Но ведь незачем продолжать, дружок.
Все ведь и так понятно.
Вайолет Монро и Гильгамеш уселись впереди меня. Кремовая сумка и спортивная сумка. Обожание и скука, она льнет к нему как раненая кошка, и ему это пока интересно, хотя он и не подает ей своей бородатой руки, оставляя ей возможность ласкать и разглядывать ее собственный маникюр, обвившись вокруг его плеча. Выступающие вены на тыле запястий, нога на чужой ноге, духов нежнее этих я не слыхивал.
Сегодня продолжим, да. Белая кислятина по акции в рюкзаке, во мне.
Подвижность памяти может быть очень коварна. Желая себе исключительно лучшего, мы вытравливаем в памяти целые поля, но, обернувшись однажды, что мы увидим?
Слишком тонка здесь грань между дзенским садом камней, просчитанной и обогащенной естественностью песчаной ряби, и засыпанными солью пустошами Карфагена, слишком тонка.
Однажды обернувшись, мы рискуем не вспомнить кто мы такие и откуда пришли. И это - не лучший выбор.
В лубочном дантовом аде предателями заселены самые нижние пояса, даже в трех пастях дьявола Алигьери расположил Иуду, Брута и Кассия, вечно пережевываемых за предательство "величия небесного и земного". Сапиенти сат, однако нельзя было бы ограничиться сказанным, не упомянув тот факт, что предательство совершенное из лучших побуждений, пусть даже со стремлением оградить предаваемого от большей беды, все равно остается предательством, как бы нам не хотелось обратного. Становясь все большим должником неба и земли, я не могу не думать о том, что когда-нибудь мои кредиторы решать взыскать им причитающееся.
К каким новым бедам это приведет, учитывая, что с меня уже давно взять нечего?
Вероятнее всего, к обыкновенным и человеческим.
Впрочем, постоянное осознание собственной вины уже сейчас - расплата едва ли менее горькая, чем зубы сатаны.
И тем горше, чем неумолимее порожденое мною зло, никуда не девающееся, лишь проходящее через серии транспозиций, чтобы снова и снова высовываться из-за угла, подмигивая знакомыми чертами, гримасничать и напоминать.
И потому соломонова формула бренности всего на свете, досель почти универсальная, оказывается бесполезной.
Но и здесь можно найти плюсы. Вероятно, никогда прежде я не имел еще права с такой уверенностью прошептать "Так тебе и надо, мудак!"
Конечно я понимаю, мое стремление к изоляции своего изуродованного псевдо-я - внутреннего ребенка,если угодно - от общества, которому чужды и ненужны естественные для детей проделки, которое воспринимает их слишком серьезно, и соответствующим образом карает - это более походит на бесчинство плюшевого котенка, вздыбливающегося на задние лапки и в ярости разбрасывающего кубики, которые никак не хотят собираться в картинку.
Особую забавность моему положению придает прежде всего то, что в роли магистер попули выступает уже внешее-я, возможно более истинное сейчас, которое носится по безднам сновидений и текстов с чурбаком на руках, бесконечно тремороподобно пытаясь укачать и унять давно затихший плач. Возможно. Разница между вариантами если и есть,то состоит скорее в степени невсепотерянности, надежды. От которой я,как видно, в очередной раз решил отказаться позавчера,ха-ха.
В любом случае, максимально положительным итогом моего...начинания была бы возможность оказаться трагикомически смешным, супротив уже константного положения дурачины из фаблио, который смешон вполне себе комически, даже для великих сердцем.
Планов, как видим, громадье. А кубики раскиданы.
Как оказалось, более-менее полновесная изоляция собственного свободного времени от социума недостижима покуда при принятии решений мы учитываем самомнение, сколь невеликим оно бы ни казалось.
Руководствуясь собственными желаниями и взглядами, само наличие которых уже нивелирует малейшие достигнутые изоляцией результаты как два шага назад супротив одного в верную сторону,мы вынуждены все делать неправильно в лучшем случае, чаще же предпринимаем совсем не те действия. Митя Карелин как-то прохихикал: "уйми, Сократ, свою харизму, не то подвергнем остракизму", мне так нравится это.
Попробуем так, увидим что будет. Торопиться нам, в конце концов, некуда. И это великолепное сокровище, время.
Моё время.
Нет надежды. На том и остановимся.
Загадочный и непонятный выходной в общечеловеческий выходной. С десяти до десяти на работе, коньяк в дорогу, пиво - дома. Фромм, китайский чай в исинской глине, опиум, похмелье - завтра. И ничего лишнего, ничего лишнего.
Однако посмотрим, в какую истерику я взметнусь через три-четыре часа, посмотрим.
Боже, я так ошибался по поводу " в дороге" Керуака, когда ругал эту книгу, так ошибался.
Но у меня нет сил, чтобы хотя бы как обычно, косноязычно, описать это, нет.
Ну и ладно. Ни от кого не убудет.
Итак, Джек Керуак. Джек Керуак сидит в полуосвещенной студии и держит в руках свою книгу с красным обрезом - читает последний абзац из "он зе роад", пытаясь выглядеть плейбоем. Играет какой-то душный джазец, Джек Керуак говорит:
"Поэтому в Америке, когда заходит солнце, а я сижу на старом, поломанным речном пирсе и смотрю на долгие, долгие небеса над Нью-Джерси, и ощущаю всю эту грубую землю, что перекатывается одним невероятно громадным горбом до самого Западного Побережья, и всю ту дорогу, что уводит туда, всех людей, которые видят сны в ее невообразимой огромности, и знаю, что в Айове теперь, должно быть, плачут детишки, в той земле, где детям позволяют плакать, и сегодня ночью на небе высыпят звезды, и разве вы не знали, что Господь Бог – это плюшевый медвежонок Винни-Пух? вечерняя звезда наверняка уже клонится книзу и льет свою мерцающую дымку на прерии, что как раз ждут прихода полной ночи, которая благословляет землю, затемняет все реки, венчает вершины и обертывает последний берег, и никто, никто не знает, что со всеми случится, если не считать позабытого тряпья старости, я думаю о Дине Мориарти, я даже думаю о Старом Дине Мориарти, об отце, которого мы так никогда и не нашли, я думаю о Дине Мориарти."
И плавно отклоняет от себя книгу - не сразу - еще есть короткая пауза, когда он моргает - свет начинает гаснуть, звучат апплодисменты, Джек Керуак сидит за столом и медленно отклоняет книгу с красным обрезом от себя, растерянно моргая, оглядываясь кротко по сторонам, глядя на мир телячьим взглядом. И я узнаю это взгляд, узнаю его, потому что утром в зеркале вижу покрасневшие склеры и ненависть, но вечером я ловлю в отражении амальгамированного автобусного стекла своего двойника, который также растерянно оглядывается по сторонам, словно спрашивая разрешения на жизнь. И я думаю о Джеке Керуаке, о его чудовищно закручивающейся пружиною книге "в дороге", о его изумительной эллинистической красоте, глядящей на меня растерянно через автобусное стекло, я думаю о Джеке Керуаке, я думаю о его книгах, которые так и не прочел, я думаю о Джеке Керуаке.
1.
[700x392]
Я больше нравился себе зимой, когда ехал в этих разваливающихся машинах с индевелыми стеклами, и смотрел, смотрел, смотрел.
Теперь же и смотреть не на что, и жалеть себя не за что.
А все потому, выходит, что иначе не можем. А кто может, тот - не мы.
Все эти бесполезные занятия, жидкое пиво в уголках рта, все это замечательно, но должно же быть что-то помимо этого. А если и есть еще что-то, то почему я рано или поздно возвращаюсь к исходной точке? Нет такого количества сторон света, куда бы я не смотрел, и везде - дрожащая амальгама, жуткие двойники в разных одеждах, хватающие за руки, зовущие за собой.
Господи, да и хуй с ними, бог с ними.
Мы с тобой дрожали в трясущемся кузове разве для того чтобы теперь тыкаться в чужие руки носом как котенок?
Вероятно, не для этого, но тогда встает новый вопрос - зачем же?
Тут выставлено какое-то неправильное время, я все время думаю, что же я делал после того как навыплескивался? Меж тем сейчас 2 ам, посмотрим же сколько будет по публикации.
Писать отвратительно, в то же время масштаб, соотношение немых ночей к плодотворным не устроил бы не то что краеведа, даже политика.
Склонив голову, я прошу у матери разрешения притащить домой из подъезда еще один полумертвый ядовитый цветок. Один у меня уже есть, теперь и вторая пальма с ссыхающимися листами мозолит мне глаза. И если у меня уже двое знакомых брошенных растений, то сколько таких зверей?
Брошенных мопсов, сиамов, собачек, кошечек,
Людей?
Смерть держит нас за руку и ведет с самого рождения, но когда она наконец отпускает нас, когда говорит: "дальше-сам!",
Тогда-то и начинается то, чего мы привыкли бояться, и чему нас с пеленок учат мудрые мертвые руки нашей второй матери.
И мы в ужасе отрываемся от нее, не понимая, что вся жизнь и была большой дружбой со смертью.
Ненавижу словосочетание "четверг - рыбный день". Я вообще и рыбу-то не очень люблю, может дело в этом. Когда я вырасту, у меня обязательно будет свой календарь дней недели. Там обязательно будет день луны (я склоняюсь к субботе) и день женщины. День войны и день прощения. День огня и день кости.
И день одиночества.