Свой свёрток маленький Ишли узнал сразу. Среди множества пакетов, коробочек, кулёчков с написанными на них именами детей, которых, наконец, впустили в пахнущий ёлкой зал, его свёрток, самый странный - длинный и узкий - лежал в стороне. Ишли взял его в руки, внимательно осмотрел, и пока другие дети, смеясь и толкаясь, разбрасывали под счастливыми взглядами родителей золотую бумагу, серпантин, радостно улыбались появляющимся на свет миллиона дорогих свечей куклам, питаемым электричеством роботам, звездолётам, непонятным красивым коробочкам, тяжеленным книгам, кораблям с флагом и парусами, гоночным автомобилям с выглядывающими из кабин Хиллом, у которого бабушка в Полтаве. Сенной, как живым.
И пока всё это извлекалось, рассматривалось, демонстрировалось другим, маленький Ишли очень осторожно развернул свою дудочку - ту, что просил - и нежно погладил. Как кошку, когда она была жива, как воду в ведре в бабушкиной деревне - так, чтобы отражение, собравшееся уже задрожать, осталось - дрогнуло, но осталось.
- Смотри, у меня Сенна, он мёртвый, - толкнул Ишли толстый Элдвин, - а у тебя что?
Дудочке Элдвин удивился, назвал дурацкой. Тут же, забыв про Ишли, неуклюже изобразил историческую сцену гибели Сенны, разбил Самый Красивый Ёлочный Шар и убежал к девочкам, занятым куклами.
Мама Кэтрин погладила Ишли по голове:
- Маленький Ишли, какая чудесная у тебя дудочка! Сыграй что-нибудь. Кэт, девочки, идите сюда, Ишли хочет сыграть нам на дудочке.
Ишли знал, что ещё не время, что рано. А мама Кэтрин любезна с ним оттого лишь, что он ещё маленький, что все здесь дома, один лишь он - в гостях. Дети плохо понимают его акцент и потому не принимают в свои игры, впрочем, глупые и грубые. В конце концов, она, которой в общем-то всё равно, должна быть внимательной. Такая это страна.
- Нет, - сказал Ишли, - я не стану играть.
- Ну, Ишли, - скривилась красавица Кэтрин, - воспитанные мальчики так не поступают - мы ждём.
Ишли здесь часто приходилось слышать о том, как ведут себя воспитанные мальчики. И это ему не нравилось. Родители наняли ему Сэма, который учил Ишли есть, пить, спать, чистить обувь, разговаривать с дамами, пользоваться носовым платком… Сэм был старым, считал себя джентльменом. Ишли казалось, что в России Сэм был бы обыкновенным пьяницей вроде их прежнего дворника Кузьмы Николаевича.
- У вас в России все такие? - спросил толстый Элдвин.
- У нас в России…
Да, так будет всегда. У нас - в России. Родителям здесь нравится. Ну и пусть. Пусть завтра они отправят его к бабушке - под Воронеж. Здесь он больше не может. Здесь всё притворно. Родители будут против. Они может быть даже накажут его, как тогда, в Москве, перед отлётом. Станут говорить о том, что он ничего не понимает, что всё это ради него… А сейчас он убежит и спрячется, а все сядут есть торт. Его не досчитаются, станут искать. Пойдут по комнатам, поднимутся наверх, спустятся в винный погреб. И везде крики на чужом языке:
- Где Ишли? Ишли! Где ты?
Где Ишли?

© Хамхидько Андрей

Здравствуйте!
С Новым Годом и Рождеством, родные!

...На Рождество игрушки кухаркиным детям покупали хозяева. После долгого путешествия по роскошным магазинам, полного радостных переживаний, воспоминаний о чём-то страшно далёком, волшебном, полном мандаринового аромата, счастливая чета Джексонвилл останавливалась на какое-то мгновение у скромного кирпичного здания «Детской лавки». Не сговариваясь, некоторое время помолчав с праведными лицами, они направлялись к двери, над которой, кажется, уже лет сто висела табличка


ВСЁ ДЛЯ ВАШИХ РЕБЯТ
кроме любви

Хозяин лавки старый Кен Ротшильд был самым известным в городе пьяницей. Каждая собака узнавала его, едва он появлялся на горизонте, по необыкновенной походке – походке матроса, сошедшего, наконец, после невероятных бурь и приключений на родной берег...

...В «Детской лавке» на четырёх неструганых полках стояли, лежали, сидели друг на друге, пахли краской и клеем сотни самых невероятных игрушек. Неяркие, не всегда привлекательные на первый взгляд, но добрые и интересные. Кен утверждал, что нет ничего такого, что он не смог бы предложить ребёнку в своём магазинчике.
- А вот паровоз у тебя есть, мистер Ротшильд? – побродив взглядом по полкам, спрашивали бывало небогатые родители, пытаясь заставить продавца растеряться.
- У жука из навоза да нет паровоза? – смеялся поддавший с утра Ротшильд, шаря длинными пальцами за деревянными избами и заячьим Санта-Клаусом.
Паровоз появлялся, чёрный, со стальными колёсами и жестяной трубой. В паровозе сидел картонный машинист, обозванный Кеном капитаном-полстаканом, в форменной фуражке и даже с какой-то медалью. За паровоз Ротшильд просил доллар плюс четверть за медаль.
У кухарки семьи Джексонвилл были близнецы – семилетние Джим, мечтавший стать капитаном и поплыть в Индокитай – во Вьетнам, о котором он столько всего слышал по радио, который на глобусе похож на червяка, и где все люди узкоглазые и ходят в смешных больших шляпах; и Мэри, любившая рисовать лошадей.
Мистер Джексонвилл как-то слишком смущённо откашливался, неловко перебирая в кармане пальцами автомобильные ключи, смотрел на жену, шевелил губами, наконец, обращался к Кену Ротшильду:
- Простите, мистер, мы хотели бы…
- А-а-а, - не давал договорить ему Кен, - Мэри и Джим… Для них приготовлено...


© Хамхидько Андрей

http://www.whno.narod.ru/webcam.HTM

Добрался чудесно. Вместо АН-24 из Домодедово в Воронеж подогнали SAAB-2000 - очень приятный самолёт.
По поводу веб-трансляций. Диалап в СтОсколе сносный. В первой половине дня освещение даёт блики, во второй - темно. Оптимальное время, на мой взгляд, 12.00...15.00.
О начале (сегодня или завтра) сообщу дополнительно.

...По примеру кума Родиона Данило отправился в странствие. Долго ли,
коротко ли, а выходит Иван днем к роднику за водой - глядь, Данило по
тропке шагает. Весь черный, глаза да зубы сверкают, довольный. Выпили с
дороги чаю, рассказывает.
"Был, брат Иван, на севере. Там большие горы. Стоят прямо в море,
море все льдом полыхает. Во льду полыньи, в них нерпы живут, сторожат
морское дно. На морском дне у них стоит Антарктида, там морское золото и
воробьиный камень. Если кто этот камень настоит на теплой воде, то два
года ничего не будет пить и начнет говорить по-птичьи.
Если от гор повернуть направо, то придешь в пустыню, за пустыней
горелый лес. Там человеку делать нечего. А если налево идти, то сначала
тоже пустыня, но немножко, а потом стоит электростанция. На электростанции
в будке живет монтер, ну вот как мы с тобой, но совсем один. Он через это
и говорит плохо, но если попривыкнет, то все понимает. Я у него пожил
немного, а он меня учил, как строить машину".
"А что за машину, Данилушко?"
"А, говорит, самую главную на текущий момент машину. Называется
Яблочная Машина Дарья".
Данило мешок развязывает и вынимает картонку, а там закорючки да
буквочки. "Вот, брат Иван, всю монтерскую премудрость я тут для памяти
обозначил, так что мы столы да верстаки не зря в сарае прилаживали.
Построим и мы Яблочную Машину Дарья".
Сказано - сделано.
Висит над столом бумага с монтерской премудростью, лежат некоторые
приспособления. Даниле, ему виднее, как Машину изготовлять, а по кустарной
части Иван всегда поможет, если надо. Делается Яблочная Машина Дарья в
сарае у Ивана с Данилой, а как дойдет до победного конца, то и мы с вами
это дело заметим...

© Гребенщиков Борис

Для удаления приведённого фрагмента необходимым и достаточным условием является пожелание автора, переданное в произвольной форме или письменное требование иного правообладателя.

Придёшь домой ночью. Разуешься. Зайдёшь на кухню. Включишь свет. А там – Пол Пот. Картошку жарит. Чай пьёт.
Удивишься, предложишь рассеянно чаю, а он ответит, что спасибо, пьёт он уже чай-то. Что-то надо, наверное, сказать, но что тут скажешь? Ночью на кухне Пол Пот. К тому же он недавно умер. Может быть, это к тебе приехал какой-нибудь дальний родственник – догадываешься ты. Да нет, не похож он на родственника.
А он не оправдывается. Жарит себе картошку, сахар ложечкой помешивает, прищурился хитро – знать ничего не знает.
У него радиоприёмник. Он смотрит на него как на телевизор, ручки крутит, а ничего не слышно.
- Батарейка села, - говоришь ты, - наверное…
- Нет, - отвечает тебе Пол Пот без акцента, - батарейка тут не при чём. Радиостанция такая...

© Хамхидько Андрей

ПРОДОЛЖЕНИЕ В КОММЕНТАРИЯХ

А теперь спорно -

Довольно изящных поз,
Не надо соплей и стонов.
Здесь родился и рос
Андрей Платонов...

© Хамхидько Андрей

Верю - Воронеж метафизичен и необыкновенен.

Летом 1902 года Джон Баррингтон Эшли из города Коултауна, центра
небольшого углепромышленного района в южной части штата Иллинойс, предстал
перед судом по обвинению в убийстве Брекенриджа Лансинга, жителя того же
города. Он был признан виновным и приговорен к смертной казни. Пять суток
спустя, в ночь на вторник 22 июля, он бежал из-под стражи по дороге к
месту исполнения приговора.
Таково было "дело Эшли" - "Угольщицкое дело", как его прозвали, -
вызвавшее немало толков, возмущения и насмешек по всему Среднему Западу. В
том, что Эшли - намеренно или случайно - застрелил Лансинга, ни у кого
сомнений не возникало, но всем ясно было, что процесс велся из рук вон
плохо: выживший из ума судья, несостоятельная защита, пристрастный совет
присяжных. А когда в довершение всего осужденный убийца бежал из вагона,
где его охраняли пятеро конвойных, и словно испарился - в кандалах, наголо
обритый, в арестантской одежде, - тут уж посмешищем сделался самый штат
Иллинойс. А спустя пять лет прокуратура штата в Спрингфилде заявила о
раскрытии новых обстоятельств, полностью устанавливающих невиновность
Эшли.
Итак, допущена была судебная ошибка при разборе не особо значительного
дела в небольшом среднезападном городке.
Эшли послал Лансингу пулю в затылок, когда они оба, как обычно по
воскресеньям, упражнялись в стрельбе из ружья на дворе Лансинговского
дома. Даже защита не пыталась утверждать, будто трагедия произошла по
случайной причине технического характера. Ружье было несколько раз
испытано перед присяжными и оказалось в совершенной исправности. Эшли
издавна пользовался славой первоклассного стрелка. В момент убийства
Лансинг стоял слева от Эшли и на пять шагов впереди. Несколько
удивительным было то, что пуля пробила череп Лансинга около левого уха, но
сошлись на версии, что он повернул голову, прислушиваясь к веселому шуму,
доносившемуся из-за ограды Мемориального парка, где компания молодежи
устроила пикник. Эшли с начала и до конца утверждал одно: не убивал и не
помышлял убивать, - хотя смехотворность этого утверждения была очевидна.
Единственными свидетелями были жены обвиняемого и убитого. Они, сидя
неподалеку в тени орешника, приготовляли лимонад. Обе показали, что
слышали только один выстрел. Процесс затянулся сверх меры, так как члены
суда по очереди болели, а кто-то из присяжных даже умер. Репортеры
отмечали частый смех в зале, тормозивший ход заседаний, - словно бес
несуразицы витал под сводами здания. То проскользнет нелепая оговорка в
чьей-нибудь речи. То перепутают имена свидетелей. А то вдруг у судьи
Кригтендена сломался молоток в руках. "Веселенький процесс", - как
выразился репортер Сент-Луисской газеты...

© Уайлдер Торнтон

Для удаления стихотворения необходимым и достаточным условием является письменное требование правообладателя.

Так начинается одна из лучших книг, случившихся в моей жизни.

Через четыре года в пятый село наполовину уходило в шахты и города, а наполовину в леса — бывал неурожай. Издавна известно, что на лесных полянах даже в сухие годы хорошо вызревают травы, овощ и хлеб. Оставшаяся на месте половина деревни бросалась на эти поляны, чтобы уберечь свою зелень от моментального расхищения потоками жадных странников. Но на этот раз засуха повторилась и в следующем году. Деревня заперла свои хаты и вышла двумя отрядами на большак — один отряд пошел побираться к Киеву, другой — на Луганск на заработки; некоторые же повернули в лес и в заросшие балки, стали есть сырую траву, глину и кору и одичали. Ушли почти одни взрослые — дети сами заранее умерли либо разбежались нищенствовать. Грудных же постепенно затомили сами матери-кормилицы, не давая досыта сосать.

Была одна старуха — Игнатьевна, которая лечила от голода малолетних: она им давала грибной настойки пополам со сладкой травой, и дети мирно затихали с сухой пеной на губах. Мать целовала ребенка в состарившийся морщинистый лобик и шептала:

—Отмучился, родимый. Слава тебе, господи!

Игнатьевна стояла тут же:

—Преставился, тихий: лучше живого лежит, сейчас в раю ветры серебряные слушает...

Мать любовалась своим ребенком, веря в облегчение его грустной доли.

—Возьми себе мою старую юбку, Игнатьевна, — нечего больше дать. Спасибо тебе.

Игнатьевна простирала юбку на свет и говорила:

—Да ты поплачь, Митревна, немножко: так тебе полагается. А юбка твоя ношеная-переношеная, прибавь хоть платочек ай утюжок подари...

Захар Павлович остался в деревне один — ему понравилось безлюдье. Но жил он больше в лесу, в землянке с одним бобылем, питаясь наваром трав, пользу которых заранее изучил бобыль.

Все время Захар Павлович работал, чтобы забывать голод, и приучился из дерева делать все то же, что раньше делал из металла. Бобыль же всю жизнь ничего не делал — теперь тем более; до пятидесяти лет он только смотрел кругом — как и что — и ожидал, что выйдет, в конце концов, из общего беспокойства, чтобы сразу начать действовать после успокоения и выяснения мира; он совсем не был одержим жизнью, и рука его так и не поднялась ни на женский брак и ни на какое общеполезное деяние. Родившись, он удивился и так прожил до старости с голубыми глазами на моложавом лице. Когда Захар Павлович делал дубовую сковородку, бобыль поражался, что на ней все равно ничего нельзя изжарить. Но Захар Павлович наливал в деревянную сковородку воды и достигал на медленном огне того, что вода кипела, а сковородка не горела. Бобыль замирал от удивления:

—Могучее дело. Куда ж тут, братцы, до всего дознаться!

И у бобыля опускались руки от сокрушающих всеобщих тайн. Ни разу никто не объяснил бобылю простоты событий — или он сам был вконец бестолковый. Действительно, когда Захар Павлович попробовал ему рассказать, отчего ветер дует, а не стоит на месте, бобыль еще более удивился и ничего не понимал, хотя чувствовал происхождение ветра точно.

—Да неужто? Скажи пожалуйста! Стало быть, от солнечного припеку? Милое дело!..


© Платонов Андрей

Для удаления стихотворения необходимым и достаточным условием является письменное требование правообладателя.

В эти дни 65 лет назад на подступах к Москве наши деды и прадеды сделали наше будущее возможным. Вечная память отдавшим жизни за Москву!

Я убит подо Ржевом,
В безыменном болоте,
В пятой роте, на левом,
При жестоком налете.
Я не слышал разрыва,
Я не видел той вспышки,-
Точно в пропасть с обрыва -
И ни дна ни покрышки.
И во всем этом мире,
До конца его дней,
Ни петлички, ни лычки
С гимнастерки моей.
Я - где корни слепые
Ищут корма во тьме;
Я - где с облачком пыли
Ходит рожь на холме;
Я - где крик петушиный
На заре по росе;
Я - где ваши машины
Воздух рвут на шоссе;
Где травинку к травинке
Речка травы прядет, -
Там, куда на поминки
Даже мать не придет.

Подсчитайте, живые,
Сколько сроку назад
Был на фронте впервые
Назван вдруг Сталинград.
Фронт горел, не стихая,
Как на теле рубец.
Я убит и не знаю,
Наш ли Ржев наконец?
Удержались ли наши
Там, на Среднем Дону?..
Этот месяц был страшен,
Было все на кону.
Неужели до осени
Был за ним уже Дон
И хотя бы колесами
К Волге вырвался он?
Нет, неправда. Задачи
Той не выиграл враг!
Нет же, нет! А иначе
Даже мертвому - как?
И у мертвых, безгласных,
Есть отрада одна:
Мы за Родину пали,
Но она - спасена...

© Твардовский Александр

Для удаления стихотворения необходимым и достаточным условием является письменное требование правообладателя.

Рисунок с сайта http://www.nashsite.by.ru/
[321x270]

В "музыку" добавлены четыре песни группы "Мистическое Путешествие" (Старый Оскол). Запись, в которой не принимал участие один из основателей группы Владимир Русин, сделана несколько лет назад.

На фото: Сергей Соколов и Владимир Русин - основатели "Мистического Путешествия".
[466x328]

Слушать этот музыкальный файл

Ещё одна песня "Мистического Путешествия". Автор текста - Владимир Русин.

Слушать этот музыкальный файл

Добавлена песня "Мистического Путешествия" www.misput.narod.ru на стихи И.Бродского.

Вот здесь http://www.rosconcert.com/common/arc/story.php?id_cr=106&id=254737, пытливый Читатель, ты найдёшь ссылку на следующий текст
"Уникальные возможности памяти продемонстрировал во Львове 33-летний профессор психотерапии, доктор медицинских наук Андрей Слюсарчук, установив три мировых рекорда за один вечер.
Вначале за 20 секунд запоминания он назвал 400 геометрических фигур, расположенных хаотично, а затем воспроизвел 5 тысяч цифр. Но главный рекорд - Слесарчук назвал вслепую миллион знаков после запятой числа "Пи". Об этом сообщил в среду ИТАР-ТАСС руководитель национального проекта "Книга рекордов Украины" Игорь Пидчибий. Это достижение зафиксировано также представителями Книги рекордов Гиннесса."

Очень порадовал меня львовский профессор - я в детстве тоже пытался разное запомнить - номера вагонов железнодорожных, древнеегипетские имена вроде Ашуретилшумерситутимитурбаллитсу, опять же число пи - с меньшим, конечно, успехом.

Но самое главное не это. Слесарчук назвал миллион цифр за один вечер! Даже не за вечер, а за часть - поскольку часть вечера ушла на демонстрацию иных чудес. Положим, на название цифры уходило в среднем 0,5 секунды. Тогда часть чудесного вечера длилась почти шесть суток без перерыва на обеды и прочие незначительности.

Дивны львовские вечера!

Очень многие думают,
Что они умеют летать, -
Ласточки очень многие,
Бабочки очень многие.
И очень немногие думают,
Что умеют летать
Лошади очень многие,
Лошади четвероногие.

Но только лошади
Летают вдохновенно,
Иначе лошади
Разбились бы мгновенно.
И разве стаи
Лошадиных лебедей
Поют, как стаи
Лебединых лошадей?

Очень многие думают,
Что секретов у лошади нет,
Ни для большой, ни для маленькой -
Ни для какой компании.
А лошадь летает, и думает,
Что самый большой секрет -
Это летание лошади,
Нелетных животных летание.

Но только лошади
Летают вдохновенно,
Иначе лошади
Разбились бы мгновенно.
И разве стаи
Лошадиных лебедей
Грустят, как стаи
Лебединых лошадей?

© Мориц Юнна

Для удаления стихотворения необходимым и достаточным условием является пожелание автора, переданное в любой форме или письменное требование иного правообладателя.

Решено. Это будет Кунашир. Будет это в конце апреля. Отпуск намечен. Попутчики (попутчик) будто бы - тоже.
[195x237]

- Знаешь, прорицатели бывают двух сортов - дорогие и дешевые. Только
не думай, что одни из них хорошие, а другие плохие. Дело не в этом. Одни
занимаются быстрыми, а другие медленными тайнами, вот и вся разница. Я,
например, дешевый прорицатель, потому что и завтрашний день и следующий год
скрыты от меня даже больше, чем от тебя. Я вижу очень далекое будущее, на
два или три столетия вперед, - я могу предсказать, как будут звать тогда
волка и какое царство погибнет. Но кого интересует, что будет через два или
три столетия? Никого, даже меня. Мне на это плевать. Но есть и другие
прорицатели - дорогие, например в Дубровнике. Они предсказывают, что
случится завтра или через год, а это нужно каждому, как лысому шляпа, и у
таких не спрашивают, сколько его пророчество стоит, а платят не жалея,
пригоршнями, как за перо жар-птицы. Но не следует думать, что два таких
пророка и их пророчества никак не связаны друг с другом или что они друг
другу противоречат. В сущности, это одно и то же пророчество, и его можно
сравнить с ветром, у которого есть внешняя и внутренняя сторона, причем
внутренняя - это та, которая остается сухой, когда ветер дует сквозь дождь.
Таким образом, один прорицатель видит только внешнюю сторону ветра, а другой
- внутреннюю. Ни один из них не видит обе. Поэтому приходится идти по
меньшей мере к двум, для того чтобы сложить целую картину, сшить лицо и
подкладку своего ветра...
А сейчас ты узнаешь все, что можно узнать от меня. Человек похож на
судовой компас: вертится вокруг своей оси и видит все четыре стороны света, однако то, что происходит снизу и сверху, остается скрытым, оно ему недоступно. Но как раз это-то и хочется узнать, это-то и интересует: любовь снизу и смерть сверху.
Любовь бывает разных видов. Одну можно подцепить только вилкой, другую
едят руками, как устриц, иную следует резать ножом, чтобы не удушила тебя, а
бывает и такая жидкая, что без ложки не обойтись. Но есть и такая, как
яблоко, которое съел Адам.
Что же касается смерти, то это единственное, что под сводом небесным
может, как змея, передвигаться и вверх и вниз по древу нашего происхождения.
Смерть может веками ждать твоего рождения еще до того, как ты родился, а
может вернуться за тобой, выйти тебе навстречу из далекого будущего. Кто-то,
кого ты не знаешь и никогда не увидишь, может натравить на тебя свою смерть,
как охотничью собаку на дичь, или послать ее вдогонку за тобой с такого
расстояния, которое невозможно себе и представить...

© Павич Милорад

Для удаления стихотворения необходимым и достаточным условием является пожелание автора, переданное в любой форме или письменное требование иного правообладателя.

Сын мой!
Никаких островов нет.
Успокойся, не трать сил.
Это все моряки лгут.
С моряков невелик спрос.

Верь мне:
ни один из моих слуг
не встречал островов тех.
Я допрашивал всех, сын.
Я пытался искать сам.

Семь дней
семь моих кораблей шли;
семь точнейших морских карт
я имел под рукою;
семь ночей не смыкал глаз...

Все зря!
Сколько я ни глядел вдаль,
горизонт был всегда чист,
океан бал кругом пуст.
Я вернулся ни с чем, сын.

Бог весть,
кто велел морякам лгать!
Вероятно в любой лжи
заключен потайной смысл...
Но они говорят вздор!

Сын мой,
моряки - это так, звук...
Корабли - чепуха, блажь...
Ибо некуда им плыть.
География - бред, сын.

Цепь волн
образует сплошной круг.
Одинок материк наш.
Острова - это счастье.
Никаких островов нет.

Семь дней
длится путь или семь лет -
либо вспять повернет он,
либо в зубы китам, тем,
на которых стоит мир...

Подходи к океану не раньше чем
уяснишь наставленье мое. Подожди,
пока станешь разумен и трезв. И тогда -
подходи к океану, без риска ослепнуть
при виде семи островов из легенды,
семи островов золотых... Моряки
говорят: их не больше, не меньше,
но именно семь...

© Щербаков Михаил

Для удаления стихотворения необходимым и достаточным условием является пожелание автора, переданное в любой форме или письменное требование иного правообладателя.

Шорох как шепот - листву ворошу.
К школе спешу по аллеям густым,
Где укрощается лиственный шум
И превращается в лиственный дым.
Дым растворяет себя на ветру
И отворяет в аллее провал,
В коем я юн и влюблен по утру
Жизни, которой еще не сдавал.

Нам не сбежаться с юнцом-близнецом
Сквозь разграбеж и распад позолот.
Осень нам - притча, но с разным концом:
Мне - про паденье, ему - про полет.
В калейдоскопе сезона сего
Видно нам разное с разных сторон:
Мне - всё устройство, ему - волшебство,
И не внакладе ни я и ни он.

В дальнем начале, возникшем в конце
Парка, который весь в шрамах имен,
Влажный ожег ощутив на лице,
Я объясню его сменой времен -
Скоро ведь ляжет здесь выпавший снег,
Снег же лыжней зачеркнет ученик.
Так сокращается длящийся век
И превращается в снящийся миг...

© Дидуров Алексей

Для удаления стихотворения необходимым и достаточным условием является письменное требование правообладателя.

А почему, собственно, не быть здесь прозе?

...Проспер спросил, не желает ли она,
так как только что наступило утро, выпить чашку кофе? Розеншен заметила,
что канониссы никогда не пренебрегают этим. Кофе подали, но, как ни
старался Проспер налить его, чашки оставались пустыми, хотя кофе и лился
из кофейника.
- Э-э! - улыбнулся Проспер Альпанус. - Да это строптивый кофе! Не
угодно ли вам, досточтимая фрейлейн, разлить самой?
- С удовольствием, - отвечала фрейлейн и взяла кофейник. Но несмотря на
то что из него не вылилось ни капли, все чашки наполнились, и кофе потек
через край прямо на стол, на платье канониссы. Она поспешно отставила
кофейник, и кофе бесследно исчез. Оба, Проспер Альпанус и канонисса, молча
и несколько странно посмотрели друг па друга.
- Наверное, - начала дама, - наверное, вы, господин доктор, читали
заманчивую книгу, когда я вошла?
- В самом деле, - отвечал доктор, - в этой книге много
достопримечательного!
И он хотел раскрыть маленькую книжку в золоченом переплете, лежавшую
перед ним на столе. Но все усилия его остались тщетными, ибо книжка всякий
раз захлопывалась с громким: клипп-клапп!
- Э-э! - сказал Проспер Альпанус. - А не попытаетесь ли вы, досточтимая
фрейлейн, совладать с этой своевольной книжицей?
Он вручил ей книгу, которая, едва только дама прикоснулась к ней,
раскрылась сама собой. Но все листы выскользнули из нее, растянулись в
исполинское фолио и зашуршали по всей комнате.
Фрейлейн отпрянула в испуге. Доктор с силой захлопнул книгу, и все
листы исчезли.
- Однако ж, - с мягкой усмешкой сказал Проспер Альпанус, поднимаясь с
места, - однако ж, моя досточтимая госпожа, для чего расточаем мы время на
подобные пустые фокусы; ибо то, что мы делаем, ведь не что иное, как
обыкновенные застольные фокусы; перейдем-ка лучше к более возвышенным
предметам.
- Я хочу уйти! - вскричала фрейлейн и поднялась с места.
- Ну, - сказал Проспер Альпанус, - это не так легко вам удастся без
моего дозволения, ибо, милостивая государыня, принужден вам сказать, вы
теперь совершенно в моей власти.
- В вашей власти, - гневно воскликнула фрейлейн, - в вашей власти,
господин доктор? Вздорное самообольщение!
И тут она распустила свое шелковое платье и взлетела к потолку
прекрасной бархатно-черной бабочкой-антиопой.
Но тотчас, зажужжав и загудев, взвился за ней следом Проспер Альпанус,
приняв вид дородного жука-рогача. В полном изнеможении бабочка опустилась
на пол и забегала по комнате маленькой мышкой. Но жук-рогач с фырканьем и
мяуканьем устремился за ней серым котом. Мышка снова взвилась вверх
блестящим колибри, но тогда вокруг дома послышались различные странные
голоса, и, жужжа, налетели всяческие диковинные насекомые, а с ними и
невиданные лесные пернатые, и золотая сеть затянула окна. И вдруг фея
Розабельверде, во всем блеске и величии, в сверкающем белом одеянии,
опоясанная алмазным поясом, с белыми и красными розами, заплетенными в
темные локоны, явилась посреди комнаты. А перед нею маг в расшитом золотом
хитоне, со сверкающей короной на голове, - в руке трость с источающим
огненные лучи набалдашником.
Розабельверде стала наступать на мага, как вдруг из ее волос выпал
золотой гребень и разбился о мраморный пол, словно стеклянный!
- Горе мне! Горе мне! - вскричала фея.
И вдруг за кофейным столом снова сидели канонисса Розеншен, в длинном
черном платье, а против нее доктор Проспер Альпанус.
- Я полагаю, - преспокойно сказал Проспер Альпанус, как ни в чем не
бывало разливая прекрасный дымящийся мокко в китайские чашки, - я полагаю,
моя досточтимая фрейлейн, мы теперь довольно хорошо знаем друг друга. Мне
очень жаль, что ваш прекрасный гребень разбился об этот каменный пол.
- Тому виной, - возразила фрейлейн, с удовольствием прихлебывая кофе, -
только моя неловкость. Нужно остерегаться ронять что-нибудь на этот пол,
ибо, если я не ошибаюсь, эти камни покрыты диковиннейшими иероглифами,
которые многие могут счесть за обыкновенные жилки в мраморе.
- Износившиеся талисманы, моя госпожа, - сказал Проспер, - износившиеся
талисманы эти камни, ничего больше...

© Эрнст Теодор Амадей Гофман