Ишь, разнылся. Ну полноте, батюшка. Погоревали и хватит.
В конце концов, разве случилось хоть что-то, о чем бы ты не грезил здесь же?
Нет.
Всего лишь очередные страшные слова сбываются. Простим же себе некоторое замешательство, вспомним как говорили - жизнь прекрасна и удивительна в своем стремлении нас огорчить, при том столь изобретательна, что тяжело было бы ну хоть на минуту не поверить в некое высшее, смотрящее ниже. Что-нибудь невидимое, даже шумерское.
Смотрите, какие картинки мне предлагают в поиске слова "креатура".
В детстве у меня была книга о том как делать костюмы и игрушки, оно было там, это чудище. Трижды пытался посмотреть фильм но все засыпал.
И теперь
сидит в теньке и мокрыми глазами
следит за выкрутасами кота,
который в силу новых обстоятельств
опасности уже не представляет
для воробьёв и ласточек.
Гандлевский
Почему блядь я все время плачу, почему.
Особенно в транспорте; кабы я не знал что мои солнечные очки полупрозрачны - пускал бы соленые ручьи прямо там.
А в транспорте вот как. Я разочарован в одинарных автобусах, я предпочитаю опаздывать, но дожидаться длинных, с гармошкой между двумя вагончиками. В это гармошку я и встаю, обнимаю поручень ближайшей рукой и пропускаю руки в лямки рюкзака, крепко ухватываясь за петельку между ними.
И когда неосторожный (йезус, какие еще бывают?) водитель начинает болтать салон, то резко газовать, то тормозить, я болтаюсь об поручень, выпячивая ноги вдаль и внутрь на поворотах, вцепившись в свою ношу, связывающую мои руки.
И представляю, что я болтаюсь где-нибудь в петле.
" Страшная наблюдательность" Акутагавы.
Не это ли причина, по которой я все еще пишу здесь.
Конечно нет.
Она тоже есть, но ни к чему не принуждает.
Тем страшнее.
Захлебнуться в речной неряшливой полынье на пороге весны.
Говорить с луной по-литовски в четыре часа утра.
Влипнуть ладонью в каплю сосновой смолы
В березовой роще.
И не проснуться от сна.
Из крапивного волокна наплести затяжных петель, разогнать лебедей.
Взяться учить риторике эрфуртского осла.
Перед несущим брусья захлопнуть дверь.
Колыбель для кошки связать на четыре узла.
Бог мой не любит меня
Антонов умер еще в мае, 19го. Я все проебываю, все.
У меня нету имени, как меня звать - не знаю.
У дома есть имя, у города, улицы, у трамвая,
У черепахи есть имя, или хотя бы кличка.
У облаков есть названия, этикетка у коробка со спичками.
Как меня звать, на каком языке разговаривать, я не знаю.
Рыбы общаются жестами, булыжники - на санскрите,
Кошки беседуют на собачьем, псы - на суржике кошек.
Луна говорит на литовском, звезды читают на идиш.
Как меня звать, как говорить, кем я являюсь - не знаю.
В травах дыхание бога, у трав имена травяные.
В песнях звериных слова есть, всё это имеет место.
Куда мне пойти, если нет ни того, ни другого?
Вселенная спит, накрывает небом пустыню,
Икру животами белесыми трогают рыбы,
Кто укроет меня, кто мое имя скажет, кто говорить научит?
Вот оно как, вдруг в середине мая,
Ты просыпаешься, куришь, смотришь в окно.
Ополовинена жизнь, недлинная, небольшая,
Скучная в общем-то жизнь, вовсе не как в кино.
Кончились выходные, словно не начинались.
Надо погладить рубашку, выбросить мусор, пораньше лечь.
Еще половина мая и половина жизни остались
А может восьмушка? Кто его знает. какая малость.
Какая пошлость, глупость и все же - жалость.
О том и речь.
Усни, Мари, и над твоею головой
Пусть розы распускаются бесшумно.
Не слишком ловко и не слишком умно,
Как я могу, как можем мы с тобой.
Усни, Мари, и виждь и внемли:
Годы текут мимо твоей руки,
Не тони, вылезай из этой реки,
Холодно, губы синие, тонут все корабли.
Так, не купайся долго, не застуди себе спину;
Сны останутся при тебе, рукою толкни к в воде,
Кораблик потонет, рухнет любая плотина.
Даже из под воды звезды мне говорят о тебе.
О, не смотри, не смотри, Мари, на меня
Здесь совсем другая вода, среда,
Сиди себе на бережку, Мари, засыпай
Не зная броду по воду не ходи, так и знай.
В речках нас много таких, омуты наплодили
Сома рыбаки поймали, двух голавлей убили.
Спи, Мари, засыпай, утром речка станет добрее,
Солнце пока еще в прибыли, дни становятся подлиннее.
Не ходи на заре, не смотри на воду,
Не трогай зеркальное полотно, выпаивая подводу.
В ней отразишься - к людям уже не вернешься.
Шипом не уколешься, розою не обернешься.
Засыпай, Мари, не смотри на воду.
В ней текут годы, плывут уроды,
Возьми полотенце,
Уколи русалочку в сердце.
Разворачивайся и беги, покуда хватает ног.
Дома ждет песик, котик, может быть даже сынок.
В будущем ждет хорошенький муженёк.
В прошлом останется только седой песок.
Отвяжи свою лодку и оттолкнись от соленой пены.
Ты на острове Санторин, на островах никогда не хватает веры,
Но в избытке ужаса, боли, отчаянья, так уплывай скорее.
Разматывай парус да не оглядывайся, чтоб вернее.
Разве не слышала раньше, кто живет в этих скалах,
Почему ладьи уходят с закатом из этих причалов?
Что за дымы летят с Санторина когда солнце встает, белобоко,
Что за фигуры цепляются ночью за скалы, да воют волком?
Ты знаешь прекрасно, и потому уходи подобру поздорову.
Змеины глаза и ядом полны языки сподобивших брать здесь обнову.
Но все же честнее тех глаз, что ждут тебя между скал Санторина.
Уплывай, покуда не поздно, я в помощь даю тебе спинку дельфина.
Уплывай, а если и видела нашего на агоре,
Прекраснолицего, доброго, то забудь его чтобы избегнуть горя.
Ночью ожившие трупы сбрасывают в море камни с берегов Санторина,
Других здесь не водится, он мертвый, булыжник ему - перина.
Так коли не хочешь как мы, кидать с берегов по ночам каменья,
Прыгай же в лодку, не жениха здесь найдешь, но забвенье.
Здесь не твоя земля, не твоя вода, здесь не строятся полисы-города.
Уходи скорее, забудь что я говорю, и беда не придет никогда.
Пусть твой парус увидит только морская вода.
И ничьи ночные глаза не увидят.
Я покажу вам ужас, смотрите:
"– Сейчас, Мишенька, сейчас… – бодро говорил Юрковский. – Вот так… Эх, лом бы мне…
– Поздно, – неожиданно спокойно сказал Михаил Антонович.
В наступившей тишине было слышно, как они тяжело, с хрипом, дышат.
– Да, – сказал Юрковский. – Поздно.
– Уйди, – сказал Михаил Антонович.
– Нет.
– Зря.
– Ничего, – сказал Юрковский, – это быстро.
Раздался сухой смешок.
– Мы даже не заметим. Закрой глаза, Миша.
И после короткой тишины кто-то – непонятно, кто, – тихо и жалобно позвал:
– Алеша… Алексей…
Быков молча отшвырнул капитана Корфа, как котенка, и впился пальцами в клавиши. Танкер рвануло. Вдавленный в кресло страшной перегрузкой, Жилин успел только подумать: «Форсаж!» На секунду он потерял сознание. Затем сквозь шум в ушах он услыхал короткий оборвавшийся крик, как от сильной боли, и через красную пелену, застилавшую глаза, увидел, как стрелка автопеленгатора дрогнула и расслабленно закачалась из стороны в сторону.
– Миша! – закричал Быков. – Ребята!
Он упал головой на пульт и громко, неумело заплакал…"
Стругацкие - Стажеры
Юрковский! Юрковский! Юрковский!
Единственное состояние, в котором уместно смотреть на свои черновики - эйфория = джин+метро+сидр+мороз+сидр
Нет берега далече, чем последний
Иногда мне не верится, что ты обладаешь зрением.
Так пусто в глазах у тебя, того гляди выпорхнет птичка.
Так смотреть на людей могут кошки или же приведения.
Если иные глаза зовут омутом для красоты сравнения,
То в твоих не водится ряска, сомик, да и вообще водичка.
У тебя там - сухое русло, остов корабля, прислонившийся к дюне,
Рыбьи чешуйки лежат на лесной тропинке,
Лисья нора разрыта, корни сосны письмом рунным
Колеблются в темноте, тают дымки над перерезанным стойбищем гуннов,
Звук иглы раздается, мерно шкрябающей мимо пластинки.
С такими глазами становятся буддой, лезут в петлю из провода,
Стреляют в затылок, крушат статуи, научаются говорить как птицы.
Пишут священные книги, приватизируют слово богово,
И согнувшись, дергаясь над разоренным логовом,
За загривок на снег бросают детенышей серой лисицы.
Так на мир смотрит сфинкс, с этим взглядом акулы едят акулят,
В пустоте этих глаз рождают молитвы, но чаще-бомбы,
Если хозяева их веселы, если что-нибудь говорят,
То на всех языках "я тебя не люблю" охотнее повторят,
Чем обратное. Но чаще требуют гекатомбы.
Застывшее озеро, мелкая галька,
Баржа светит прожектором, гудит, грузит грузы.
Я здесь совсем ни к чему, друзья радуются,
Обсуждают машины, зарплаты.
Я бы всю кровь отдал чтоб целовать твои руки.
Великоваты для женщины, маловаты для сердца.
Руки твои хороши точильщику, хорошие продавцу,
Крупноваты для женщин твоей комплекции,
Никто не идеален, выходя из чужих и затемненных спален,
Но руки твои - руки бога.