Я все еще стыжусь себя. Стыжусь, правда, столь жалко и порочно, что
впору стыдиться самого стыда.
Вчера вечером мы с Натальей сидели в комнате. Вдвоем, без всех. Даже
Мойша, мой пес, спал где-то в прихожей.
Мы сидели-полулежали на диване и читали набокова, глотали музыку. Было
хорошо и покойно. Удивительно покойно, как редко бывает - только в
детстве да во сне. "Слушай! - Наташа вдруг вспомнила что-то, глаза были
уже заарканены азартом - там, у Гумилева - "девы-жрицы с эбеновой
кожей"... Как замечательно, как пронзительно, как пронзительно и
тоскливо, правда?"
"Отчего ж ?" - не согласилась я нарочно, чтоб еще раз поймать из самых
наташкиных зрачков то выражение одержимости.
"Как ты не чувствуешь этого? "Эбеновой" - она почти пропела - э б е н о
в о й! Какой это?? Нежно-молочной, хрупкой, фарфоровой? Какой? У меня
эбеновая кожа?" Наталья начала подставлять мне щеки, руки, требовать,
чтоб я рассмотрела ее получше, но смотреть на нее у меня не оставалось
сил, голова опять предательски поплыла. "Да...да..." - кивком ответила я
ей.
Она не должна знать, что происходит со мной из-за нее, никогда нельзя
показать ей это. Мне и самой пока не разобрать, что это за болезнь, что
за наваждение. Всякий раз, когда мы так близко, так рядом, мне хочется
обернуться: пледом ли под ее коленями, замусоленной ли серенькой
"Лолитой", воздухом, который Наташка хватает губами, спотыкаясь на
неуемных паузах. Я люблю это чувство и пугаюсь, мучительно стыжусь его.
Вовсе не за этим слабо-алкогольным, слабо-эротическим коктейлем приходит
Наташка в мой дом. Ей нужно хорошо "подогнать" литературу и еще лучше -
русский, чтоб через два месяца во что бы то ни стало поступить во ВГИК.
Мне казалось, что я смогу ей в этом помочь, да только теперь все катится
само собой. Она, как и полгода назад, дважды в неделю штурмует меня, а
вместе со мной и все хрестоматийные баррикады. Но у меня, кажется,
совсем растрескались плечи подсаживать ее к бойницам.
А Наталья все вилась по дивану с новой "эбеновой" игрушкой.
"Эбе-бе-бе-е-еновая" - блеяла, дурачилась. Мне всегда хочется вот так же
- в галоп, в хохот, вцепиться в волосы, размазать тушь по-совиному...
Хочется, но - слабо. Наташкины дети, спрятанные у нее в животе, рвутся
наружу, а мои сидят по углам темной больной печени и наказанно молчат.
Я коротко и резко посмотрела на часы, Наталья почуяла движение -
обернулась: "Через час придет Ирина".
А Ирина - это ты. Моя старшая сестра для Наташи, моя жена для меня. Ты
вернешься с работы зеленоглазая и злая. Ты не любишь Наташку. Во-первых,
ей уже 26. "Инфантильных" 26. Во-вторых, ты всегда застаешь ее "у нас"
по вторникам и четвергам, а я не могу "выпроводить ее раньше". И в конце
концов - почему ты "должна ее любить"? Логика безупречна и
безнравственна, как катализ, и твои поджатые губы логическим
продолжением вписываются в орнамент лица. Я целую их, но разве логику
так просто обманешь?
Наташка посмотрела на часы и затихла. Глаза дождливые-дождливые. "Эй, ты
что?" - почти шепотом спросила я у нее. "Я - так... - ответила она так
же песчано-тихо - поехали дальше!" Наташка разлепила книгу, ухватила все
вырывающийся карандаш и заволнила графитом по строчкам. "Саш, почему так
получается у Набокова: и он виноват, и она. Кто хороший, а кто плохой -
непонятно."
- А обычно тебе это понятно? В жизни?
- Смотря в какой жизни! На работе, где сама рву кусок за куском очевидно
- кто не со мной, тот против меня. В любви... тоже достаточно ясно: кто
любит меня, тот хорош, а кто нет - наоборот.
- Для тебя. Только для тебя. И совсем не обязательно "любящий" - значит
"хороший", может быть, любящий всегда прав, да и это - не аксиома.
(Иногда меня просто бесят вот такие ее плюсы - минусы).
Но глаза Наташки уже упрыгали куда-то далеко от меня, все новые бусинки
собирала она по своим закромам: "Сашка, вот скажи, а ради чего так
мучиться? Ради какой-то девчонки сопливой? Все же было у него: работа,
имя, дом! Ну, искал бы где-нибудь этих своих нимфеток. За деньги,
скажем..." Не-ет. Стой. Стой. Наталья совсем не так глупа, как хотела
показаться мне. Наталья, мелко перебирая лапами, плела свою паутину, в
которую я не попаду. Не должна попасть.
"Ради чего? Скажи!" - она уперлась круглым лбом в мою переносицу,
заскользила выше, пружиня ресницами по коже. И вслед за ней, откуда-то
из паха взвилась душная желанная туча.
Читать далее...