Я ее опять по головке глажу, волоски ей за ушко заправляю, а она сидит
и глазком с ланпады не смигнет. Ланпад горит перед образами таково тихо,
сияние от икон на нее идет, и вижу, что она вдруг губами все шевелит, все
шевелит.
"Что ты, - спрашиваю, - душечка, богу это, что ли, молишься?"
"Нет, - говорит, - это я, Домна Платоновна, так".
"Что ж, - говорю, - я думала, что ты это молишься, а так самому с собой
разговаривать, друг мой, не годится. Это только одни помешанные сами с
собою разговаривают".
"Ах, - отвечает она мне, - я, - говорит, - Домна Платоновна, уж и сама
думаю, что я, кажется, помешанная. На что я только иду! на что я это иду!"
- заговорила она вдруг, и в грудь себя таково изо всей силы ударяет.
"Что ж, - говорю, - делать? Так тебе, верно, путь такой тяжелый
назначен".
"Как, - говорит, - такой мне путь назначен? Я была честная девушка! я
была честная жена! Господи! господи! да где же ты? Где же, где бог?"
"Бога, - говорю, - читается, друг мой, никто же виде и нигде же".
"А где же есть сожалительные, добрые христиане? Где они? где?"
"Да здесь, - говорю, - и христиане".
"Где?"
"Да как _где_? Вся Россия - все христиане, и мы с тобой христианки".
"Да, да, - говорит, - и мы христианки..." - и сама, вижу, эти слова
выговаривает и в лице страшная становится. Словно она с кем с невидимым
говорит.
http://az.lib.ru/l/leskow_n_s/text_0025.shtml