The name of the star is Wormwood.

Целовать русалочий хвост, молиться чужому богу,
Надвигать головной убор, креститься с другой стороны,
Начинать движение вяло, но все же в ногу,
Проходить вконтактике тесты на степень депрессии, пустоты,
На любимых смотреть исключительно в пол оборота,
На вопросы ответствовать коротко - мало спал и устал.
Подниматься с постели по зову будильника, едва понимая кто ты,
Где ты, кому насолил и когда, кого обижал.
Толкаться в транспорте, пить чаи из пакета, говорить о здоровье,
Делать вид что тебе интересно, не больно, не страшно, не мерзко,
Пить с коллегами, слушать, грустнеть, смотреть за автобусами,
Раздавать советы, рассуждать, ухмыляться проделкам кидал,
Тереть запястьем окно подзамерзшее и
Слезиться глазами на прыгающие фонари
Повторяя за песней "замри - умри, замри - умри".
Замри, наконец, и умри.

Ни подумать, ни выдумать нам, ни тебе, ни мне,
Как звучит песня жаб о сухой воде.
Как подстреленный дрозд с крови хлопьями на крыле
Ковыряет лапкой линолеум "под паркет",
И в конце коридора в дугах решетки подтекает рассвет
Но закрыт кабинет. И чиновника нет и нет.

Дрозд хотел бы иметь бумаги,
Их под крылышком греть, смотреть,
Как в окошке в конце коридора длинная тень
От панельного дома ползет потихонечку
С детской площадки.
Но готическим шпилем в пургу вонзается горка.
И лошадок фанерных на толстых пружинах совсем не случайно четыре.
Розовеет восток, птица ежится, поджимает одну за другою лапки.
Под окном КПП, часовой сидит с чашкой казенной какавы,
Шапка сизая, лампа на проводе, нечем кормить детей.

Начинается день, еще много начнется дней,
От столба с матюгальником вдруг отлепляется тень,
Открывает дверь, похохатывает, сует открытую книжицу в маленькое окошко.
Часовой собирает фамилии с книжиц в тетрадку, вспышка, детство, дача, малина в лукошке.
Тень прокручивает турникет, мельница снова мелет,
Тень выходит в стальную дверь и бредет к управлению, загребая снег сапогами
На втором этаже стоит дрозд у окошка, глазам не может поверить:
Тень несет аккуратный портфель, а за спиной в камуфляжный пластик
От ветра закутанную винтовку.
Опуская руку и отводя назад, проверяет ее как обновку
Как креста на груди касается Хома Брут, видя панночку сгорбленную в гробу.
Дрозд стоит, мерзнут лапки, перебито крыло
Тень идет сквозь парковку и расстегивается на ходу
Из-под шарфа наружу выпускает чуму, беду,
Из-под шапки вываливаются путевки на Колыму,
И из каждой расстегнутой пуговки смотрит по детскому глазу
По одному.

Дрозд молчит, тень на лестнице громко кряхтит,
За окошком рассвет кричит
Часовой в своей будочке спит
И какава как будто разлит
Дрозд молчит, слышит будто
Ступенька на лестнице голосит
И одна за другою молит навзрыд
Тень молчит и идет, и с тревогою птица глядит
На зеленую дверь, что вот-вот покачнется, дернется, заскрипит.
И придется во все это вдруг поверить.

Подарок драгоценный, сука, летит, летит, летит.
Ты вздохнешь, а он летит.
Ты моргнешь, а он летит.
Кровью истечешь - летит.
Кошку заведешь - летит.
Мать хоронишь - он летит.
Сдохнешь и сгниешь - летит.
Огарок драгоценный,
Только мертвецу бесценный.

Любовно ворочать ненависть к самому себе как кашу, которую все равно придется съесть. Но пока мы говорим об этом, это как будто бы не происходит, верно?
Ночи стали тяжелее. Осенью я лечил развалившиеся изнутри зубы, и приходилось несколько раз за сеанс вставать, идти в другую комнату, надевать свинцовый фартук и делать рентген чтобы проконтролировать ход штифтов. Так же и с ночами этой зимой.
С широко открытой, пораненной, влажной и темной пастью я пытаюсь вздыхать, терпеливо позволяю напялить на себя несколько кило металла и потом замираю, прикидывая - как оно там?
Наиболее общим же является то, что я понятия не имею как должно идти штифту, и потому, даже если украдкой и подгляжу снимок, то ничего не пойму. И терпеливо, мокро дыша раззявленным и рассверленным пульпитом, побреду в соседнюю комнату утра для дальнейших манипуляций.
Немудрено, что я так тревожу вас последнее время.

Тебе сегодня
Восемь лет,
Перед тобой
Весь белый свет,
Но где-то
Во Вселенной
Летит,
летит,
летит,
летит
Твой голубой метеорит —
Подарок драгоценный.
Роман Сеф

А если другая дорога и есть, то к чему она мне? Портить больше крови и коптить больше неба?
Регулярно встречаясь по той или иной надобности с мудаками я искренне желаю им исчезнуть к чертовой матери.
Справедливо было бы не желать себе того же, определив себя как не меньшего мудака, а может даже и большего, раз сознает что творит? Конечно нет.
И потому, ради великой справедливости и в лучших традициях японских оскорблений вечернюю лествицу из мычания и пришептывания "перестань, Андрей, прекрати" я завершаю аминеподобным "умри уже наконец".
Сим победиши.

Среда, 17 Мая 2006 г. 21:09
Вот как!
Выходит, прошла изящная декада, мы видели многое и чуяли еще больше, но между тем вернулись к тому же тревожному ребенку, которым и начинали. Ненавидящему себя, презирающему свою внешность, но еще более свое нутро, отчаявшемуся в поиске некоего абстрактного несуществующего тепла, и тэ пэ, вся разница между нами и этим ребенком в декаде - раз, в более-менее прохладном принятии сущего (не считая гормонов, вечно мешающих думать), в определенном опыте, помогающем не пенять на судьбу, но осознавать что даже в случае выигрыша в лотерею, мы совершенно ничего не можем поделать со свалившимся счастьем, наш гнусный быт и уродливые руки только и могут что ронять, разбивать, пачкать.
Тем не менее, в основных пунктах мы сходимся.
Однако, если 10 лет назад мне было 17 а теперь 27, то насколько же жутко завершится этот чудовищный коноид в 37? Боюсь представить. И если и теперь я с показным мужеством и дергающимся глазом говорю об этом, но уже условился сам с собой ждать кончины самой младшей кошки и на том завершить уже это бесполезное и тяжелое в большей степени для близких чем для меня существование, так вот с каким же настроением я подойду к концу следующего десятилетия?
Подойду ли?
Ей богу, нынче проще оказаться убитым, нежели покончить с собой, а плавный прибой энцефалопатии ведет именно к этому, в итоге.
Так или иначе, другой дороги у нас нет, просто занятное наблюдение.

Опять беда, конечно. Как бы в тюрьму еще не попасть вдобавок за такие речи.
Между тем, мы с вами, получается, сделали изящный круг.
Даже не круг, круг - удел убогих, мы подмахнули изящный такой эллиптоид.
Вне рефлексии это какой-то коноид Штурма, взбалмошный, колящийся углами, вершинами, давящий основанием. Достаточно, однако, призадуматься о природе всех этих гнусных вещей, заставляющих нас с декабря по март бормотать "перестань, перестань" в своей постели перед сном, и призадуматься немного глубже, как сейчас принято говорить - принять эти вещи, так становится вполне себе очевидно, что мы вернулись к тому, с чего начинали. Положим, когда был начат этот дневник?

Ну а что касается невроза, то тут, конечно, обычнейшее дело. Невозможно вылезти из грязи, земли, не из женщины, но при этом оставаться полноценным человеком, это удел психопатов, которые могут сами себя дергать за веревочки как им захочется.
Мы же, напротив,
Дергаем одну и ту же веревку хаотично но иногда - чаще и сильнее, но теперь еще и осознаем это.
И потому бормочем, уже себе "перестань, перестань, перестань", и даже не продолжаем, так как все объяснения и анализы представлены, но внимать им поехавший звонарь совершенно не хочет и снова начинает дергать и тянуть за тот же гнусный колоколец.
Ну и в итоге это совсем плохо, конечно. Но мы справимся, справимся. Достаточно было всего 2 дня пить-спать-пить-спать чтобы на 4 день повеселеть и убрать уже страдальческое выражение лица подальше.
Сим победиши, так?
Тем более скоро праздники, туда-сюда, все пройдет.
А, да, еще одна фраза.
Вот, значит "перестань, перестань, перестань"
И "и это пройдет"
Ну и так смеется напрасно прожитая жизнь, и у тебя тоже есть оружие, эти ребята на местах.

Гораздо важнее, между тем, предыдущие слова.
Тут нагнило ужасное множество заготовок, одинаково отвратительных, общая суть которых в том что прямо-таки хтоническое (ха-ха, древнейшая профессия) противоречие, ведущее меня вновь к дрожащему веку и впервые - к серьезному (я не считаю свои алкогольные нерводрожания каким-то нарушением по понятным причинам, гораздо больше вопросов вызывает мой набор патрицианских зависимостей) неврозу, и если раньше все это ограничивалось каким-то миролюбивым селфхармом, как это теперь называется, подниманием бумажек с земли и вообще всякого любопытного, непреодолимым желанием это поднять, следованием суевериям, сплевыванием три раза по три и стучанием по голове, металлу и дереву, то теперь, очевидно, мы имеем дело с чем-то гораздо большим.
Я вообще-то говорю мы не всегда за-ради уподобления Авторскому Стилю (расколы и ереси науки суть дети, больше врет, кому больше далось разумети), точнее, научному стилю, а скорее всего ради некоей отстраненности от того что я говорю. В конце концов это открытый дневник, совсем-совсем, я иногда просыпаюсь и думаю - боже, я опять туда что-то написал, и это оказывается настолько отвратительным, что мне ужасно стыдно, но я пытаюсь хотя бы не удалять это, потому как чем мне еще хвастаться как не своими блядь упражнениями в стихосложении, и если я буду предоставлять этот дневник желающим эз из, то гораздо проще будет потом с этими людьми разговаривать, потому что... Ну посмотрите мои первые посты. Что это за чудный вьюноша со взором потухшим? На деле же, более-менее документально только тут зафиксированы вещи о многих из которых я забываю и стараюсь забыть, но которые как-то хотя бы немного могут объяснить то положение в котором я нахожусь или буду находиться, важно видеть эту замечательную деградацию полностью, это, скажем так, графическое выражение деградации, имеющее вид шестиконечной звезды, двух треугольников, развернутых в разные стороны, когда сегодня мы бекаем и мекаем а назавтра уже получается хорошее стихотворение.
Ну конечно, не хорошее. Но для меня - хорошее. Не в смысле материнства, а в смысле прогресса.
Ну так вот, важно, чтобы эти свидетельства, которые погибнут вместе с лиру где-нибудь лет через 10 остались хотя бы в моих иллюзиях.
Так мы можем понять как от беканья и меканья мы перешли к закрытым постам о том что хотим покончить с собой, причем не то что бы хотим, но принимаем это.
И всепоражающий шквал новизны этого нового для меня чувства - когда ты, наконец, действительно осознаешь что еще немного и баста, когда ты чувствуешь это леденящие спокойствие и уверенность, когда ты понимаешь, все же, что хотелось бы умереть позднее чем кошки, коих взял на воспитание, потому что ну как они будут жить с этим, что они подумают, боже, не хотел бы оказаться на их месте.
Вот то, как я пришел к этому моменту, это важно. И настолько интимно, насколько возможно, потому что разговаривая в таком...врачебном тоне о таких вопросах невозможно как-то изгаляться, прибедняться, эт сетера.
И потому тот пост будет скрыт и дальше. А мы будем говорить "мы" когда стесняемся.
Бляха муха, 27, а я все еще краснею как
всегда.

так смеётся напрасно прожитая жизнь
который раз эта фраза оказывается здесь?

Я не могу написать ни строчки именно сейчас, когда это так нужно.

Ну вот и все.

Я в порядке.

Ну вот так, только все станет нормально и тихо,
Так непременно проснется внутри Злосчастие, Горе, Лихо.
-Куда ты идешь? Возвращайся с понурившейся головою!
-Ты наш, ты наш, ты мой, ты свой, ты всегда был один на один сам с собою,
Вот и нечего нынче пытаться, ворочаться, драться,
В ножки кланяться, вежливо говорить, пресмыкаться,
Вздрагивать над глагольною рифмой, укладываться пораньше,
Ты наш, о, ты наш, и нет нам пищи вкуснее тебя и слаще!
-Ты наш, и горе твое нам пряно.
Ты наш, и не ищи себе почвы, опоры, все будет пьяно.
Ты наш, и мы тебя любим терзать и мучить.
Ты наш, и мы тебя не предадим пока не представится случай.
Ты наш, тебе кажется будто ты как-то вырос.
Стал посерьезней, слово "отпад" произносишь реже чем "клирос".
Решил покончить с собой, не волноваться, терпеть покуда...

Но вот тебе, братец, истинно чудное чудо:

Тебе не покончить с собой потому что мы тебя держим.
Вместо отпада ты говоришь лишь "отстой", и нечего тут делать певчим.
Твой рост уменьшился на полтора сантиметра, горбун и сутулец.
Предателем можно назвать лишь тебя, уебанский беженец улиц.
Здесь мучаешь только ты сам и себя, это, блядь, никому не нужно.
Вечером с мыслями остаешься, вертишься от волчка, от вурдулачка
Холодеешь, потеешь, понимаешь к чему идет.
А идет все к тому, дружок, что здоров ты,
Просто ебаный идиот.
Просто ебаный в рот идиот.
И мы тебя не отпустим.

Как выразить это отчаяние, как?
Сухостой прорастает мне в горло, и тяжело даже думать о речи, о говорении.
В детстве, помню, такое случалось когда я совершал ошибки, ломал вещи. Влага копилась в глазах, сухие листья раздували шею, но ужас, о! Ужас сильнее всего подкашивал колени, заставлял их дрожать. Я испортил чужую вещь! Я сломал игрушку, которую мне подарили! И нужно было идти и говорить об этом или прятать следы своего святотатства чтобы никто не узнал и трястись ночью в кровати, представляя как все обнаружится, и меня опять назовут лгуном и не будет мне веры.
Так и теперь, но сухие листья в горле стоят всегда
И в глазах завелась солененькая вода
Но некому, некому признаться, да и знать бы в чем признаваться.
Кошки перестали спать в моей комнате, деликатно оставив мне пространство чтобы ворочаться и мычать в предрассветные сумерки " за что".
Сим победиши.

"Я медленно разглядываю осень."
С. Гандлевский

Каждый кто сможет ногой раздавить дождевого червя
В утренней мороси-пороси, торопясь к остановке
Без особой причины туфлей размазать белочные кольца
Глядя под губы себе, повторяя - это не я, не я,
Я совсем в другом месте, в месте где не желтеет солнце,
Где оно бело, кругло, с веснушками на боках,
Где не надо заботиться о дождевиках,
Где не принято иметь дело с-
И говорить о зонтах,
Где никто не думает о червяках,
И не встречается с ними даже в страшных осенних снах.

Каждый кто сможет ногой раздавить дождевого червя
Вяло болтаясь по парку, чужие сжимая пальцы
Глядя в чужие глаза с поволокой, но видя себя, себя,
Слыша виолончель, топчась в опревающем вальсе,
Где-нибудь, обязательно при свечах
Где-нибудь, сморкаясь в цилиндр, держа жабо на отлете,
Где-то, где в велеречивых речах
Слышится нега, порой метафизика, томность,
Где ни слова не будет сказано о червях,
О последнем полёте.

Каждый кто сможет ногой раздавить дождевого червя
В мокрую глину вмешать сероватое тело без воли,
Сырую бамбучину с леской в руках теребя,
Представляя богатый улов, свободу, раздолье,
Весело булькающий котелок,
Костерок,
Бутылку, только что из ручья, у усталых ног.
И далекий порог-зарок,
До которого жить и жить половину субботы.
До постылой квартиры, постылой работы,
Где все делают из-под палки, чаще всего не в срок,
Как задержанный после уроков урка-щенок
Ковыряет невыученные уроки,
Куда не пролезет ни один самый маленький червячок
Ни один волчок не укусит там за бочок.
Ни один охотник не дрыгнет пальцем ноги спусковой крючок.

Каждый кто сможет ногой раздавить дождевого червя
Каждый кто сможет стоять и смеяться над маленькой смертью
Или, что хуже, творить ее походя
Не зная, не замечая, может быть не желая,
Но делая, верьте мне или не верьте,
Каждый, убивший червя, способен убить дитя.
Способный убить дитя - способен убить себя.
Способный убить червя не чует как пахнет земля,
Не чует спеша, любя, избегая привычной ему круговерти,
Думая, что избегает смерти.

Но каждый из нас встретит хор червия.
Оттуда так просто не выбраться, не выкупить ни отмычки,
Ни шанса послать на свободу письмо на лапке у птички.
И хор червия начнет свою песню с внутренней переклички,
По третьему разу выкрикивая с тоской имена
Встретивших, на свою беду, на пути тебя,
Хор червия шевелится, не затихая, всхлипывает,
А над твоим головным концом, над красивым венцом
Встает в перепревшей листве луна,
Сыровата, холодновата, темна.
Как темна реки, несущей комья земли, вода.

И когда меня спрашивают
О, андрюща,
Что самое страшное видел ты?
Как рассказать им про те болезненные цветы
В комнате умалишенного?
Как рассказать про те четыре угла,
Потому что если не их ты видишь,
То синева, берега Трои, расслабленные колени,
На затылке странные образующиеся бугры.

Я немного видел и того мне хватило
Скорая помощь - большой плевок
В чудовищное светило
Коротки ноги да короток срок
Чтоб сказать больше

Тем не менее, все движется в ритме,
Все движется в ритме.
Щоссе заполняются праведниками,
Ты встаешь поутру.
Только я
Только я
Только я
Немогу, немогу немогу