Трупы знают только одно: лучше быть живым (с) «Цельнометаллическая оболочка»
Я умер.
В первые несколько секунд после того, как попытки открыть глаза не увенчались успехом, я просто решил, что еще не проснулся: вчера действительно был тяжелый день. Затем, когда не удалось двинуть ни ногой, ни рукой, ни даже пальцем, возникла мысль о парализованности.
Но почему тогда я не могу ни поднять веки, ни шевельнуть языком? Может, кома?
Однако же и это счастливое заблуждение продолжалось недолго. Ровно до того момента, как я услышал строгий холодный голос – именно таким и говорят врачи-ублюдки из этих новых платных клиник с французским названием (так и не запомнил его), которые понатыканы по всему городу. Такими голосами говорят фразы, которые звучать вообще не должны:
-Конечно, он будет жить... Нужны лишь деньги.
-Простите, но у нас очередь на два года вперед. Однако за определенную плату...
-Группа крови, которую нужно перелить вашему отцу, очень редка. Но не бесценна. И цена ее составляет...
Я бы из них самих всю кровь выжал, из врачей таких. Вместе с остальным содержимым. Вставил бы шланг от пылесоса в задницу – простите, доктор! – в анальное отверстие и крутанул бы переключатель на «max».
И, наверное, символично, что именно этот голос сказал:
-Мне жаль, но он мертв...
«Мне жаль...»
Произнесено таким тоном, будто пропустил «Иронию судьбы». Мол, досадно, конечно, но ничего: в следующем году посмотрю. Или куплю на DVD.
А я-то умер, твою мать! Меня больше нет! Задумайся-ка и добавь эмоций голосу, тем более что в полуметре от тебя рыдает женщина, только что потерявшая единственного сына! Боже мой... Мам, кто же о тебе теперь позаботится?
Но это я теперь рассуждаю о том, что будет с моей матерью. Теперь мне только и остается, что лежать и рассуждать. А тогда я просто удивился и даже, кажется, попытался возразить: «Что вы, доктор!? Какой же я мертвый?»
И не смог. Словно языку надоело трепаться во рту, стукаясь о зубы и скользя по нёбу, и он отказался мне подчиняться. Бастует. Стоит во рту и держит табличку «Не хочу!» Ха-ха... Не смешно. Особенно учитывая, что такую табличку держат и все остальные мои органы.
Стоп... Стоп. Стоп-стоп-стопстопстоп.
Я же слышу все звуки? Я мыслю? Следовательно, существую! Так говорил... Гегель, кажется.
Ну так вот, я мыслю. А умирает человек вместе с тем, как умирает его мозг. Мертвый мозг не может мыслить. Да! Так что я жив! Я жив!
Вот и лежал я с закрытыми глазами, без возможности пошевелиться, слушая усталые дежурные утешения врача и плач матери. Тихо-тихо, а зато про себя орал: «Я жив! Я жив!!!»
Пока не всплыло откуда-то из глубин моего живого мозга (который мне сразу же захотелось убить за такой подарок) словосочетание «летаргический сон».
Я попытался закричать – мне стало страшно. Крик не получился, и из-за этого стало еще страшнее. Вы даже не представляете, какого это: лежать, не издавая ни звука, и при этом заходиться во внутреннем крике. Словно бегаешь по темному лабиринту и не можешь найти выход. И не потому, что он ловко запрятан в хитросплетении безмолвных коридоров, а потому, что его попросту нет.
Теперь, вспоминая свое состояние, не могу понять: чем обусловлена та разница в реакциях на смерть и на летаргический сон? Наверное, тем, что смерть – это конец: тебе не надо больше ни о чем заботиться, беспокоиться, ничего ждать, бояться. А при летаргическом сне ты всегда сохраняешь возможность проснуться в трех метрах под землей – нарядно одетый и аккуратно упакованный в деревянный ящик. И кричать, пока есть силы, и бить по крышке гроба, пока не сломаешь пальцы, и плакать, пока не заболят глаза. Отбиваться от крыс, прогрызших стенки дешевого гроба, от червей... А спустя всего пару дней – с нетерпением ждать их появления: голод сильнее иных страхов.
К тому же, наверняка где-то на фоне сознания мелькнула история, прочитанная несколько лет назад в газете, застывшей где-то между «новостной» и «желтой». В небольшой статье рассказывалось о перезахоронении Николая Гоголя. Журналист писал, что, когда гроб вскрыли, писатель лежал не в той позе, в которой обычно находятся покойные. Одна рука была закинута на лицо, а вторая лежала вдоль туловища. Из-под обломанных и треснувших ногтей выступила кровь. Когда с головы Гоголя убрали руку, то увидели, что лицо его искажено гримасой ужаса. При осмотре гроба обнаружили, что обивка крышки разорвана, а на дереве остались следы ногтей.
Ввиду того, что развлечений у мертвых не слишком-то много, единственное, что