Марк Аврелий

 

 

 

 

 

Одиннадцать лет мы живем на одной территории. Из них: четыре года - на его и семь – на моей. Из них: семь лет – вместе с женщинами и четыре года – без них. Все одиннадцать лет наши отношения регулирует один единственный закон: «Каждый имеет право на все, что он хочет, если… он способен добиться этого сам и если… это не противоречит желаниям того, кто рядом». Сам для себя я понимаю, что он никогда не перестанет быть зверем, поэтому веду себя с ним достаточно бесцеремонно. Как ни странно, мой образ жизни привел к тому, что у него появилась масса человеческих привычек.  Он смотри в глаза, прежде чем забраться на руки, и он никогда не подходит, пока не поймает ответный взгляд (не считая моментов, когда меня весь день не было дома). У него есть свое кресло, и он не церемонится со мной, когда я в него сажусь, - я сам пришел на его территорию, значит, он постарается сделать со мной все, что сможет. Он знает, что на меня бесполезно орать, и что я накормлю его только тогда, когда у меня появится желание. Поэтому, когда в миске заканчивается еда, он приходит обниматься и ему наплевать на мои настроения, - он будет лезть до тех пор, пока не получит порцию любви или соразмерную порцию еды. Сытый, он просто ложится рядом, на расстоянии вытянутой руки. Он знает, что общение должно быть комфортным. Он знает, что диван, это моя территория и что на диване я легко могу использовать его вместо подушки. Ему не нравится быть подушкой, но он терпит мою бесцеремонность, потому что сам нарушил мою границу и его желание общаться сильнее, чем лень, раздражение или боль.  

 

Как и в большинстве отношений, наше общение циклично. Когда моя жизнь ускоряется, я могу не замечать его месяцами. Масса дел, масса интересов, интересы кота, это тот самый вопрос, который волнует меня в последнюю очередь. Это время, когда наши отношения сводятся к кормежке, ссорам и подзатыльникам. Его интересы всегда неизменны. Он хочет общаться. Он лезет под руки, урчит и трется… раз за разом, десятки раз, пока я не начинаю чувствовать себя полной свиньей. И вот тогда наступает эпоха любви. Для нас обоих это эпоха расцвета. Я понемногу «вспоминаю», что рядом со мной живое существо и что его право на меня и мое время завоевано адским терпением. А для Рыжего наступает время излишеств: его кормят почти изо рта, его берут с собой в постель, его тискают еще в коридоре, его пускают на колени, на него смотрят, с ним разговаривают, - он становится центром моего и своего мира. В этот момент к коту возвращается вся его природная гордость и разборчивость. В глазах и в движениях появляется требовательность, он начинает скандалить по мелочам, доказывать мне, что мое внимание недостаточно, что нормальному коту нужно много больше человеческого тепла и что мало-мальски приемлемая взаимность, без должных усилий с моей стороны, невозможна. Моя несговорчивость оборачивается часами угрюмого молчания. На мои шутливые прикосновения он ворчит и отворачивается, - я должен понимать, что любовь, это не шутка, это потребность.  И эта потребность может жечь не хуже напалма. Я понимаю, что моей любви ему недостаточно. Я начинаю любить его насильно. Я вымещаю на нем все его недовольство: он лишается трапезы с «царского» стола, его шпыняют в коридоре, разговоры приобретают едкий, саркастический характер, его бьют по ушам в ожидании, что он потеряет равновесие и будет настоящая драка - я не сдерживаюсь в своем раздражении. Через некоторое время мы устаем от взаимных претензий, и у нас наступает эра равнодушия. Мы общаемся, но уже без былой страсти. Нам достаточно просто комфорта. Надолго ли?

 

Сколько раз мы уже проходили эту спираль? Не смогу посчитать. Я никогда не обращал на это внимания. Я не видел в происходящем никакой закономерности. Все было просто и естественно.  Думаю, что и сейчас ничего не изменилось. Просто я вспомнил, что Рыжый давно не видел моего внимания…