Приступим. Немножко доехать, искупаться, надеть ифу. По пути взять выпивку.
И немедленно выпить.
Меж тем, из Латвии мне прислали опиум бедняков, но его невозможно курить в деревянной трубке в смеси с табаком, невозможно курить в самокрутке, потому что он плавится медленнее, чем табак, и осыпается с пеплом, более-менее возможно курить в бутылке, но и там он прогорает гораздо медленнее гашиша, и потому заляпывает текучей смолой и сигарету, и бутылку, и тратится впустую. Вывод - употреблять его следует либо согласно инструкции (разводя в кипятке), либо же согласно традиции (изготовляя смесь и куря ее над лампой в специальной трубке). Ебей мне вежливо подчеркивает, что на опиумную лампу (единственную там) цена упала на шесть долларов.
Но зачем лампа, если есть свеча, и как завтра проснуться и пойти к моим студентам?
В поиске имен нет ничего удивительного. Психологически, пытаясь дистанцироваться от личности, которая нами владеет; вернее, пытаясь дистанцироваться от гормонов, неврозов, психозов, которые нами владеют, мы пытаемся кого-то так или иначе винить в этом всем. И если ответ "я виноват во всем" близко, но недостаточно прочувствован, мы начинаем перекладывать вину на второе эго, на чужое лицо, на себя же в молодости, и проч.
Так происходит обычно, но не сейчас. О, и это пройдет, и это пройдет.
В том ужасе, в котором мы живем, в который мы искусственно помещены, что может быть более неправильным чем признание в любви?
И что может быть более кощунственным, чем попытка любить?
Преступивших и этот срам положено звать святыми. Поделом им.
Поделом им!
Вне возможности любить хотя бы одну человеческую сволочь, они пытаются полюбить всех вместе, что, конечно, требует меньших обязательств.
И потом, с широко раскрытыми глазами, они умирают, надеясь, видно, что никто не поймет их хитрого плана, их хитрой задумки, их увечности.
Человечество неспособно любить, однако способно мечтать об этом. Обратные примеры - сродни сросшимся лапам, головам, анэнцефалам.
Подобно этим...экземплярам, оставшееся человечество выставляет трупы любвеабильных существ в алтарях, спиртовых банках, вонючих формалиновых ваннах, серебряных раках, сочащихся миррой шкатулках.
Выставляет, но не учится.
Тысячи лет повторяется
"Я тебя люблю, а ты меня нет".
Как, впрочем, и общий интерес к уродству повторяется, повторяется, повторяется, и рассказы об идеальной любви в итоге имеют много общего с упоминаниями о морском монахе и прочих чудовищах.
Больше, чем нам хотелось бы думать.
-Блядь, Максим, ты стал еще жирнее, - говорю я своему прекрасному, светловласому, голубоглазому, стройному офицеру-брату.
А он мне отвечает:
-А у тебя псориаз обострился, ты в курсе?
И я смеюсь, смеюсь, смеюсь, смеюсь.
Не знаю отчего,
Мне кажется, что в голове моей
Крутой обрыв,
И каждый, каждый день
Беззвучно осыпается земля
Такубоку Исикава
Но как же зовут меня. Совсем чужое имя слетает с языка, и я улыбаюсь, но где же имя мое, куда потерялось, как скрылось?
И я опять бреду, трогая стены, где я? Кто я?
Личность не расслаивается, но так пуста, так чиста, как в "потце" изба.
Всю неделю приходил на работу еще пьяный, с трясущимися под конец руками. Но все так довольны, довольны. Врачи (настоящие) дают мне на чай, консультирующиеся узнают, когда работаю именно я, и как зовут меня, и им за 50, но они хотят мое отчество, красными, воспаленными глазами глядят и спрашивают, как меня лучше скушать.
И я танцую, танцую, танцую между ними в халате своем как в кимоно.
И спрашиваю разрешения их потрогать, и они
Рассказывают мне страшные вещи, а я говорю им, да и себе -
И это пройдет.
Все проходит, и больше они не помнят меня, а я их, хоть я и трогаю их руки, лицо, безумие.
Пааааахну как мамины духи
Приехало начальство, и я ругался, ругался, ругался, что ничего не работает, что все медленно, что текучка кадров потому что мотивация отрицательная, никто не понимает даже основ, а начальство слушало-слушало, да и говорит - а давай тебя повышать.
Ну что это такое?
Неужели же теперь, когда ты остался один наедине со своим оружием, тебе хорошо?
Милый щурящийся мальчик, с жабою на плече,
Разве так лучше?
Разве так лучше?
Разве так лучше?
Разве теперь тебе лучше, дышащий трупным запахом,
Пытающийся идти, но все равно - бредущий,
Разве так лучше?
Разве не больно?
Разве не страшно?
Определенно - да. По крайней мере никто не пострадает по моей вине.
Бабочка врезается в лобовое автобуса,
Кошка пытается перейти шоссе,
Нету на свете для тебя имени, нет родных языков.
Невидимый бог смеется и прижимает лицо к пыли.
Господи, хоть бы они ушли, хоть бы они смогли,
Хоть бы хватило стопам их твоей земли.
Господи, пропади, господи, отпусти, господи, пропади.
Я не вижу тебя, но слышу. Поют соловьи,
Черви рыскают в глубине земли,
И вокруг полыхающие кусты. Господи, уходи,
Не позорься.
Хотя часть меня кричит что дальше терпеть это издевательство невозможно, надо немедленно прервать это вот все, как после смерти смотреть в кошачьи глаза котов моих, как бросить их. Я начинаю понимать смысл байки, что будто бы спасший человека всю жизнь должен отвечать за его жизнь. Спасенный же - рабоват.
И если пока я лежу в больнице они изводятся до предела, то как покинуть мне этих спасенных, тяжелолапых, влюблённых?
Размышляя о самоубийстве, я постоянно сталкиваюсь с первой стеной - "как?".
Я-то как медик знаю, что нет ничего лучше передозировки морфином, потому как ты засыпаешь, и во сне начинаешь задыхаться, и галлюцинируешь. Однако, морфий достать проблематично.
Это самое безопасное и удобное, при условии что вы потратите максимум неделю чтобы научиться делать себе внутривенную инъекцию.
Однако же, как вы заметили, разговор постоянно вертится возле петли, шеи, горла, подобного.
Мне кажется, что самоубийц следует все же делить на де-факто и де-юре. Гессе считает, что существуют только де-юре и случайные. Однако, даже учитывая некую случайность произошедшего, нельзя преуменьшать акт самоубийства, дикси.
Пусть покончивший с собой сделал это по глупой (как нам кажется) причине, или же вовсе без нее (что свидетельствует наше незнание), так или иначе чудовищное преступление было совершено. И потому, уместно относиться с некоторым пиететом к преступнику.
Гессе полагает, что де-юре-самоубийцы проносят это желание через всю жизнь, они прирождены к ощущению себя как к некоему досадному и неправильному недоразомению. Что, впрочем, не означает, что таковые когда-либо переведутся в де-факто, особенно теперь, когда Гессе опубликовал "Степного волка", в коем так просто и незатейливо излагается как превратить свой самый страшный страх в свою самую великую силу и источник жизни. Так или иначе, речь не о том, а о импульсивности способа.
Я прекрасно понимаю как чисто и гигиенично было бы покончить с собой, однако что за петлю я почти физически ощущаю на шее своей временами? Думается мне, экстремальность способа прямо пропорциональна истеричности ситуации.
Будь я великий должник или буддист, я бы нашел морфию и все было бы прекрасно.
Однако, когда я вздрагиваю в полузалитом солнцем автобусе, я чувствую грязную веревку.
Видимо этим и можно объяснить чудовищные самоубийства с разрезанными трупами, вздувшимися и объеденными речными зверями трупами, и проч.
Но кто знает. Поживем - поглядим.
Вдвшника-охранника зовут Виталей. Он все пытается мне найти новую работу. То в краснодарский край зовет сельским врачом, то в кино сниматься.
Альзо, он один из тех извращенцев, что уделяют силе рукопожатия какое-то внимание. Если пожимать руку ему в ответ, то он будет сжимать ее сильнее, расценивая это как соревнование. Видимо, мои влажные, короткопалые ладошки нравятся ему, посему он и считает, что мне надо бежать из Города, или уж зарабатывать харизмой.
Йезус, откуда взялась эта харизма еще?
Виталику под 40, чи 50.
Я не хочу читать Керуака, не хочу. Но "Бродяги Дхармы" были так хороши, так хороши как "Том Сойер".
Тяжело удержаться, тем паче что Керуак такой симпатяга.
Но приехало начальство, и приходится с ним постоянно говорить, потому что кому говорить, никто не умеет.
Необходимо прочитать Сервантеса.
Валера? Как его зовут на самом деле?
Валера празднует день вдв а потому курит, хотя и бросил.
И рассказывает, как она сидели в чечне на высоте месяц, и им только патроны подвозили, а для еды была погода нелетная.
И как они пили узвар из фейхуа и шиповника,
и как поймали бесхозного коня
и сожрали его без соли
убили и съели
и я спрашиваю Валеру, а чей был конь
а он говорит а хуй знает шел по горе без хозяина чеченца значит ничей
Конь, идущий в гору.
Конь, идущий в гору.
Почему конь, идущий в гору, идет в гору, Лао Цзы?
Что ты мне, сука, на это ответишь, Лао, сукин сын?!
"...Так, например, заканчивая свою речь, оратор в суде мог сказать "дикси", мол я все сказал."
И преподаватель по латыни улыбается, и медленно кивает.
Сколько лет пройдет, прежде чем я пойму, чему же он улыбался?
-Было бы здорово, если бы никто не умирал, - шумно выдыхает Иззи.
В горле першит, но мне удается улыбнуться. Два желания пронзают меня одновременно, и оба острее бритвы: "Хочу видеть, как ты растешь" и "Никогда не меняйся". Я кладу руку на голову сестре.
-Тогда в мире не осталось бы места.
-Я бы перебралась в океан,-спокойно парирует Иззи.
Л. Оливер - Прежде чем я упаду
Вообще я не склонен удалять свои пьяные (и не очень) истерики отсюда, потому как предпочитаю видеть их потом как урок себе же, и чтобы не искажать ваше восприятие. Практика, конечно, показывает, что в реальности все гораздо гораздо хуже: и скучно, и неинтересно, и совсем не так драматично, как можно бы подумать.
Однако, мне не хотелось бы видеть, как я могу быть жалок, совсем не хотелось бы. И дело не в стыде, вовсе нет, дело в защитных механизмах психики. Зададим им работы, а нож, которым я ковыряюсь в себе, пусть лежит в нижнем ящике.