволюционная традиция в семье не прерывалась. По прямой линии никого не репрессировали, арестовывали только моего деда, папиного отца. Его выпустили – это был 1934 год, он пытался покончить с собой в тюрьме, это был Минск, он был известный врач. Как говорила Ахматова, времена были вегетарианские, и его выпустили. Но этот мой дед терпеть не мог советский режим, хотя и был из бедной семьи. Он стал Сталина называть, как только его фотографии стали появляться, хулиганом и бандитом с трубкой. Моя мама, попав к ним в семью в 1948 году в Минске, была потрясена таким неуважительным отношением к корифею.
Это было в семье. От революции они, прямо скажем, прибыли никакой не имели, правда, они были все политически левыми. Мать моего отца, её мать дружила с эсерами. Например, когда она родила вторую дочь, букет цветов принес не кто иной, как Григорий Гершуни, глава и создатель первой боевой организации социалистов-революционеров. Но большевиков они, конечно, все не любили. Когда я у моей бабушки, папиной мамы, как-то под праздники, когда она немножко выпивши была, спрашивал, что ты помнишь о Ленине (она была в Петрограде в 1917 году), она просто говорила: германский шпион.
Читать далее...